Уиллоу

Я просыпаюсь в тепле.

В животе нет ледяной пустоты, никаких призрачных рук, сжимающих горло, никакого гнёта ужаса, заставляющего зарыться с головой под одеяло. Только тепло. Ровное биение сердца у моего уха. Медленное движение чьей-то груди вверх-вниз — моя щека лежит на ней.

Грудь Лаки.

Его руки сомкнуты вокруг меня, словно он боится, что я исчезну во сне. От него пахнет нероли, кедром и чем-то едва уловимо дымным, и всё моё тело вибрирует от осознания: я не одна.

Это самый лучший сон с подростковых лет. А может, вообще за всю жизнь.

Сначала я не решаюсь пошевелиться. Просто лежу, позволяя себе впитывать это ощущение. Его тело крепкое, надёжное, словно стена, защищающая от хаоса. По идее, я должна чувствовать себя в ловушке, но вместо этого… я чувствую себя в безопасности.

Чуть-чуть приподнимаю голову, чтобы взглянуть на него. Лицо Лаки во сне мягче, лишённое теней и сарказма. Ресницы несправедливо длинные, губы расслаблены — не искривлены в одной из тех опасных ухмылок. Он прекрасен так, что у меня сжимается грудь.

Прошлой ночью он снял перед мной маску. Бруклин. Его семья, связанная с мафией. Трупы. Органы. Цирк. Рождение Сейнт Шейда. И наконец — правда о его имени. Лаки.

Неудивительно, что он не вздрогнул, когда Дасти сдёрнул брезент. Он вырос с мешками для трупов и с деньгами, пропитанными кровью. И вместо того, чтобы утонуть в этом, он выцарапал себе путь наверх, пересоздал себя во что-то, способное выжить. Во что-то ослепительное.

Что-то моё.

Мысль дикая, опасная, безумная. Но когда я смотрю на него, когда вспоминаю каждое сказанное им слово, каждую клятву в его глазах, когда я рассказала ему свою собственную уродливую правду, — я понимаю, что это по-настоящему.

Он мне не просто нравится. Возможно, я влюбляюсь в него.

Мне следовало бы испугаться этого. Но вместо страха я чувствую, будто стою на солнце после долгих лет во тьме.

Я наклоняюсь ближе, настолько, что ощущаю призрачное дыхание на своих губах. Сердце бешено колотится, вся забава куда-то испарилась. Я просто хочу ощутить его вкус.

И целую его.

Сначала поцелуй нежный. Его губы подрагивают под моими, словно его сон превращается во что-то непристойное. Я улыбаюсь, прижавшись к его рту, уже представляя, какие самодовольные шутки брошу, когда он…

Лаки резко просыпается, будто я ударила его электрошокером.

— Какого хера?! — всё его тело дёргается, он отшатывается от меня, размахивая рукой. Он чуть не сбрасывает меня с кровати. Но мы спутались в объятиях, так что моя нога застряла между его ног, а его колено врезается мне в промежность. Я хватаюсь за его предплечье изо всех сил, чтобы он не столкнул меня к тумбочке.

— Успокойся, — шиплю я, наполовину смеясь, наполовину цепляясь за жизнь. — Это всего лишь я, а не киллер.

Его глаза широко раскрыты, в тусклом свете в них горит зелёное пламя.

— Чёрт возьми, Уиллоу… — он буквально прижимает руку к сердцу, словно я вызвала у него сердечный приступ. — Я никогда не просыпался с людьми в своей постели. Ты напугала меня до чёртиков.

Но я едва слышу его слова, потому что именно в этот момент чувствую...

Прижатое к моей ноге, которая перекинута через его колени.

Что-то длинное. Что-то твёрдое как камень. Что-то порочное и впечатляющее.

Утренний стояк.

— И тебе доброе утро, Сейнт Шейд, — по моему лицу медленно расползается ухмылка.

Глаза Лаки становятся в два раза больше, лицо бледнеет. В ужасе он отползает к изголовью кровати и хватает подушку, пытаясь прикрыться ею.

