Не-Кейд

Дасти Кроули больше не похож на человека. Он похож на объедки.

Уиллоу сделала «трофей» из карт таро, испачканных его кровью, и убрала его подальше. Мы вместе прибираем в задней комнате. Каждая крупица улик уничтожена. Уиллоу поразительно эффективна в этом деле. Я в основном занимаюсь тяжёлой работой, после того, как мы плотно заворачиваем труп в серый брезент. Все принадлежности для уборки отправились вместе с телом. И вот теперь он обмотан клейкой лентой, словно какой-то мусорный буррито.

Запах оставляет желать лучшего: от Дасти исходит тот болотный одеколон, который цепляется даже после смерти, с примесью нотки мочи — видимо, мочевой пузырь сдался раньше, чем он сам. Мой мозг, совершенно некстати, каталогизирует это: ноты мускуса, отчаяния и туалетной воды «Eau de Predator».

Без слов — видимо, достигнув того уровня взаимопонимания — мы залезаем в грузовик. В прошлый раз я не участвовал в этой части поездки, так что какая-то извращённая часть меня ухмыляется от возбуждения: я увижу завершение ритуала убийства Уиллоу.

Она выезжает из переулка и направляется по дороге прочь из города.

На озере Мид тихо. Только стрекот сверчков да гул далёкого, едва слышного трафика. Ни зрителей, ни аплодисментов — только я, Уиллоу и тело, которое раньше требовало интимных услуг в обмен на оплату жилья. Я хочу сказать Уиллоу, что сбрасывать тело в озеро Мид — это ужасно банально, но, черт возьми. Кому вообще придет в голову искать в этом богом забытом месте? Может, это и самое очевидное место, чтобы избавиться от тела, но оно настолько удаленное и изолированное, что даже НАСА нас здесь не найдет.

По указанию Уиллоу я подтаскиваю тело Дасти к краю обрыва. А затем она, словно проклятый эксперт по утилизации тел, прикрепляет к брезенту два шлакоблока. После мы вместе подносим его к самому краю. Мышцы напрягаются от усилия, но сила Уиллоу меня удивляет — в её движениях есть что-то почти ритуальное. Словно она уже проделывала это раньше. (Спойлер: так и есть.)

— Последняя поездка, Дасти, — бормочу я. Когда я восхищаюсь, из меня вырывается черный юмор.

Затем, без всяких церемоний, мы толкаем тело. «Буррито» из брезента скользит, задевает край скалы, и наконец шлакоблоки переваливаются через край. Раздаётся тяжёлый всплеск, затем идут круги по воде, а потом — тишина. Мы оба смотрим вниз с обрыва. Из чёрной воды всплывают несколько пузырьков. Но уже через тридцать секунд круги на воде затихают. И вот так, просто, Дасти Кроули исчезает.

Уиллоу отряхивает руки:

— Скатертью дорожка.

Я должен чувствовать тошноту. Должен испытывать ужас. Но вместо этого я могу думать лишь об одном: я никогда не встречал никого прекраснее.

Мы идём обратно к грузовику. Гравий хрустит под нашими ботинками, ночной воздух тяжел от запаха водорослей и… преступления. Адреналин всё ещё гудит во мне, но не из-за трупа. Из-за неё. Всегда из-за неё.

Когда Уиллоу садится на пассажирское сиденье и смотрит в темноту, я приподнимаю бровь, но просто занимаю место водителя. Бросаю взгляд на Уиллоу. Её профиль чётко очерчен в лунном свете: глаза устремлены вперёд, челюсть сжата. Она выглядит неприкасаемой. Но я-то знаю правду.

Сжимаю руль и включаю передачу. Ночь тиха, пока я выруливаю обратно на дорогу. Мы совершаем этот путь в молчании, каждый погружён в свои мысли — в темноту и в ту справедливость, которую нам пришлось вершить сегодня ночью, потому что система снова подвела. В очередной раз.

Только выезжаю на шоссе, когда слова, с которыми я пришёл в её магазин, больше не могут оставаться внутри.

— Я пришёл к тебе сегодня, потому что мне нужно было кое-что сказать. Хотел сказать за завтраком. Вчера я был в институте Феникса.

Её голова резко поворачивается ко мне.

И вот так труп забывается. Между нами теперь остаётся не Дасти Кроули, а груз всего того, что я ещё не сказал.

— Институт? — её голос режет тишину, словно битое стекло. — Как? Это место — практически чёртов Форт-Нокс⁷.

— Да, — мои пальцы сильнее сжимают руль. Пустынная трасса тянется вперёд, жёлтые линии под фарами светятся, словно прожектор, от которого мне не скрыться. — Я хотел увидеть всё своими глазами. Так что записался на одну из его групповых дневных сессий.

