Лаки

Я не хочу этого делать. Не сегодня. Не после самой блаженной, чертовски идеальной недели в моей жизни. Не после того, как весь мой мир перевернулся, а я проснулся с Уиллоу в объятиях. А потом снова — на следующую ночь. И каждый последующий день был идеальным с тех пор, как женщина, которую я ждал всю свою чёртову жизнь, объявила, что я принадлежу ей.

Но Виена не отстаёт. Мой менеджер рвёт и мечет из-за того, что я не «кормлю алгоритм». А комментарии под моими последними видео становятся всё подозрительнее:

«Почему так мало загрузок? И почему @valetarot прекратила серию про Сейнт Шейда?»

Они определённо заметили совпадение по времени.

Так что вот я здесь: монтирую эту чёртову конструкцию в гостиной, ставлю штатив, надеваю маску Сейнт Шейда и нажимаю «запись».

В комнате тихо, когда я забираюсь в шёлковые полотна. Неоновое сияние Вегаса просачивается сквозь стеклянные стены, пока я вишу вниз головой — мой пресс напряжён, колода карт наготове.

Тасую. Щёлк! Карты разлетаются в воздухе, но лишь на мгновение. Другая моя рука ловко выхватывает одну из общей кучи. Дама. Остальные так и не достигают пола, исчезают прямо в воздухе.

Дым. Ловкость рук. Зеркала. Комментарии взорвутся, все будут ломать голову, как это сделано.

Отпускаю ноги и вишу под потолком, держась за шёлк всего одной рукой. Затем будто бы достаю серебряную монету изо рта и позволяю ей скатиться по груди. Она исчезает в поясе моих штанов — именно этот момент заставит фанаток ставить видео на повтор и строчить похотливые комментарии.

Не хочу делать это прямо сейчас.

Но потом я представляю Уиллоу. Как она потом смотрит видео, закатывает глаза и бормочет: «Ну и дурак же ты», а сама втайне ухмыляется. И внезапно мои движения становятся чётче. Артистизм возвращается, облегая меня, словно перчатка.

Я веером раскладываю оставшиеся карты, а затем щёлкаю пальцами, и они вспыхивают искрами. Подтягиваюсь вверх и выполняю переворот в шёлковых полотнах. Мышцы горят от напряжения. А после иду на рискованный спуск. Приземляюсь на колени, широко их расставив, теперь я ближе к камере. Я знаю, чего хотят зрители… и что заметит она.

Задеваю большим пальцем нижнюю часть маски и приподнимаю её. Улыбаюсь. Делаю быстрый, дерзкий и самоуверенный жест — провожу языком по зубам, — прежде чем маска снова встаёт на место.

Видео заканчивается.

Я поднимаюсь на ноги, слегка задыхаясь. Тело пульсирует от адреналина, но не из-за трюка. Из-за мысли о том, что Уиллоу увидит всё, что я сейчас сделал.

Убираю всё на место: шёлковые полотна, карты, зеркала, дымовую машину, освещение. У меня в шкафу гостевой спальни собрана чуть ли не целая сценическая установка. Наконец достаю Шляпку из клетки, прижимаю мою маленькую принцессу к груди и плюхаюсь на диван, держа в другой руке телефон. Быстро монтирую только что записанное видео, обрезаю кадры, накладываю трек, добавляю подпись:

«Всё дело в Даме».

Это про карту, которую я выхватил. Но Уиллоу поймёт, что всё дело в ней. В моей королеве — Кошечке с Кинжалами.

Нажимаю «опубликовать». Ну вот. Это должно успокоить публику и отвязать её от меня на пару дней. Надо будет сказать Бьянке, чтобы сняла какие-нибудь кадры на завтрашнем шоу. Там не так много демонстрации торса без рубашки, как того жаждут дикие фанатки, но, по крайней мере, мне не придётся прилагать все эти дополнительные усилия.

— Теперь только мамочка имеет право видеть мою голую кожу, — ласково шепчу я кролику, почёсывая её за щёчками. Её носик подрагивает, а глаза моргают так, будто она в самом деле меня слушает. — По крайней мере, если бы у меня был выбор.

Шляпка забирается мне на грудь и легонько толкается пушистой головкой в подбородок. Может, я и знаком с этим комочком пуха всего неделю, но она уже стала моей любимицей — вторым лучшим событием в моей жизни.