— Чёрт возьми. Это… это не… — он задыхается, выглядя растерянным, таким я его ещё не видела. — Женщина, — рычит он, сузив глаза.

— Успокойся, тут нечего стесняться, — я уже хохочу во весь голос. — Ты только что сделал моё утро лучше. Считай это моим ежедневным раскладом Таро: «Вертикальный Рыцарь Жезлов».

Он стонет громче, проводит обеими руками по лицу и бормочет проклятия. Уши у него красные. Шея красная. Да весь он сейчас пылает.

— Я хотел приготовить тебе завтрак, но теперь… теперь я просто умру.

Я хватаюсь за подушку у него на коленях, делая вид, что хочу заглянуть. Лаки тут же хлопает рукой по подушке, перекрывая мне обзор.

— Ты стесняешься? Лаки, половина Стрипа заплатила бы за такой вид.

Он сверлит меня взглядом, но эффект портит яркий румянец.

— Ты настоящий дьявол.

— А ты, — парирую я, прикусив губу, — до ужаса сексуален, даже когда сгораешь от стыда.

— Я готовить завтрак, — объявляет он хриплым голосом, словно отдаёт военный приказ. Выскакивает из кровати, унося с собой подушку. — Объявляю перезапуск. Начинаем заново. Больше никаких… утренних происшествий.

Я ухмыляюсь, потягиваюсь в его кровати, как кошка, и футболка задирается, отчего он чуть не давится.

— Происшествий? Так мы это называем? Потому что я бы назвала это главным событием утра.

Он возмущённо тычет в меня пальцем, но тут же опускает руку — осознаёт, что демонстрирует заметную выпуклость под простынёй. Подушка почти не помогает, когда висит в добрых двадцати сантиметрах от его коленей.

— Замолчи, Вейл. Яйца. Бекон. Тост. Нормально. Мы будем вести себя нормально.

— О, милый, — я приподнимаюсь на локтях. — Мы с тобой никогда не будем нормальными.

Он лишь бормочет проклятия и направляется на кухню.

Я смотрю ему вслед, любуясь тем, как перекатываются его мышцы, и тем, насколько нелепо-домашним он выглядит в утреннем свете, льющемся через окна пентхауса. Словно Сейнт Шейд вдруг превратился в домохозяина с криминальными наклонностями.

Прочищаю горло, прежде чем ляпнуть что-нибудь глупое вроде «выходи за меня». Вместо этого выбираю:

— Можно я воспользуюсь твоим душем, пока ты творишь кулинарные чудеса?

Он оборачивается, и эта ухмылка — дьявольская, безумная — расплывается по его лицу.

— Да. Только… не накладывай заклятие на мой вафельницу, пока я тебя не вижу.

Я приподнимаю бровь.

— Вафли священны, я никогда не совершу столь гнусного поступка.

Его фырканье способно исцелить все мои плохие дни.

Душ включается с рёвом, пар за секунды заполняет стеклянную кабинку. Я встаю под струи и позволяю им бить по мне, обжигающее тепло проникает в ноющие мышцы. Убить человека — это серьёзная работа, и сегодня моё тело расплачивается за это.

Но пока я стою под горячей водой, обнажённая, всего в десяти метрах от мужчины, который возбуждает меня, как никто другой, я упираюсь руками в плитку и жду. Жду, когда привычная тяжесть вернётся в мою грудь. Когда тень Портера вновь взгромоздится на мои плечи. Когда стыд оплетёт рёбра, как всегда бывает после того, как я слишком сближаюсь с каким-либо парнем.

Но ничего не приходит.

Вместо этого… есть… свобода.

Я хмурюсь, вода струится по лицу, пар вьётся в волосах. Неужели то, что я произнесла вслух, действительно так подействовало? Вчера вечером я выложила все Лаки: про профессора, про манипуляции, про то, что я столько лет носила это в себе. И он не отшатнулся. Он не смотрел на меня как на сломленную или жалкую. Он смотрел на меня так, будто я все еще цела. Будто я стала еще сильнее.