Она не отвечает сразу. Я чувствую тяжесть её взгляда — он впивается в рёбра, словно нож.

Не отрываю глаз от дороги. Если посмотрю на неё, начну слишком много объяснять. А если начну слишком много объяснять, заговорю о блендере. О смузи. О том, что ученики Феникса глотают перемолотые части органов, будто это детокс-коктейль. От одного воспоминания желудок сводит.

— Зачем? — наконец спрашивает Уиллоу. Сухо. Холодно. Но под этим слышится дрожь, будто она меня проверяет.

— Потому что ты кружила вокруг этого типа и не могла подобраться. Ты сама мне это говорила. Я покопался в его делах после того, как ты спросила меня о нём, и… — я качаю головой. Ощущение такое, будто по затылку ползёт сороконожка — настолько сильно Феникс меня пугает. — С этим мерзавцем что-то не так. Я пошёл, потому что… — я прикусываю щёку изнутри. Потому что не выношу мысли, что он дышит с тобой одним воздухом. — Я хотел помочь.

Её губы сжимаются в тонкую линию. Ей это не нравится. Независимость у неё в крови. Она годами вела свой кровавый крестовый поход за справедливость в одиночку. Я ворвался как какой-то рыцарь. Это не её стиль.

Но потом она вздыхает, и в этом вздохе нет раздражения, а что-то более мягкое.

— Мне это не нравится, — бормочет она, снова глядя на дорогу.

— Понимаю, — отвечаю я. — Но это сработало. Я проник внутрь. Увидел, как всё устроено. Даже подошёл достаточно близко, чтобы пожать ему руку и посмотреть в глаза.

Это привлекает её внимание. Она поворачивается на сиденье, чёрные волосы скользят по щеке.

— И?

Я рассказываю сухо, без подробностей. Ни слова о холодильнике с пластиковыми контейнерами. Ни слова о блендере.

— Он именно такой, как ты говорила. Отполированный хищник. Улыбается, как святой, говорит, как пророк, а под всем этим вонь разложения. Люди там? Они ему поклоняются. Слепо. А он смотрит… на молодых женщин. И прикасается, хотя старается сделать это так, будто в этом нет ничего предосудительного.

Её челюсть сжимается.

— Я годами пыталась подобраться к нему поближе. Но он меня знает. И он чертовски осторожен.

Я рискую бросить на неё взгляд. Её профиль вырисовывается на фоне неонового сияния Вегаса на горизонте, глаза горят злостью, но не из-за меня, а из-за него. Из-за Феникса.

— Это личное, да? — спрашиваю я.

Она смотрит в окно, нарочито избегая моего взгляда. Шмыгает носом, вытирает его и делает глубокий вдох, чтобы взять себя в руки.

— Моя лучшая подруга, Джулс, несколько лет назад узнала, что у неё рак толстой кишки. Разве в двадцать пять лет болеют раком толстой кишки? — её голос хриплый, и я слышу в нём боль. — Врачи не давали ей особых надежд. Всё было плохо, болезнь быстро прогрессировала. Она отчаялась и наткнулась в интернете на видео Феникса.

Чёрт.

Моя хватка на руле усиливается.

— Он втюхал ей всю эту чушь, которую проповедует. Что её тело может само себя исцелить. Что ей просто нужно радикально изменить диету. Что она может уморить рак голодом. И что меня злит больше всего? Какое-то время ей правда становилось лучше. Она делала всё, что он ей говорил, и на несколько месяцев показалось, что она может победить болезнь.

Уиллоу дёргает край рубашки, теребит распустившуюся нитку. Челюсть крепко сжата, гнев буквально сочится из неё.

— Но потом она стала выглядеть как смерть. Она истощалась. Я умоляла её пройти обследование, вернуться к онкологу. Но она сказала, что у неё ещё есть дела с Фениксом. Он обещал ей что-то, что раз и навсегда избавит её тело от рака, — её голос становится твёрдым, как камень, холодным, как лёд, пока она смотрит в лобовое стекло на тёмную пустыню. — Сексуальное исцеление. Освобождение. С ним.

Челюсть сжимаю так сильно, что зубы вот-вот треснут.

Чёрт возьми. Почему? Почему столько подонков творят эту мерзость?

— Джулс не знала, во что ввязывается. Но он её обработал. Он манипулировал ею. Заставил поверить. В него. Он воспользовался её отчаянием. Затащил в свою постель. И исцелило ли это её? Конечно, чёрт возьми, нет, — от ярости в голосе, слова произносятся с дрожью. — Она вернулась со слезами на глазах, вся униженная. И знаешь что? К тому моменту рак распространился повсюду. Было слишком поздно пробовать другие методы лечения. Через три месяца её не стало.