Поцеловав Шляпку, я возвращаю её в чересчур просторное жилище. На мгновение я задумываюсь, не взять ли её с собой, но… кто в здравом уме потащит домашнего кролика на ужин в честь Дня благодарения, да ещё и на знакомство с семьёй своей девушки?

Я, может, и немного с причудами, но это было бы чересчур странно, даже для меня.

Иду в гардеробную и по пути убираю телефон на столешницу в ванной. Окидываю взглядом одежду на вешалках, размышляя, что же надеть сегодня вечером. В итоге выбираю чёрную рубашку на пуговицах и закатываю рукава до локтей.

Едва я успеваю натянуть джинсы, как экран телефона загорается и раздаётся сигнал уведомления.

У меня настроено только одно уведомление. Двумя широкими шагами я подхожу к столешнице и хватаю телефон.

@valetarot:

«Спорим, ты можешь заставить исчезнуть что-нибудь ещё так же ловко, как те карты? Бюстгальтер?»

Улыбка появляется мгновенно. Я отправлюсь на этот ужин с видом настоящего безумца.

Мне, конечно, не стоило бы так бурно реагировать на одну строчку сообщения. Но, чёрт возьми, «как насчёт хлопка и косточек от бюстгальтера»? Я могу сгореть от нетерпения ещё до того, как доберусь до её входной двери.

Снова смотрю в зеркало и поправляю воротник, будто это сейчас имеет какое-то значение. По правде говоря, я понятия не имею, что принято надевать на знакомство с семьёй. Я никогда этого не делал. Ни разу. Даже близко к такому не был.

Большинство парней боятся подобных ситуаций, им кажется, что семья будет их допрашивать с пристрастием. Я же… я наполовину ожидаю расстрельной команды. Или того, что меня заставят принести кровавую клятву. А может, и то и другое. Желудок сводит судорогой. Я дрался с мужиками вдвое крупнее себя, инсценировал собственную смерть, стоял лицом к лицу с главами мафии. Но сегодняшний вечер… он кажется куда серьёзнее.

Потому что это — ради неё.

И ещё потому, что я десятки раз видел этот дом снаружи, парковался в квартале рядом, смотрел на свет в окнах и гадал, каково это — быть частью мира, что скрывается за этими стенами. А теперь я вот-вот войду через парадную дверь.

Телефон вибрирует. Под постом в ТикТоке сыплются уведомления, я даже не проверяю их. Важен лишь один комментарий, и я его уже выучил наизусть. Сую устройство в задний карман и бросаю последний взгляд в зеркало. Выгляжу прилично. Как обычно. Но, чёрт, улыбка у меня какая-то безумная.

— Успокойся уже, ради всего святого, — бормочу я своему отражению.

Отражение меня не слушает. Оно просто смотрит на меня так, будто знает, насколько я пропал.

Беру тыквенный пирог, который приготовил сам, и направляюсь к машине. Да, я испёк тыквенный пирог. С нуля. И даже не добавил в него протеинового порошка. Давненько я не готовил ничего, что не было бы рассчитано исключительно на поддержание этой машины под названием «моё тело», — но готовить я умею. Если и есть момент, чтобы это доказать, то День благодарения подходит как нельзя лучше.

Дорога до её дома занимает всего несколько минут, но за это время сердце успевает устроить мне полноценную тренировку. Надеюсь, я не буду насквозь мокрым от пота, когда припаркуюсь у обочины и выберусь из машины. Иду по дорожке и думаю: что, чёрт возьми, со мной не так? С каких пор я теряю самообладание? Каждую ночь я выступаю перед тысячами людей, но знакомство с семьёй моей девушки… и я вот-вот рассыплюсь на части.

Но стоит мне ступить на крыльцо, как дверь открывается — и внезапно я снова могу дышать.

Уиллоу стоит на пороге так, будто всю жизнь ждала лишь того момента, чтобы вышибить дух из меня. Её улыбка дикая и яркая, подводка для глаз острая, словно лезвие, а голубые глаза сияют ярче огней Лас-Вегаса за её спиной. Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, она набрасывается на меня, вцепляется руками в рубашку и притягивает к себе для поцелуя. Она едва не выбивает пирог из моих рук.

Всё моё тело напрягается. Разум останавливается. Дыхание замирает. Всё, что крутилось в голове с того дня, как я инсценировал собственную смерть, просто… встаёт на место.