А теперь? Я чувствую себя легче. Словно наконец опустила гроб, который тащила через каждый год, через каждые попытки построить отношения, через каждое молчание с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать.

Это не исчезло — не полностью. Исцеление не бывает таким чистым. Но впервые я могу дышать, не чувствуя, как эта тяжесть давит на меня. И это кажется чудом.

Я закрываю глаза, вода стекает по коже, и позволяю себе представить это — жизнь, в которой прикосновение Портера не преследует каждое воспоминание. Где стыд не приковывает меня к прошлому. Где я могу чего-то хотеть, не задыхаясь от вины.

Это кажется опасным. Кажется невозможным.

Но это также похоже на первый шаг, который я когда-либо делала на пути к свободе.

Когда я наконец выключаю воду и вытираюсь полотенцем, я ловлю своё отражение в запотевшем зеркале. Волосы растрёпаны и мокрые, щёки раскраснелись, глаза горят так, будто кто-то зажег спичку внутри меня.

Впервые за много лет я не выгляжу преследуемой призраками.

Я выгляжу живой.

Выйдя из ванной, за мной клубится пар. На мне чёрные джинсы, в которых я была прошлой ночью, и больше ничего, кроме бюстгальтера: когда я собираюсь надеть свою футболку обратно, замечаю на её подоле пятно крови. Чёрт возьми. Обычно я аккуратнее. Складываю её, стараясь, чтобы ни одна засохшая капля не осыпалась и не попала куда-нибудь. Оставляю на столешнице, твёрдо решив позже отправить эту футболку в великое кровавое небытие.

Лаки стоит у плиты с лопаткой в руке. Он оборачивается на звук моих босых шагов и едва не давится. Смотрит на меня, задерживается на мгновение дольше положенного, а потом он отводит глаза, челюсть его напрягается, будто он наказывает себя за то, что вообще посмотрел.

Мне стоит его подразнить. Очень хочется. Но он не произносит ни слова об этом. Вместо этого жестом указывает на стол, где уже ждут тарелки:

— Еда готова.

Я скольжу на стул и сглатываю. Сегодня утром слова даются с трудом. Он ставит тарелки и садится напротив.

Мы оба ковыряемся в еде. Тишина не гнетущая, просто… насыщенная. В голове у каждого миллион мыслей. Вопрос лишь в том, кто первым сумеет их упорядочить.

Наконец Лаки выдыхает и проводит рукой по лицу.

— Прошлая ночь, возможно, была лучшей в моей жизни.

Я моргаю, застигнутая врасплох.

— Ты имеешь в виду, когда мы тащили «буррито с трупом» к озеру Мид или тот момент, когда я чуть не слетела с катушек, рассказывая о своём испорченном либидо?

Его губы подрагивают, но он качает головой.

— Ни то ни другое. И то и другое. Всё вместе. Просто… открыться кому-то. Наконец рассказать мрачные подробности своей жизни. Чёрт, даже своё настоящее имя. И хотя бы раз не быть одному в этом пентхаусе. Такое ощущение, будто я впервые за годы могу дышать.

Его слова бьют сильнее, чем я ожидала. Потому что я знаю, каково это — дышать по-другому после того, как слишком долго что-то несёшь. Похоже, этим утром мы испытываем одинаковые ощущения.

Я прикусываю губу, глядя на нетронутый бекон.

— А что ты думаешь о том, что я тебе рассказала? О том… что я ни с кем не была с тех пор? О моей проблеме?

Его взгляд мгновенно смягчается, жёсткие черты лица исчезают. Он наклоняется вперёд, опираясь локтями на стол.

— Уиллоу, я считаю, что ты — одна из самых сильных людей, которых я когда-либо встречал. Ты что-то сделала с этим мешком дерьма. Ты не просто смирилась. Ты чертовски смелая, настолько, что это пугает. И я говорю это как человек, который своими глазами видел, как люди откусывали себе пальцы из-за долга, который не могли выплатить.

Фу. Но всё равно я фыркаю, потому что, конечно, он мог бы выразиться и по-другому.

Он продолжает ровным тоном.