Ругань срывается с моих губ, и я сжимаю руль так, что пальцы белеют.

— Так что да, — шепчет Уиллоу, — с Фениксом у меня личные счёты.

— Тебе больше не придётся делать это в одиночку, — обещаю я ей. — Феникс Марроу заплатит за то, что творит. И я помогу тебе.

Это находит отклик — я чувствую. По тому, как перехватывает её дыхание, как опускаются плечи. В ней бушует конфликт: ярость из-за того, что я посмел вторгнуться на её территорию, и благодарность за то, что всё-таки сделал это.

Наконец она говорит:

— Расскажи мне всё.

И я рассказываю. Описываю планировку клиники, где стоят охранники, как расположены помещения. Говорю ей о спокойной угрозе в рукопожатии Феникса, о том, как его взгляд скользнул по мне, будто я уже каталогизирован, промаркирован, убран в архив. О блендере я не упоминаю. Эта деталь уйдёт со мной в могилу.

Когда я заканчиваю, Уиллоу откидывается на спинку сиденья, скрестив руки.

— Ты заметил какие-то способы подобраться к нему?

Я едва сдерживаю стон, готовый вырваться из горла. Чувствую себя неудачником, потому что правда такова — нет.

— В клинике это не получится, — признаю я с горечью поражения. — Там слишком много людей: охранники, сотрудники, последователи.

— И чтобы просто войти в дверь, нужно заплатить, — говорит она, как всегда раздосадованная. Она вздыхает, и я почти слышу, как в её голове крутятся шестерёнки. Несколько долгих мгновений она смотрит в окно, прежде чем я чувствую, что её взгляд возвращается ко мне.

— Спасибо. За то, что сделал. Это много для меня значит.

— Конечно, — отвечаю я, хмуря брови и на мгновение глядя на неё. Облегчение ослабляет что-то в груди, кажется, худшее позади. Она не вышвырнула меня из машины. Не велела мне не лезть не в своё чёртово дело.

Сияние Стрипа впереди становится ярче, словно занавес, который вот-вот поднимется. Мне стоит отвезти Уиллоу домой. Но эта ночь не кажется завершённой.

— Хочешь зайти ко мне ненадолго? — спрашиваю я, бросая на неё взгляд.

— Да, — отвечает она, даже не оборачиваясь.

Когда мы добираемся до пентхауса, я бросаю ключи от грузовика Уиллоу на столешницу. Звук получается слишком громким, слишком резким, отдаётся эхом. Уиллоу проходит мимо меня прямиком к окнам; её силуэт окутан неоновым сиянием Стрипа. Там, снаружи, царит хаос, сирены, стук игральных костей, фальшивые Элвисы. А здесь — только мы и правда.

Я выключаю верхний свет, погружая комнату в полумрак. Огни города делают остальное: они раскрашивают Уиллоу в розовые и голубые тона, словно существо, вырезанное из того же хаоса, который она годами подчиняла своей воле.

Настал момент. Я чувствовал, что это неизбежно, с той самой секунды, когда не сбежал, увидев, как она убивает Трэвиса Белла. Я хочу, чтобы она знала. Мне нужно, чтобы она знала. После всего, после сегодняшнего вечера и того, что мы сейчас сделали, я должен сказать сейчас.

Обойдя диван, стоящий позади Уиллоу, я подхожу и сажусь. В темноте она поворачивается от окна, и её взгляд находит мой. Я просто смотрю на неё несколько мгновений, надеясь, молясь, что это не станет самой большой ошибкой в моей жизни.

— Я хочу, чтобы ты поняла, почему ничто меня всё это не пугает, Уиллоу. Ты заслуживаешь правды.

Она моргает один раз. Я замечаю, как что-то мелькает в её глазах, но это появляется и исчезает так быстро, что я не успеваю понять, что это было. Она просто кивает и пересекает комнату, чтобы сесть напротив меня на диване.

— Моя семья, — начинаю я, и слова на вкус словно желчь, — все живут в Бруклине. Там я вырос. Мои родители, бабушка, дедушка, тёти, дяди — все они там. И все они в деле.

— В мафии? — резко, как всегда, спрашивает Уиллоу.

— Не совсем, — отвечаю я, и это кажется неправильным: каждая клеточка моего тела кричит, что делиться такой важной информацией — ошибка. Я хранил это под семью замками уже десять лет. — Мы не были боссами мафии. Мы были командой по зачистке. Посредниками. Тенью, которую отбрасывают настоящие монстры.

Я качаю головой и смотрю в окно.

— Знаешь, как в кино тела просто исчезают? Это были мы. Вытаскивали парня из багажника, отмывали асфальт, следили, чтобы соседи не задавали вопросов. Мой дядя мог упаковать труп быстрее, чем большинство людей упаковывают рождественские подарки.