На вкус она — как чай и опасность, как хаос, замаскированный под уют. Её губы мягкие, но в поцелуе есть остриё, будто она напоминает мне, что она небезопасна, и я небезопасен, но каким-то образом вместе мы — целое. Она — гравитация. Моя ось. Мой истинный север. Впервые за много лет я чувствую, что привязан к чему-то большему, а не просто выживаю.

Когда она отстраняется, я понимаю, что свободной рукой вцепился в её талию так, будто если отпущу, разлечусь на куски. Она тихо смеётся мне в губы, и этот звук будто сшивает меня заново.

— Я скучала по тебе, — признаётся она.

— Прошло всего полтора дня, — поддразниваю я её, хотя и сам ощутил каждую минуту разлуки.

— Не напоминай. Заходи, — говорит она, дёргая меня за рукав, будто уже считает меня своим. Потому что так и есть.

Я переступаю порог и не знаю, куда смотреть.

Снаружи я видел этот дом много раз, да. Но реальность одновременно и оправдывает, и опровергает все мои ожидания.

В воздухе пахнет пчелиным воском и шалфеем, дымом и чем-то сладким. На подоконниках теснятся растения в разномастных горшках, какие-то пышут здоровьем, другие еле живы, но упорно цепляются за жизнь. На полках стоят скопления кристаллов, на покосившемся книжном шкафу выстроились банки с травами, этикетки на них нацарапаны чернилами. Колоды таро и оракулов разбросаны по кофейному столику, словно незавершённые разговоры. В одном углу стоит статуэтка чёрного кота, а в другом — стопка обуви образует нечто, что, я на девяносто процентов уверен, является алтарём хаоса.

Это не должно иметь смысла. Но имеет. Дом живой. Беспорядочный, колдовской, с острыми углами. Он — это она.

Я провёл годы в пентхаусе из стекла и тишины, крепости, созданной, чтобы спрятать меня. Но этот дом гудит. Будто дышит. Будто приветствует меня.

Уиллоу сияет, глядя на меня, злобно и тепло, будто знает, что я впервые вижу её мир целиком.

— Не смотри так, — поддразнивает она, затаскивая меня глубже в дом. — Чего ты ожидал?

Я качаю головой, всё ещё ошеломлённый, всё ещё прикованный к земле вкусом её поцелуя. Там, на полке, я замечаю нечто, подозрительно напоминающее человеческую бедренную кость.

— Вот это, — бормочу я. — Именно это.

— Сюда, — Уиллоу тянет меня через гостиную, и краем глаза я ловлю какое-то движение в столовой.

Первой появляется Айрис. Она выходит из кухни с кастрюлей в руках. На ней строгие чёрные брюки, белая блузка и стрижка-каре — такая чёткая, что, кажется, могла бы рассечь воздух. Она ставит кастрюлю на стол, поворачивается ко мне, и её глаза сужаются в оценивающем взгляде — от этого я чувствую себя так, будто меня сейчас подвергнут перекрёстному допросу.

— Лаки, — произносит она. Не Кейд, не Шейд — моё настоящее имя. И это немного пугает. Не только Уиллоу знает мою настоящую, опасную личность. Теперь ещё и кто-то другой. Кто-то, кого я не знаю.

Айрис протягивает руку. Рукопожатие твёрдое, ладонь прохладная, а выражение лица не меняется ни на секунду.

— Айрис, — отвечаю я, и мой голос чуть не срывается. Я беру себя в руки и выдавливаю улыбку. — Очень рад с тобой познакомиться.

Внезапно в комнату влетает Опал, босиком. На ней льняная юбка, низко сидящая на бёдрах, и крошечный хлопковый топ, оставляющий очень мало простора для воображения. Создаётся впечатление, что эта женщина вообще носит одежду только из соображений приличия. Она резко контрастирует с сёстрами, у неё очень светлые волосы до самой талии, а улыбка сияет, словно живое воплощение блёсток.

— Мальчик! — восклицает она и, прежде чем я успеваю сообразить, обнимает меня.

Я замираю от неожиданности. От неё пахнет благовониями и сахаром. Мои руки на мгновение зависают в воздухе, а потом я всё-таки отвечаю на объятие.

— Ты выше, чем я думала, — говорит она, отступая, чтобы оглядеть меня с ног до головы так, будто выбирает лошадь на аукционе. — Хороший. Крепкий. Уиллоу нужен крепкий.

Я отрывисто смеюсь.

— Э-э, спасибо? — неуверенно отвечаю я. — По крайней мере, с этим у меня всё в порядке.