— То, что ты сказала мне вчера вечером, не уменьшает моего желания. Это меня не пугает. Скорее, я хочу быть еще ближе к тебе. И если все, чего ты хочешь, — это то, что у нас уже есть: обнимать друг друга, целоваться, смеяться над моим утренним стояком, то этого достаточно. Я согласен. Я буду считать себя самым счастливым ублюдком на планете.

Слезы наворачиваются на глаза прежде, чем я успеваю их остановить. В горле жжёт. Я хватаюсь за вилку, просто чтобы было чем занять руки.

— Ты заставишь меня расплакаться над яйцами, — говорю я, и голос чуть дрожит, чёрт возьми.

Он едва заметно ухмыляется.

— Тогда я буду знать, что приготовил как надо.

Эти слова разрывают меня изнутри. Мой громкий смех вырывается наружу.

— Ладно, я оставляю тебя себе, Лаки.

Его улыбка медленная и хищная, словно я только что вручила ему весь мир.

— Я был твоим с твоего первого жадного комментария, Уиллоу. «Ужин для девушки. Не обращай внимания, я просто облизываю свой телефон».

Я давлюсь смехом:

— О, блять, ты помнишь это?

— Я все помню. — Теперь его голос звучит мягко, как бархат, но уверенно и твердо. — И я тоже хочу тебя, Уиллоу. Любую тебя. Я здесь.

Когда я протягиваю руку через стол и переплетаю свои пальцы с его, кажется, будто что-то встаёт на своё место.

Не шантаж. Не хаос.

Мы.

Я сжимаю его руку, мой голос звучит тихо, но уверенно.

— Ты понимаешь, что теперь ты со мной навсегда, да? Эти слова что-то значат. Это делает нас официальными, верно?

Он приподнимает бровь, ухмыляясь.

— Официальными?

— Официально парень и девушка, — уточняю я. — Никаких проб на роль других ведьм-убийц. У меня теперь эксклюзивный контракт, Лаки.

Его озорная и хищная улыбка вспыхивает мгновенно.

— Тогда в мелком шрифте лучше прописать, что мне полагаются неограниченные поцелуи и пожизненное право на твой сарказм.

— Договорились, — я улыбаюсь в ответ. — Подписано. Заверено.

Лаки наклоняется ближе, в его зелёных глазах видно веселье.

— Знаешь что, Кошечка с Кинжалами? Ты опоздала с этим объявлением. Я стал твоим парнем ещё в тот самый первый раз, когда помогал тебе тащить труп. Я такое не для кого попало делаю.

Я громко смеюсь и качаю головой.

— Ты сумасшедший.

— И я твой, — просто отвечает он, словно это самая очевидная истина на свете.

Слово «парень» не должно обжигать, растекаясь огнём по венам. Не должно вызывать желание перелезть через стол и целовать его до тех пор, пока я не забуду собственное имя.

Но так оно и есть.

Я смотрю, как он откидывается на спинку стула, не сводя с меня взгляда, так, будто во всём этом пентхаусе нет ничего важнее меня. Может, дело в том, как он на меня смотрит — будто я одновременно острая и мягкая. А может, в той лёгкости, что гудит под кожей после вчерашнего признания. Что бы это ни было, я действую, прежде чем успеваю всё обдумать.

Встаю из-за стола, слегка отталкиваю его стул и устраиваюсь у него на коленях.

Выражение лица Лаки одновременно настороженное и возбуждённое.

— Уиллоу…

— Просто поцелуй меня, — шепчу я и прижимаюсь к его губам.

Чувствую, как он чуть расслабляется в ответ на мою просьбу. Его руки нерешительно обнимают меня за талию, губы становятся податливее. Они приоткрываются вслед за моими, такие тёплые, манящие. Мои пальцы зарываются в его волосы. Я ощущаю, как его ладони слегка подрагивают на моих бёдрах. Он ждёт, сдерживает себя.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы прошептать:

— Ты можешь меня касаться.