Неоновый свет отражается в глазах Уиллоу — острый, словно лезвие. Она видит меня. Слышит каждое слово. И я уже не могу остановиться.

— Но дело было не только в зачистке. Если проявить изобретательность, труп может принести деньги, — я провожу рукой по лицу, вспоминая. — Они изымали органы. Чёрный рынок. Почки, печень, сердца — всё, что ещё годилось. Продавали через заднюю дверь похоронных бюро, передавали хирургам, которые не задавали лишних вопросов. Однажды я видел, как моя тётя упаковывала лёгкие в кулер будто остатки еды. Сказала, что за них легко выручить тридцать тысяч.

Губы Уиллоу дёргаются — отвращение или интерес, а может, и то и другое.

— Мы ещё занимались шпионажем. Детей вроде меня посылали торчать на углах, подслушивать в закусочных, передавать сообщения. К тринадцати годам я уже был курьером. Запах тёплых денег, пропитанных кровью, не забудешь никогда.

Я откидываюсь на спинку, смотрю в потолок. В груди щемит.

— Это был семейный бизнес. Ты не мог сказать «нет». Не мог уйти. Ты взрослел, перерастал из мальчика на побегушках в того, кто держит нож, или пистолет, или кулер. Больше ничего не было.

На мгновение я вижу эту версию себя — ту, что осталась. С потухшим взглядом, склонившегося над телом с ножовкой. Мама гордится. Отец одобрительно кивает.

— Самое безумное, что моя семья даже не итальянцы. И не ирландцы, и даже не русские, — я издаю безрадостный смешок. — Мы чистокровные, стопроцентные норвежцы.

Я тру лицо руками — прошлое словно пытается выползти прямо из-под кожи.

— Я знал, к чему всё идёт: тюрьма, смерть или, что ещё хуже, жизнь настолько глубоко в этой кроличьей норе, что я перестал бы узнавать самого себя, — качаю головой. — Я не хотел становиться их монстром. Но с тем, что я знал… уйти живым было невозможно.

Уиллоу сидит на другом конце дивана, обхватив себя руками, будто пытаясь удержать холод, который я только что принёс в комнату.

— Так что я подделал это, — слова на вкус как кровь и виски. — Я инсценировал собственную смерть. Сделал всё грязно. Автокатастрофа на мосту. Я позаботился, чтобы огонь был достаточно сильным, чтобы уничтожить любые реальные улики о том, кто на самом деле был в машине. Это был какой-то парень, который умер от передозировки прямо у меня на глазах. Я всё сделал хорошо. Убедительно. Я сделал так, что мои родители не усомнились в том, что тело моё. Они просто решили, что я стал ещё одной жертвой этой жизни.

Сияние Стрипа мерцает на стекле. Лицо Уиллоу освещено, окутано идеальными тенями — словно богиня, слушающая мрачную легенду.

— Я сбежал, — просто говорю я. — Без всего. Без семьи. Без друзей. Некому было доверять. — Горло сжимается, но я заставляю себя продолжить. — И первое, во что я вляпался? Первый способ выбраться из города? Передвижной цирк.

Я почти снова смеюсь.

— Насколько это банально, а? Чёрт возьми, цирк. Никакого гламура. Никакой фантазии в стиле «Мулен Руж». Дешёвые палатки, плохая еда и ещё худшая оплата. Мне разрешили спать в одном из грузовиков в обмен на то, что я таскаю реквизит. Но им было всё равно, кто я такой. Они приняли первое имя, которое я им выпалил, Кейд, и не стали задавать вопросов. Просто взяли меня, потому что я был сильным и готов работать.

Если она не поверит ни единому слову из этой истории, которую я ей рассказываю, я её не виню. Вся моя жизнь — это одно большое «да вы, должно быть, шутите?». Но это не шутка. Жаль, но это не так.

— В детстве я был тем странным ребёнком, который увлекался магией. Другие парни играли в бейсбол и катались на скейтбордах, а я отрабатывал карточные фокусы и придумывал, как прятать шарфы в рукавах, — говорю я, внутренне съёживаясь от этого признания. — Знаешь, сколько девушек в старшей школе говорили мне, что магия — это не сексуально?

— О, как же они чертовски ошибались, — отвечает Уиллоу с кривой усмешкой. — Готова поспорить, каждая из них теперь следит за Сейнт Шейдом.

Мне требуется вся сила воли, чтобы не опуститься прямо сейчас на колени и не показать этой идеальной женщине всю глубину своей благодарности.

У меня уходит целых тридцать секунд, чтобы взять под контроль улыбку на своём лице. Я буквально вынужден прикрыть рот рукой, отворачивая к потолку своё пунцовое лицо.