Уиллоу стонет. Айрис зажимает переносицу пальцами.

Мой взгляд невольно опускается вниз — что-то привлекает внимание. Из коридора появляется пухлый серый кот. Он ступает медленно, неторопливо. Его зелёные глаза не мигая смотрят прямо на меня. Кот останавливается в двух футах от меня, садится — просто садится — и продолжает пристально смотреть. Прямо на меня.

Волосы у меня на затылке встают дыбом. Меня оценивали мафиози, полицейские, люди, которым платили, чтобы меня убить. Но никогда прежде я не чувствовал себя настолько осуждаемым, как под этим нечестивым взглядом кота.

— Э-э, — бормочу я, неловко переминаясь под этим взором. — Привет?

Кот даже не моргает.

Опал ухмыляется так, будто наступило Рождество.

— О, не нервничай! Она просто проверяет, достаточно ли ты хорош для Уиллоу. Это бабушка.

Я моргаю.

— Что, прости?

— Бабушка, — Опал небрежно машет рукой в сторону кошки, словно это общеизвестная истина. — Наша бабушка. Переродившаяся. В кошачьем обличье. Однажды она просто зашла сюда и больше не уходила.

Уиллоу засовывает руки в задние карманы и смотрит на серого зверя.

— У неё тот же характер. Требовательная, властная, умнее всех нас вместе взятых. Она спит только на том одеяле, которое бабушка сшила, когда мне было семь. Отказывается есть рыбу, прямо как бабушка. Каким-то образом у неё аллергия на молоко, тоже как у бабушки. И рычит она точно так же.

— Она появилась ровно через год после того, как бабушка ушла из жизни, — добавляет Опал непринуждённо. — И угадай, сколько лет, по словам ветеринара, ей было на тот момент? Один.

Кошка взмахивает хвостом, встаёт и — медленно, нарочито — трётся о мою ногу. Одобрение получено? Пульс у меня учащается.

Опал хлопает в ладоши:

— Видишь? Ты ей понравился! Бабушка всегда всё понимает. Ох! — она приседает, обращаясь к коту с благоговением: — Бабушка, это парень Уиллоу. Лаки.

Я моргаю. Раз. Два. Пять раз:

— Ты только что… познакомила меня с кошкой?

— С бабушкой, — невозмутимо поправляет Уиллоу.

Я бросаю взгляд на Айрис в поисках здравого смысла. Она встречается со мной глазами, лицо абсолютно бесстрастное, затем выгибает бровь в безмолвном: «Да, они безумны, но обе искренне в это верят».

Я давясь смехом, провожу рукой по подбородку. Эта семья с приветом. И, кажется, я уже в восторге.

— Простите, бабушка, — извиняюсь я, чтобы сохранить расположение кошки. — Очень рад с вами познакомиться.

— Может, поедим? — тут же предлагает Опал, резко меняя тему разговора. В её голосе вечный энтузиазм.

Стол накрыт совсем не так, как я представлял себе ужин в честь Дня благодарения. Удивлён ли я? Ни капли. Всё выглядит так, будто его накрывали три человека, которые заранее не договаривались о меню. Что, судя по всему, именно так и было.

Уиллоу приготовила запечённую курицу с травами и лимоном, а ещё стручковую фасоль с подпалинами, от которой пахнет чесноком. Дальше вклад Айрис: рагу из грибов и… одуванчика? Корней одуванчика. Пахнет так, будто лесной покров перелили в жидкую форму. Наверняка невероятно полезно, в конце концов, у Айрис своя аптека. Но мой желудок уже бунтует. А затем миска хаоса от Опал: киноа, дольки цитрусовых, семечки подсолнуха и… это что, мини-зефирки? Просто плавают там, будто так и надо?

— Так, предупреждаю сразу, мы не особо отмечаем День благодарения, — говорит Опал, заправляя прядь волос за ухо. — Вместо этого мы празднуем что-то вроде позднего Мабона. Это языческий праздник урожая, посвящённый благодарности и равновесию, мы благодарим Землю за всё, что она нам дала. Просто отмечаем его сегодня, потому что… ну, все остальные уже готовят еду и делают вид, что благодарны, так что это просто логично. Каждая из нас готовит то, что любит, и мы едим, пока вселенная снова не обретёт равновесие.

Я улыбаюсь. Именно этого я и ожидал от сестёр Вейл. В них нет ни капли традиционности.

— Мне нравится, — искренне говорю я.