Это именно то, что ему нужно. Сначала нерешительно, потом увереннее его ладони скользят вверх по моим бёдрам, медленно, почти благоговейно, пока не ложатся на изгиб талии. Его хватка твёрдая, но не сковывающая, словно он помогает мне обрести опору, а не удерживает на месте.

От этого тепла по телу пробегает дрожь.

Мне нравится ощущать его руки на талии. Нравится, какие они большие, как из-за них я кажусь себе крошечной, он почти может обхватить мою талию целиком. Нравится чувствовать себя под защитой в его объятиях. Я ощущаю, что меня берегут, лелеют, почти боготворят.

— Мне нравится, когда ты меня касаешься, — шепчу я, почти касаясь его губ.

И этих слов — того, что я открыто говорю о том, что мне приятно, — оказывается достаточно, чтобы Лаки одобрительно рычит мне в губы.

— Хорошая девочка, — тихо произносит он, и его голос звучит низко, почти у самого моего рта. — Скажи, если вдруг станет слишком.

Моё тело вспыхивает, будто он щёлкнул выключателем.

«Хорошая девочка»?

О.

О, теперь я понимаю.

Эти два коротких слова творят со мной что-то невероятное.

А его короткие указания?

О, это мне подходит.

Я льну к нему, целуя настойчивее, слегка покачиваясь и прижимаясь к нему сквозь ткань джинсов. Ощущение новое, ошеломляющее, но ровный ритм его рук помогает мне сориентироваться.

— Вот так, — шепчет он, едва касаясь моих губ своими. — Бери то, что хочешь. Ты здесь главная.

О да. Это мне подходит. Правда подходит.

Я целую его снова, все глубже, пока у меня не кружится голова. Мои руки исследуют его плечи, грудь, твердые линии мышц под кожей. Каждое прикосновение пробуждает во мне что-то дикое, то, что, как мне казалось, давно умерло.

Я никогда не чувствовала ничего подобного. Не чувствовала себя свободной, возбужденной, в безопасности. Все сразу.

Но сначала нужно пройтись, а потом уже бежать. Когда я наконец отстраняюсь, тяжело дыша, то прижимаюсь лбом к его лбу:

— Черт возьми.

Он усмехается, проводя большим пальцем по моей челюсти:

— Да. Я тоже так думаю.

Я смеюсь — смех выходит прерывистый, опьяняющий, пульс бешено стучит. Впервые это не похоже на страх. Это похоже на возможность. Словно мы что-то открыли, взломали какой-то замок.

Словно это только начало.

Внезапно телефон Лаки вибрирует на кухонном острове. Звук громкий, глубокий, настолько, что тарелка слегка дребезжит. Он стонет мне в шею, будто весь мир лично ополчился против него.

— Нет, — бормочет он приглушённо, уткнувшись в мою кожу, — я не буду отвечать. Мы заняты.

Я смеюсь, едва дыша, провожу пальцами по его волосам.

— Мы целовались над яичницей, а не спасали мир.

Он поднимает голову, в его зелёных глазах полыхает огонь.

— Поправка: ты весь мой мир, так что технически я как раз его и спасал.

Эти несколько слов ударяют меня в грудь, словно товарный поезд. «Весь мой мир». Он произнёс так, будто это простое утверждение, очевидный факт. Но после всего, что между нами было, после всех признаний, которые мы сделали друг другу, эти слова кажутся сдвигом земной оси.

Вместо того чтобы растеряться от этих слов, я просто толкаю его в плечо, давясь смехом:

— Ты невыносим.

— И я твой, — снова поддразнивает он, будто эта фраза стала его любимой репликой.

Телефон снова настойчиво вибрирует. Лаки наконец встаёт, его руки всё ещё на моих бёдрах, пока я слезаю с него. Он нехотя бредёт к кухне и хватает телефон со столешницы.

— Что? — резко бросает он.

Я улавливаю приглушённые слова на том конце провода, что-то про репетицию, тайминг, сценические сигналы. Челюсть Лаки напрягается.

— Буду там, когда смогу, — отвечает он.

— Иди, — говорю я, слегка подталкивая его, пока он держит телефон у уха.