— Уиллоу, ты…

— Я знаю, — просто отвечает она с улыбкой Чеширского кота.

Я тяжело выдыхаю, изо всех сил пытаясь вернуть самообладание. Оно ушло. Давно, чёрт возьми, ушло. Но я всё равно пытаюсь.

— После того как я присоединился к цирку, я очень, очень хотел стать фокусником. У меня неплохо получалось. Но у них уже был один, и он возненавидел меня с первого взгляда.

Я разминаю руки, вспоминая мозоли.

— Так что я начал работать с акробатами. Это была единственная доступная вакансия. Годы напролёт я обжигался и покрывался синяками на канатах и брусьях, пока моё тело не стало единственной вещью, которой я мог доверять. Полёт в воздухе стал единственным моментом, когда я чувствовал себя свободным. Там, наверху, никто не мог до меня дотянуться.

Уиллоу меняет положение на диване, но ближе ко мне, а не дальше. Её лицо непроницаемо, но взгляд не отрывается от моего.

— Через несколько лет, когда мы оказались в Вегасе, я ушёл из цирка, — продолжаю я, теперь понизив голос. — Построил «Сейнта Шейда» с нуля. Маска, образ, секретность — это было вопросом выживания. Если бы моя семья снова увидела моё лицо, если бы они узнали, что я жив… всё, что я создал, сгорело бы дотла. Вот почему я чертовски испугался, когда ты увидела моё лицо и поняла, что я — Сейнт Шейд. От этого зависела моя жизнь.

Мой взгляд встречается со взглядом Уиллоу. В нём столько всего: доверие, открытость. Она слушает каждое слово и не осуждает меня. Моя Кошечка с Кинжалами, моё очаровательное правосудие.

— Последние несколько недель, Уиллоу… — я провожу костяшками пальцев по её щеке, надеясь, молясь, чтобы она никогда не сбежала. Потому что я не выживу. И поэтому я должен сделать это. Сейчас. Она заслуживает всей правды. — Ты понимаешь меня так, как никто никогда не понимал. И ты заслуживаешь знать правду.

Грудь словно разрывается. Я задерживаю дыхание, пока не произношу это:

— Моё настоящее имя не Кейд Арден. А Лаки Торвик.

Повисает тишина — словно петля на шее. А потом Уиллоу, идеальная, чёрт возьми, Уиллоу, улыбается. Мягко. Почти нежно.

— Наконец-то, — говорит она ровным голосом, с ноткой веселья. — Конечно, так и есть.

Я вскидываю бровь:

— Ты не выглядишь шокированной. Я только что сказал тебе, что моё настоящее, законное имя — Лаки, и это всё, что ты можешь сказать?

Уиллоу смеётся:

— Да ладно. Ты же знаешь, я никогда не верила, что тебя зовут Кейд. С самого первого дня ты был для меня «Не-Кейдом». Это имя ни на секунду тебе не подходило.

Я стону и провожу рукой по лицу.

— Чёрт. Я думал, оно хотя бы сойдёт.

— Может, для кого-то другого. Но для меня? Я в это не поверила, — она ухмыляется, глаза с этой подводкой, острой, словно лезвие, щурятся. — Но Лаки? Неудивительно, что Кейд тебе не подходил. «Лаки» — буквально единственное имя, которое тебе подходит. Понятно, почему я всё время вытаскивала «Мага» с «Колесом Фортуны». Карты буквально кричали мне об этом в лицо.

И, чёрт возьми, то, как она это произносит — то, как моё настоящее имя наконец слетает с её губ, — это словно зажжённая спичка. Мой член дёргается, будто всю жизнь ждал, чтобы услышать, как она произносит это имя.

Я ухмыляюсь, а что еще мне остается?

— Рад, что ты одобряешь.

— Одобряю? — она придвигается ближе, и в её глазах разгорается огонь, в них появляется мерцание, которого раньше не было. — Это первое, что кажется мне логичным, — она снова забирается ко мне на колени, и, черт возьми, если это не самое приятное, что со мной случалось… — Если честно, я чувствую себя немного глупо. В смысле, у тебя же на теле вытатуировано твое собственное имя.

Она задирает мою рубашку, обнажая четырехлистный клевер на нижней части живота. С ухмылкой поднимает бровь.

— Что касается предыстории, не знаю, почему я сразу не догадалась. В смысле, карты мне подсказывали...

— Заткнись и поцелуй меня, ведьмочка, — перебиваю я её с ухмылкой. Она улыбается в ответ и наклоняется ко мне. Когда её губы касаются моих, всё меняется. Нет ни масок, ни притворства, ни преград между нами. Это грубо, честно и страстно. Я целовал других женщин, но впервые почувствовал, как она впивается ногтями в мои ребра и в мою душу одновременно.