— Приступаем! — сияет Опал.

Ни одна из сестёр не медлит с накладыванием еды, так что и я не отстаю. У меня текут слюнки от курицы Уиллоу. Но когда я накладываю рядом горку месива от Опал, это кажется кулинарным преступлением. Зачерпывая ложкой суп Айрис в тарелку, я задаюсь вопросом: не начнёт ли меня потом «штырить»?

Начинаю с самого безопасного. Вилкой отправляю в рот кусок курицы. Кулинарное мастерство Уиллоу спасает меня от немедленного разочарования: мясо нежное, сочное, идеальное.

— Это… потрясающе, — говорю я ей и это правда.

Её улыбка могла бы освещать Лас-Вегас целый год.

— Это рецепт мамы. Она любила готовить. Но, кажется, я была единственной, кто внимательно слушал, когда она нас учила.

Потрясающе. Мои худшие опасения подтвердились. Остальная часть сегодняшнего ужина вполне может вызвать у меня флешбэки от «смузи сатаны» из клиники Феникса.

— Можно спросить? — произношу я вместо того, чтобы паниковать из-за грядущих гастрономических испытаний. — Что случилось с вашей мамой? Ты никогда особо не говорила о ней.

Каждая из сестёр Вейл переглядывается, и атмосфера в комнате мгновенно меняется. Они не то чтобы ощетинились из-за моего вопроса, но на лицах у всех разом появляется защитная маска.

— Мама оберегала нас после того, как спасла от кое-чего, — говорит Уиллоу, наконец встречаясь со мной взглядом. — Она сказала, что больше никогда не позволит никому воспользоваться ею или нами.

— В последний год старшей школы, — подхватывает Опал, — я всё время видела какую-то тень за окном своей спальни. Сначала я думала, что призвала какого-то злого духа, вызвала что-то, чего не хотела. Но это был мужчина.

Чёрт.

Я откладываю вилку, до меня доходит, что история будет мрачной и тяжёлой.

— Мама в конце концов поймала этого типа, — продолжает Айрис. Она смотрит на стол и сглатывает. — Он буквально подглядывал в окно Опал. Мама схватила лопату, которая стояла у стены дома, и дала ему отпор.

Лицо Опал бледнеет — впервые с момента нашей встречи она выглядит по-настоящему серьёзной.

— Мама избила его почти до смерти, — говорит Опал и закусывает нижнюю губу, стараясь сдержать эмоции. — В этот момент мимо проезжала полиция. Они скрутили её, надели наручники. Её приговорили к двум годам тюрьмы за нанесение телесных повреждений.

— Даже несмотря на то, что этот подонок шпионил за несовершеннолетней? — рычу я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Этому типу дали три месяца, — холодно бросает Опал. — Но он не отсидел ни дня. Всё это время он провёл в больнице — операция за операцией, чтобы исправить то, что сделала мама.

Где-то в глубине души мне кажется, что я должен был догадаться, что именно так всё и было с их мамой. Это каким-то образом всё объясняет.

— Мама пробыла в тюрьме всего четыре месяца, когда у неё случился инсульт, — завершает рассказ Уиллоу так, как не должно заканчиваться ничего подобного. — Учитывая, где она находилась, помощь оказали слишком поздно. Она умерла по дороге в больницу.

— Это было четыре года назад, — добавляет Опал просто, констатируя факт.

— Мне очень жаль, — говорю я и кладу руку на колено Уиллоу под столом. — Всё это ужасно несправедливо.

— Да, — подтверждает Уиллоу сдержанно. — К сожалению, жизнь не всегда бывает справедлива.

Между нами проскакивает что-то невысказанное. Вот почему иногда приходится брать правосудие в свои руки — как это делает Уиллоу.

— Хватит грустить, — тут же оживляется Опал. — Сегодня должен быть счастливый день. Ешьте, ребята!

Наступает момент, которого я ждал с содроганием: пора переходить к следующему блюду.

Я зачерпываю ложку рагу Айрис. На вкус оно напоминает облизывание покрытого мхом надгробия: горькое, землистое, с лекарственным привкусом, от которого язык сворачивается. Горло пытается сжаться на полпути, но я заставляю себя проглотить, кивая так, будто только что попробовал свой любимый яичный суп.

— Интересно, — выдавливаю я.

Чёрт возьми. Почему в животе немного жжёт?