Он возмущенно оборачивается ко мне.

— Прошу прощения?

— У тебя шоу. Целая карьера. Мир не рухнет без тебя, Лаки. Не стоит срывать всё из-за того, что сегодня утром у тебя появилась девушка.

Выражение его лица становится хищным, будто слово «девушка» только что взорвалось у него в груди.

— Повтори ещё раз.

Я моргаю.

— У тебя сегодня утром появилась девушка?

Его улыбка становится озорной, сверкают зубы. Ему всё равно, что на линии до сих пор кто-то есть. Он абсолютно бесстыден.

— Да, появилась. Скажи ещё раз, пока я не взорвался.

Я закатываю глаза, усмехаясь.

— Я твоя девушка, Сейнт Шейд.

Он рычит, кладёт телефон обратно на кухонный остров (который еще на связи), обхватывает меня за талию и целует так, будто хочет выжечь это в моей душе. Когда он наконец отстраняется, то тяжело дышит, прижимаясь лбом к моему.

— Теперь я твой. Официально. Мир может подождать.

— Мир ждать не может, — поправляю я, хотя голос чуть дрожит от того, насколько я сейчас чертовски счастлива. — И твоя команда тоже. Иди. У меня тоже есть дела.

Он снова стонет, бормочет проклятия себе под нос, но в конце концов отпускает меня.

— Ладно. Но от меня ты не избавишься. Ты обязана увидеться со мной позже. Буду через двадцать минут, — кричит он в телефон, прежде чем наконец сбросить звонок.

Я улыбаюсь и целую его в уголок губ:

— Никаких обязательств не требуется. Я и сама хочу увидеть своего парня.

Теперь это его самое любимое слово — «парень». Я вижу это по тому, как всё его тело буквально озаряется, будто я только что вручила ему солнце. Он берёт моё лицо в ладони и целует ещё раз, на этот раз мягче, почти благоговейно.

А затем, наконец, он заставляет себя оторваться и делает шаг назад, направляясь в спальню, чтобы переодеться.

— Увидимся позже, — говорю я, прикусывая нижнюю губу и делая шаг в сторону двери.

— Ты не выйдешь в таком виде, — резко бросает он, качая головой.

Я опускаю взгляд и вспоминаю, что на мне только бюстгальтер. Лаки на пять секунд скрывается в комнате и возвращается с белой футболкой. Я натягиваю её через голову и улыбаюсь, глядя, как она буквально поглощает меня — настолько она большая. Заправляю футболку спереди в джинсы, и, в общем-то, получается вполне сносно.

— Так лучше, — говорит Лаки.

— Спасибо, — с улыбкой говорю я, поднимая на него взгляд. Он протягивает мне ключи от моего грузовика и целует в губы.

— Увидимся позже, девушка моя, — произносит он с до нелепости счастливой улыбкой.

— До скорого, мой парень, — отвечаю я с лёгкой насмешкой и подмигиваю ему. Он чуть ли не растекается по полу от счастья.

Я выхожу из его квартиры и чувствую, как всё тело заливается румянцем, пока иду к лифту.

К тому моменту, как я добираюсь до своего магазина, первый клиент за день уже ждёт снаружи. Я рассыпаюсь в извинениях, и, к счастью, это постоянная посетительница — она знает, что такое поведение для меня нехарактерно. Я впускаю её внутрь, включаю свет, нахожу несколько свечей и зажигаю их, а затем очень-очень быстро набрасываю бархатную скатерть на дубовый стол, скрывая пятна крови, прежде чем она успевает их заметить.

Сразу втягиваюсь в привычный ритм: тасую карты, раскладываю пасьянсы, слушаю, как незнакомцы изливают слёзы и вопросы прямо на мой стол.

Но что-то ощущается иначе.

Обычно я ношу свою тяжесть как броню. Но сегодня… я чувствую себя легче. Словно прошлой ночью во мне открылось какое-то окно, и я больше не задыхаюсь от застоявшегося воздуха.