Что-то щелкает у меня в груди, что-то опасное и необратимое. Чёрт. Я влюбляюсь в эту женщину.

Её губы на вкус как чай, который она не допила, как адреналин, как грех. Мои руки находят её бедра, притягивают ближе. Её тело прижимается ко мне, такое мягкое и сильное, что у меня кружится голова. Её грудь так давит на мою, что я задыхаюсь от наслаждения. С каждой секундой я чувствую, как напрягается мой член.

Поцелуй становится всё более страстным. Её руки скользят по моей груди, плечам, впиваются в спину. Мой язык проникает в её рот, и она издает томный вздох. Я прикусываю её нижнюю губу, прижимаю её к себе еще крепче, трусь об неё. В ушах у меня стучит пульс. А потом...

Она замирает.

Не просто настораживается. Резкий отскакивает. Как олень, почуявший запах охотника. Её тело напрягается, прижатое к моему, и огонь в её поцелуе угасает.

Я тут же отстраняюсь, и в голове у меня звучит сигнал тревоги. Её глаза широко раскрыты, взгляд затуманен, губы приоткрыты, но не в приглашающем жесте. У меня внутри все сжимается.

— Уиллоу? — мой голос звучит грубо, но я стараюсь говорить тихо и осторожно.

Она с трудом сглатывает и мотает головой.

— Я… — у нее перехватывает дыхание, и она сползает с моих колен на другой конец дивана. — Я просто…

Я успокаиваю дыхание, сглатываю и меняю положение, пытаясь ослабить напряжение в штанах, которое доставляет мне немало неудобств. Но надеюсь, что она слышит в моём голосе каждую каплю твёрдости, когда я говорю ей:

— Всё в порядке. Мы остановимся.

Её губы дрожат, голос едва слышен.

— Я хочу быть с тобой открытой, Лаки. Я хочу… я хочу тебя. Просто…

И в этот самый момент я понимаю, что это ещё не конец. То, что я наконец раскрыл всю свою историю, это не финал признаний этой ночи. Это начало чего-то более глубокого, неровного и настоящего. Она вот-вот вручит мне частицу своей души, и, клянусь, я буду хранить её как золото.

Сначала она не смотрит на меня. Её руки сцеплены вместе, пальцы побелели на костяшках. Уиллоу Вейл — карательница хищников, королева сарказма, ведьма с ножом в ботинке — выглядит так, будто вот-вот разлетится на осколки.

Я молчу. Каждый инстинкт во мне вопит заполнить тишину, пошутить, пообещать ей, что ей вовсе не обязательно мне это рассказывать. Но я понимаю, что если она собирается доверить мне это, она должна сделать это на своих условиях.

Наконец она шепчет:

— Я никому этого не рассказывала.

Её голос надломленный, истончившийся до предела.

Я наклоняюсь вперёд, не отрывая от неё взгляда, даже если сейчас она не смотрит на меня:

— Я с тобой, Уиллоу. Я слушаю.

Когда она наконец поднимает глаза, они блестят, хотя не кажется, будто она вот-вот заплачет. Она выглядит так, будто готова уничтожить мир.

— Я уже немного рассказывала тебе об этом. Лишь слегка коснулась поверхности. Но всё было хуже, Лаки, — говорит она. Слова срываются с губ, словно осколки битого стекла. — Мне было восемнадцать, только что окончила школу. Абсолютно наивная. На тот момент у меня ещё не было ни одних отношений. И вот он появился. Его звали Портер Янг. Как я уже говорила, он не был моим учителем. Но он всё равно был сотрудником университета.

Чёрт. Вот оно. Я понимаю мгновенно. Это не просто культ, в котором родилась Уиллоу, это история её становления. Сила. Насилие. Причина того, что Уиллоу делает сейчас.

— Он был молод для преподавателя. Обаятелен. Красив. Остроумен. Он… знал, как держаться рядом. Как заставить почувствовать, что тебя замечают, — её челюсть дёргается, а взгляд устремляется куда-то мимо меня, в далёкую даль.

— Мы виделись в коридорах, его аудитория была напротив той, где у меня заканчивались занятия. Сначала просто «привет». Потом шутки. Комплименты. А потом он пригласил меня на кофе. Рассуждал о том, какой у меня потенциал. Что я… особенная, — отвращение в её голосе острое, как нож. — Поначалу это льстило. Глупо, да?

— Не глупо, — бормочу я, сжимая кулаки на коленях. Мне хочется, чтобы этот мерзавец Портер появился прямо здесь и сейчас, только чтобы я мог его убить.

Она качает головой, но продолжает; слова ускоряются, словно машина, катящаяся под уклон.