Айрис наблюдает за мной пронзительным взглядом, без всякого выражения на лице:

— Всё это из моего собственного сада. Свежий урожай. Я продаю сушёную версию на своём сайте, она всегда раскупается.

Она знает, какой у этого вкус. Абсолютно точно знает.

А потом наступает очередь творения Опал. Я зачерпываю ложку киноа, семечек и… да, зефирок — и отправляю всё это в рот, прежде чем успеваю передумать.

Текстура… сбивает с толку. Хрустящее, мягкое, кислое, сладкое. Будто жуёшь перепады настроения. Мой мозг буквально даёт сбой.

Опал наклоняется вперёд, широко раскрыв глаза:

— Ну?

Я проглатываю кусок, с трудом сглатываю и хрипло выдаю.

— Празднично.

Уиллоу пинает меня под столом. Я бросаю на неё сердитый взгляд; она прячет смех за глотком клюквенного сока.

Опал хлопает в ладоши:

— Видишь? Он понимает! Игра с текстурами — это важно.

— Я в жизни не видела, чтобы кто-то съел больше одного кусочка этого дерьма, — сухо, как пустыня, замечает Айрис.

— Я не тороплюсь, — парирую я и с энтузиазмом насаживаю на вилку ещё кусочек курицы, будто она может спасти меня от этого испытания. — Опал, кажется, я не совсем понимаю, чем ты занимаешься.

Это даст мне секунд десять передышки.

— О, я целитель рейки! — с энтузиазмом отвечает она. — Планирую открыть свою студию, но пока не накопила на депозит. Поэтому ещё работаю в магазине кристаллов на соседней улице.

— Я не очень знаком с рейкой, — признаюсь я и перемешиваю её смесь на тарелке, старательно избегая зачерпнуть ещё ложку.

— Энергетическое целительство, — говорит она так, будто это очевидно и я должен был это знать. — Я как-нибудь проведу для тебя сеанс. У тебя довольно хорошая энергия, но в прошлом у тебя кое-что накопилось, — она многозначительно выгибает бровь.

Я перевожу взгляд на Уиллоу, и у меня буквально отвисает челюсть:

— Как…

Уиллоу ухмыляется.

— Она просто знает.

На середине ужина я замечаю, что Айрис внимательно наблюдает за мной, пока я с трудом проглатываю очередную ложку её рагу. Её губы дёргаются, почти похоже на улыбку.

К моменту, когда ужин заканчивается и тарелки оказываются вычищены до блеска, мой желудок чувствует себя как неудавшийся научный эксперимент. Но я выжил.

Опал откидывается на спинку стула и смотрит на меня с притворной серьёзностью.

— У тебя, должно быть, железный желудок. Я никогда не видела, чтобы кто-то съел столько моего «киноа-волшебства».

— Ну, это было… вкусно? — вру я. Ври убедительнее, болван.

— Я-то его обожаю, но обычно никто не разделяет со мной это удовольствие, — с ухмылкой говорит она и бросает взгляд на Айрис. — А как тебе «суп печали»?

Я моргаю, сбитый с толку.

— Постойте. Вы что… не всерьёз отнеслись к ужину?

Уиллоу разражается смехом. Айрис наконец позволяет себе усмешку. Опал ухмыляется так, будто только что провернула идеальное ограбление.

— О, мы были вполне серьёзны, — спокойно говорит Айрис. — Этот суп — моё фирменное блюдо. Но его пробуют только клиенты. А Опал сама придумала свой особый рецепт. Мы просто… удивлены, что ты выдержал всё это.

Опал подмигивает:

— Тест пройден.

Я роняю вилку и стону.

— Вы что, проверяли меня?

— Конечно проверяли, — говорит Уиллоу, и её глаза сверкают. Она берёт меня за руку под столом. — И ты прошёл тест. С отличием.

— Ох, вы все за это ответите, — смеюсь я отрывисто. — Когда-нибудь я отплачу вам той же монетой, и ваши желудки к этому не будут готовы.

— Жду с нетерпением, — с улыбкой отвечает Опал. — Я не боюсь маленьких приключений.

— Это заметно, — парирую я, кивая на тарелку, которая всё ещё на восемьдесят процентов заполнена.

Но боль в желудке уже не имеет значения. То, как Уиллоу смотрит на меня — мягко, с гордостью, будто я здесь на своём месте, — делает каждый проглоченный кусок стоящим того.

И, слава богу, я принёс пирог. Небо за окном уже давно потемнело, я нарезаю пирог, безумно гордясь своим вкладом в самый странный ужин в честь Дня благодарения, на котором мне когда-либо довелось побывать.