В перерыве между клиентами я ставлю телефон на штатив и записываю короткое видео для ТикТока. Просто я, тасую колоду под фильтром, который делает всё туманно-золотистым. Текст на экране: «Любовь не исправляет тебя. Но она напоминает, что ты не сломан». Клише, конечно, жуткое, но неважно. Я нажимаю «опубликовать», прежде чем успеваю передумать.

Телефон почти сразу вибрирует. Но это не комментарий и не лайк.

Айрис:

| Ты не пришла домой прошлой ночью. Ты в порядке?

Я усмехаюсь и печатаю в ответ:

| Всё отлично. Объясню позже.

Через две секунды пишет вторая сестра.

Опал:

| Уиллоу Вейл не пришла домой? Такого никогда не бывает! Наверное, это лююююбовь!

Я закатываю глаза, быстро стуча пальцами по экрану:

| Успокойся. Это была всего одна ночь.

Опал отвечает пятнадцатью эмодзи-сердечками и гифкой с кроликом, жующим салат, — не знаю, что это значит.

Часы пролетают в размытом потоке карт и клиентов. К счастью, день не слишком загруженный. Я завершаю последний сеанс гадания к пяти часам. Какое облегчение, когда всё наконец позади, в магазине тихо, свечи почти догорели. Я задуваю их одну за другой, собираю сумку и запираю за собой дверь.

Выйдя на ночной воздух, я коварно улыбаюсь. Потому что у меня есть план на вечер.

Сначала направляюсь домой. К счастью, ни одной из моих сестёр нет дома, так что меня не засыпают вопросами. Только кот наблюдает за мной с подозрением и тревогой.

Я обхожу дом и собираю несколько особых вещей. Долго размышляю над выбором: что важнее? Что по-настоящему дорого мне? Одну за другой я отбираю самые значимые предметы и загружаю их в грузовик, а потом возвращаюсь в дом, чтобы собрать сумку для ночёвки.

Самонадеянно?

Конечно, нет. Почему бы мне не провести ночь в доме своего парня?

От одной этой мысли на моём лице расцветает безумная улыбка.

Парень. У Уиллоу Вейл? Кто бы мог подумать, что такое вообще возможно?

Проверяя время, я быстро отправляю сообщение:

| Можно приехать, когда ты закончишь шоу?

До выхода Лаки на сцену остаётся всего десять минут. Но он отвечает почти мгновенно.

| Да! В любое время. Всегда.

Когда я читаю его слова, в животе словно взмывает рой бабочек. Я оставляю реакцию на сообщение сердечком, убираю телефон в задний карман и направляюсь обратно к грузовику.

Мне нужно заехать ещё в одно место, и это займёт какое-то время.

К тому моменту, как я заезжаю на парковку у здания, где живёт Лаки, я почти задыхаюсь от восторга. Вещей у меня столько, что сначала приходится искать тележку для багажа. Понемногу я выгружаю всё из грузовика и складываю на тележку. А потом, очень осторожно — ведь груз у меня драгоценный, — направляюсь к лифту.

Уже почти полночь, когда я звоню в дверь и улыбаюсь, как сумасшедшая.

Потому что сегодня я не просто остаюсь на ночь.

Я вношу сюда немного хаоса.

Дверь распахивается, на пороге стоит Лаки, в чёрных спортивных штанах и белой майке, волосы влажные после душа. Он широко и радостно улыбается, увидев меня, так, что я чувствую себя главным призом в конце его вечера.

А потом его взгляд опускается на тележку с вещами.

Тут есть что рассмотреть.

Сумка для ночёвки. Одеяло, свечи, кружки, кристаллы. Огромная клетка с каким-то маленьким, нервно подрагивающим обитателем внутри.

Его улыбка сменяется полнейшим недоумением:

— Что, чёрт возьми, происходит?

— Сюрприз! — весело восклицаю я и проталкиваюсь мимо него с тележкой, прежде чем он успевает решить, пускать меня или нет.

Он застывает в дверях, глядя на меня, а я везу свой бардак прямо в его безупречный, бездушный пентхаус.