— Он втягивал меня медленно. Комплименты. Мелкие услуги. Подарки. Потом рука на плече. Прикосновение к спине. Пока однажды я не оказалась у него в кабинете, и он меня целовал, а я думала… Чёрт, я думала, это круто. И какая-то юная, наивная часть меня решила: может, так и должно быть.

Её глаза, полные стыда, встречаются с моими. И это почти убивает меня. Стыд в её глазах — за то, в чём она никогда не была виновата.

— Это не так. Всё было неправильно. С самого начала. Он давил. Всегда давил. За пределы того, что мне было комфортно. За пределы моих желаний, за пределы того, что я вообще могла осознать. И я… — её голос срывается, — я его не остановила.

Я действую, не успев подумать, тянусь через диван и беру её за руку. Она сжимает мою в ответ так сильно, что становится больно. Ну и хорошо. Боль лучше, чем пустота на её лице.

— Он лишил меня девственности, — говорит она сердитым шёпотом. — И я пыталась убедить себя, что хотела этого, что он мне подходит. Но это не было хорошо. Было больно. Это было… жутко. И каждый раз после этого он всегда хотел попробовать что-то новое. Он пытался подать это так, будто учит меня, ведь я была неопытна. Но мне не нравилось то, что он делал, то, к чему он меня принуждал. Это было слишком. А он просто шёл напролом.

Её слова становятся всё тише, и я чувствую, как что-то глубоко внутри меня умирает. Но вместе с тем пробуждается что-то ещё. Что-то расплавленное. Что-то мстительное. Что-то демоническое.

Портер Янг. Я выжигаю это имя на задворках своего сознания, высекаю его на внутренней стороне век. Когда я его выслежу — а я это сделаю… не буду сдерживаться.

— Это были три месяца ада, — шепчет Уиллоу. — Он делал то, чего я не хотела, к чему не была готова. А я позволяла ему, потому что он заставил меня чувствовать, будто у меня нет выбора. Он был не просто каким-то парнем. Он был преподавателем. Уважаемым. Со связями. Если бы я что-то сказала… я знала, что он уничтожит меня.

Её дыхание прерывается, но слёзы в глазах так и не проливаются. Что-то в её выражении лица твердеет, становится мрачнее. И она становится чуть больше похожа на ту Уиллоу, которую я знаю.

— Потом я узнала, что была не единственной. Были ещё две девушки. Пока он спал со мной, он проделывал то же самое с двумя другими студентками. А когда я начала копать глубже, поняла… он делал это с десятками. Годы напролёт. Всё это было у всех на виду.

Я едва могу ясно видеть — ярость бьёт во мне, словно барабаны. Челюсть болит от того, что я её сжимаю.

Уиллоу с трудом сглатывает, и слёзы в её глазах исчезают, когда она моргает.

— Так вот, однажды ночью я пошла к нему в кабинет. Он думал, что это просто ещё один… ещё один сеанс. То, что он задумал в ту ночь… — она качает головой, и выражение её лица становится холодным. — У него там были «игрушки». Вещи, на которые я говорила «нет», но он не собирался принимать мой ответ.

Её голос становится ровным, мёртвым — и от этого у меня по спине пробегает холодок.

— В его кабинете всё вышло из-под контроля. Я снова сказала «нет». И он наложил на меня руки. Действовал силой. Но на краю его стола лежали два канцелярских ножа. Старые такие.

Она смотрит в пол, но я практически вижу это, словно в кино, пока она рисует эту картину. Я не хочу этого видеть. Я хочу стереть каждое слово, которое она произносит, из реальности. Но Уиллоу говорит сдержанно, бесстрастно, холодно вспоминая.

— Я пригвоздила его к его же столу, — произносит она слова, которые я знал, что она скажет. — Заставила его назвать каждое имя, каждую девушку. Он сломался, как двенадцатилетний мальчишка, пойманный с порнографией. Было приятно заставить его ответить за содеянное, заставить его почувствовать хоть каплю той боли, которую он причинил мне. Но этого было недостаточно. Он сломал меня. Я сломалась. И я хотела, чтобы он знал, во что он меня превратил.

Этот подонок был на грани того, чтобы изнасиловать Уиллоу. Чёрт, он месяцами делал с ней то, на что она не давала согласия. Уиллоу, возможно, чувствует, что в ту ночь она превратилась в монстра. Но это была чёртова самозащита.

Брови Уиллоу слегка приподнимаются, и в её выражении лица появляется что-то чуть более лёгкое.

— Просто причинить ему боль было недостаточно. Я огляделась, и что оказалось прямо на его столе? Пластиковый пакет из-под еды навынос. Я даже не дрогнула, когда схватила его и натянула ему на голову. И что-то во мне словно перезагрузилось, восстановилось, когда он наконец обмяк.