Когда десерт почти съеден, Айрис аккуратно откладывает вилку и складывает руки перед собой.

— Знаешь, — говорит она ровным тоном, в котором, однако, слышится что-то более мягкое, — я не помню, когда Уиллоу в последний раз так улыбалась.

У меня внутри всё переворачивается. Уиллоу крепче сжимает мою руку под столом, но не смотрит на меня. Она смотрит на сестру — спокойно, будто эти слова легли на неё тяжёлым грузом.

Опал наклоняется вперёд, подпирает подбородок руками и добавляет:

— Она по-другому смеётся рядом с тобой. По-настоящему, — она широко и без тени стыда ухмыляется. — Не тем жутким ведьминским хохотом, которым она обычно запугивает людей.

— Опал… — предостерегающе произносит Уиллоу, и её щёки заливает румянец.

Но Айрис не собирается отступать.

— Это правда. Она стала легче. Счастливее. Даже бабушка не тревожится за Уиллоу. — Её взгляд скользит к кошке, дремлющей на своём одеяле.

Я смотрю на Уиллоу, на румянец на её щеках, на то, как она опускает голову, но не спорит. В груди у меня возникает странное чувство — одновременно болезненное и сладкое.

— Я и дальше буду стараться изо всех сил, — говорю я, вкладывая в эти слова всю душу. — Рад слышать, что это взаимно. Потому что Уиллоу — лучшее, что случилось со мной. За всю жизнь.

— Ой, — восторженно вздыхает Опал. — Такое ощущение, будто сами Мойры вас свели.

— Опал, — стонет Айрис и бросает на неё выразительный взгляд.

Где-то посреди хаоса семейства Вейл — недоеденные тарелки, напевающая Опал, Айрис, попивающая клюквенный сок с видом королевы, наши с Уиллоу сплетённые пальцы — я вдруг осознаю, что чувствую себя… комфортно.

Это похоже на… семью. И, может, я тороплю события, думая так, но это правда. Да, здесь всё немного беспорядочно, слегка с приветом, но зато по-настоящему. И теперь они втягивают меня в свой круг, пусть даже сначала им пришлось меня проверить.

Айрис ловит мой взгляд, будто точно знает, куда унеслись мои мысли. Её выражение лица почти незаметно смягчается.

— Ты справился, — просто говорит она. — Я знаю, мы странная компания.

Опал сияет:

— Он теперь официально часть ковена!

Уиллоу бросает на сестру выразительный взгляд.

— Эй, не спугни его.

Но я не напуган. Даже близко нет. Впервые за много лет я сижу за столом с людьми, рядом с которыми чувствую себя как дома, и мне не нужно притворяться кем-то другим.

— Пойдём, — говорит Уиллоу, встаёт и берёт меня за руку, подтягивая на ноги. Мы забираем тарелки и ставим их в посудомоечную машину. Затем Уиллоу ведёт меня к двери, ведущей из гостиной. Я знаю, что это её спальня, ещё до того, как она открывает дверь. Я наблюдал за ней достаточно долго и точно знаю, где в доме находится её комната.

В спальне Уиллоу пахнет так же, как и она сама: дым и чай, резкие чернила и что-то дикое. Я переступаю порог и будто оказываюсь прямо в голове Уиллоу: захламлённо, по-ведьмински, живо. На комоде теснятся свечи, стопки книг угрожают обрушиться лавиной, в блюдце наполовину сгоревшие благовония, карты таро разбросаны так, будто прервали какой-то расклад.

Я любопытный — ничего не могу с собой поделать. Взглядом обшариваю всю комнату. Её одежда аккуратно развешена, в углу корзина с наполовину заполненным бельём. Из неё торчат поношенные трусики, и я подавляю порыв схватить их и спрятать в карман. Из соображений самосохранения я перевожу взгляд на другую сторону комнаты и останавливаюсь на её письменном столе. Повсюду бумаги: имена, даты, распечатанные из интернета вырезки. Имя «Феникс Марроу» обведено кружком и подчёркнуто.

Желудок сводит узлом. Я не могу забыл. Он не просто лидер культа с кучей денег. Он — её цель.

Уиллоу замечает, куда я смотрю, и не извиняется за это. Она пересекает комнату, выдёргивает один лист и кладёт его сверху.