Первым делом достаю одеяло из тележки и набрасываю его на спинку кожаного дивана.

— От этого места веет депрессией и желанием сбежать. Мы это исправим.

Далее — свечи. Я ставлю их на безупречную мраморную столешницу и с пафосом зажигаю одну:

— Мгновенный уют. Меньше похоже на морг, гораздо больше на сексуальный спиритический сеанс.

Лаки наконец закрывает дверь и идёт за мной, словно не может решить, смеяться ему или вызывать охрану.

— Уиллоу, что ты делаешь?

— Украшаю, — бросаю я через плечо, кладя кусок розового кварца на кофейный столик. — Твой дом — бездушная тюрьма. Ему нужна жизнь. Характер.

Я разворачиваюсь к нему, но тут же прохожу мимо, чтобы забрать дополнительный набор чайных чашек, который привезла с собой. Расставляю их в углу кухни, мысленно отмечая, что нужно будет купить чайник. Наконец, оборачиваюсь, уперев руки в бёдра.

— И что ещё важнее, нужно, чтобы дома тебя всегда ждала любовь.

Прежде чем он успевает это осознать, я наклоняюсь, открываю клетку и беру на руки клубок меха.

Глаза Лаки расширяются.

— Уиллоу… Нет…

— Да, — я решительно подхожу к нему, прижимая к груди прекрасного белого кролика, и аккуратно вкладываю зверька в его руки. — Познакомься со своим новым соседом.

Он стоит и держит кролика так, будто это живая граната, а не очаровательный клубок самого мягкого меха, какой мне только доводилось трогать.

— Ты купила мне… кролика?

— Разумеется, — я улыбаюсь озорно и с явным удовлетворением. — Потому что в этом месте нет души, а ему как раз не хватает жизни. Новой, буквальной жизни, которая будет здесь жить. К тому же это чертовски иронично, ну, знаешь, фокусник и всё такое, — я обвожу взглядом всю его фигуру, каждый прекрасный дюйм. — Так что это идеально.

— У меня никогда раньше не было питомца, — признаётся Лаки тихим голосом, глядя на зверька.

— Именно поэтому он тебе и нужен, — я подхожу ближе и провожу рукой по спинке крольчихи. Она удивительно спокойная, именно поэтому я выбрала её, а не одного из малышей. Её оставили, когда прежний хозяин умер. Ей просто нужен был тот, кто будет её любить. — Потому что теперь, когда ты будешь возвращаться домой после своих безумных магических приключений, кто-то всегда будет тебя ждать. Её зовут Шляпка. Разве не идеально?

Лаки смотрит на меня с абсолютным недоверием.

— Я не собираюсь вытаскивать её из шляпы только потому, что я фокусник.

— Её уже так звали, — оправдываюсь я, поднимая руки в знак защиты. — Клянусь. Просто судьба, вот и всё.

Лаки издаёт какой-то звук, и я не могу понять, раздражение это или смирение. Но в этот момент Шляпка карабкается по его груди и тычется маленькой головкой ему в шею.

Лаки замирает, и на секунду я пугаюсь, что он уронит её. Но когда он смотрит на этого маленького ангела, проводит рукой по её спинке, он… тает. Его лицо смягчается, брови сходятся, губы расслабляются.

— О чёрт, — бормочет он, осторожно поглаживая её ушки одним пальцем. — Кажется, я её люблю.

Я прикусываю нижнюю губу, сжимаю руки вместе и чуть покачиваюсь из стороны в сторону.

— Я выиграла первый день в роли девушки.

Лаки поднимает на меня взгляд, всё ещё держа кролика так, словно это какая-то святыня. Его улыбка возвращается, и он качает головой.

— Ты совсем с ума сошла, Кошечка с Кинжалами. Но, как ни странно, спасибо.

— Всегда пожалуйста, — сладко отвечаю я и наклоняюсь, чтобы поцеловать его. Крольчиха ёрзает между нами, и мы оба смеёмся прямо в поцелуе, в сплетении неонового света, хаоса и мгновения, которое пугающе похоже на… семью.