— Я уже несколько недель пытаюсь выяснить его домашний адрес, — её голос звучит напряжённо. Решительно. — Думаю, он купил участок на имя какой-то другой компании. Он слишком хорошо защищён. Слишком осторожен. К каждой женщине, к которой он прикасается, он подходит так, чтобы никто не смог подобраться достаточно близко и приоткрыть завесу тайны.

Я подхожу ближе, вчитываясь в заметки: ретриты, клиники, гала-ужины. Всё это окружено телохранителями и последователями, готовыми за него умереть.

— Есть ретрит для пар, — говорю я, опускаясь в её кресло. — Четыре дня в пустыне. В какой-то момент это даст нам окно возможностей, — факт, что участие стоит сорок тысяч, я оставляю при себе.

Она качает головой, на её лице раздражение и лёгкая обречённость.

— Он знает меня. Знает, что я за ним охочусь. Он учует меня ещё до закусок.

Мне ненавистно, что она права. В животе борются облегчение и разочарование. Облегчение — потому что я не хочу, чтобы она была рядом с этим монстром. Разочарование — потому что охота ещё не окончена.

— Тогда найдём другой способ, — говорю я, наклоняясь вперёд. Мой голос звучит жёстче, мрачнее, чем я планировал: — Он не неуязвим. Не для тебя, и тем более не тогда, когда я тебя прикрываю

Её взгляд не отрывается от моего. Она не отшатывается от моей резкости, отвечает тем же:

— Ты правда не против? Того, что я иду за ним? Что я его убью?

Слово повисает между нами. Убить. Не метафора. Не угроза. Намерение.

Я медленно киваю.

— Я знаю, что он творит. Кто-то должен его остановить. Ты его остановишь, Уиллоу. Как бы то ни было. А я буду рядом. Прикрою тебя, как нужно. Уберу следы. Заставлю всё исчезнуть. Сожгу всю клинику дотла, если придётся.

Что-то смягчается в её глазах, но не по-доброму, а понимающе. Будто я не просто произношу слова, она верит, что я говорю искренне. Потому что так и есть.

Она берет меня за руку, и ее пальцы сжимаются, словно в знак обещания.

— Ты сумасшедший.

— Да, — шепчу я, отвечая на пожатие. — Но я твой сумасшедший.

На мгновение остаётся только гул кондиционера и тихое биение наших двойных одержимостей: её — жаждой справедливости, моей — жаждой быть рядом с ней.

И тут я понимаю, что у Феникса Марроу нет ни единого чёртова шанса.

— Ладно, Лаки, хватит на сегодня разговоров про убийства.

Я снимаю ботинки и следую за ней в постель. Она прижимается ко мне так, будто была создана, чтобы здесь находиться: голова у меня на груди, волосы щекочут подбородок, рука собственнически лежит на моей спине.

Для парня, который годами спал в одиночестве, это кажется чем-то запредельным. Слишком хорошо. Слишком много.

— Ты сегодня отлично справился, — бормочет она приглушённо.

Я усмехаюсь.

— Выжил после кулинарного посвящения от твоих сестёр?

— Не сбежал, когда мы познакомили тебя с бабушкой, — фыркает она.

Я улыбаюсь, уткнувшись в её волосы.

— До сих пор не до конца понимаю, что думать о кошке-реинкарнации, которая смотрит мне прямо в душу, но… да. Мне очень нравятся твои сёстры. Очень.

Она тихо, сонно смеётся, приподнимает подбородок и смотрит на меня:

— Ты нашёл с ними общий язык. Это о чём-то да говорит.

Я целую её в лоб, это всего лишь лёгкое прикосновение, но оно ощущается как клятва:

— Они хорошие люди. Громкие. Немного пугающие. Но хорошие.

Она издаёт тихое мычание и лишь крепче прижимается ко мне.

Мы лежим так, наслаждаясь моментом. Сквозь шторы пробиваются слабые отблески уличных фонарей, её рука лениво рисует узоры у меня на рёбрах. Это одновременно успокаивает, сводит с ума и возвращает к реальности.

— Ты опасен, Лаки, — шепчет она. — Не из-за того, что ты можешь сделать. А из-за того, насколько безопасно я себя чувствую прямо сейчас.

Эти слова пронзают меня насквозь, но в самом лучшем смысле.

Я обхватываю её щёку ладонью, большим пальцем провожу по линии подбородка.

— Позволь мне и дальше быть для тебя таким опасным.

— Да, сэр, — отвечает она.