В комнате становится ледяным холодно. Неоновые огни Стрипа окрашивают её в розовый и голубой, словно софит, освещающий трагедию.

— Единственный мужчина, с которым я когда-либо спала, — говорит она, и голос её становится твёрдым как камень, — был также моим первым убийством.

Тишина. Слышно только, как моё сердце колотится о рёбра.

Я хочу крушить вещи. Хочу найти каждую кость в теле Портера Янга и переломать их одну за другой, даже если для этого придётся выкопать его из могилы. Но всё, что я могу сделать, это сидеть здесь, держа её за руку, словно это единственный оставшийся спасательный трос.

— Уиллоу, — хрипло говорю я, чувствуя, как сдавило горло, — ты была ребёнком. Он был хищником. Это был не секс. Это не была любовь. Он украл то, на что не имел никакого права.

Её глаза вспыхивают, но не от гнева, а от облегчения. Словно кто-то наконец произнёс то, в чём она пыталась убедить себя все эти десять лет.

И в этот момент я даю клятву. Если между нами никогда ничего не будет, если она больше никогда не захочет, чтобы к ней прикасались, я с этим смирюсь. То, что с ней произошло, заставляет мою грудь гореть. Мне хочется разнести вдребезги всю мебель в этом пентхаусе. Мне хочется вернуться в прошлое и своими руками сдавить горло Портера Янга. Но всё, что я могу, — это сидеть здесь с женщиной, которой пришлось это сделать, которая все эти годы несла этот груз в одиночку.

Я сжимаю её руку крепче.

— Ты не убила человека, Уиллоу. Он не заслуживал этого слова. Ты уничтожила болезнь.

Её губы дрожат.

— Я всё равно чувствую себя… сломанной, — произносит она шёпотом. — Каждый раз, когда я пыталась с кем-то сблизиться, каждый раз, когда у меня появлялись чувства и я хотела быть с мужчиной, всё это возвращается. Стыд. Гнев. Насилие. И я просто… не могу.

Сломанная. Это слово разбивает меня.

— Нет, — мой голос звучит хрипло, яростно. — Ты не сломана, Уиллоу. Ты самая сильная и решительная из всех, кого я знаю. Ты пережила его. Ты покончила с ним. Но если ты больше никогда не захочешь, чтобы кто-либо к тебе прикасался, я… — горло перехватывает, но я заставляю себя договорить: — Ты принадлежишь себе и только себе. И клянусь каждой косточкой своего тела, что я никогда, никогда не стану тебя принуждать. Возможно, в прошлом я совершал поступки, которыми не горжусь, но, Уиллоу, клянусь, со мной ты всегда, всегда будешь в безопасности.

Чёрт, эти слова даются мне с трудом. То, как сильно я хочу эту женщину, поглощает меня целиком. Я хочу её всю без остатка. Но если ей нужно, чтобы я держался от неё подальше, я так и сделаю.

Глаза Уиллоу снова блестят, и на этот раз эмоции другие. Она не говорит ни слова, просто отпускает мою руку и перебирается через диван, чтобы устроиться у меня на коленях, словно тонет, а я — единственное, что держит её на плаву. Я обнимаю её, крепко сжимаю в объятиях и зарываюсь лицом в её волосы. От неё пахнет благовониями и чайными листьями, кровью и спасением.

Меня пронзает острая, неоспоримая мысль: я не просто одержим ею. Я на сто процентов влюблён в Уиллоу Вейл.

Сижу, вдыхая её запах, позволяя её сердцебиению биться в унисон с моим. Никаких софитов, никаких масок, никакого Сейнт Шейда. Только я. Только Лаки. Мы обнажили друг перед другом каждую часть себя, и мы всё ещё здесь. Она всё ещё в моих объятиях.

— Спасибо, — тихо говорит она. Её дыхание согревает мою грудь, и это тепло проникает прямо в душу. — За то, что выслушал. За то, что ты — это ты, — она сильнее вцепляется в мою футболку и прячет лицо у меня на груди. — И, пожалуйста, ни на секунду в этом не сомневайся, Лаки, — признаётся она, и от этих слов все мои нервы вспыхивают огнём. — Я хочу тебя. Я всё ещё учусь хотеть кого-то, не разваливаясь на части… но не волнуйся, я быстро учусь, когда мотивация хорошая.

Она так хорошо умеет это — заставить меня рассмеяться в моменты, которые должны быть наполнены тяжестью. Но один смешок всё-таки срывается с моих губ. Я сжимаю её крепче.

— Спасибо, что сказала это.

Она фыркает от смеха и ещё глубже зарывается лицом в мою грудь. Я чувствую, как она улыбается, уткнувшись в мою футболку. Мы молчим несколько долгих мгновений, переваривая огромное количество признаний, прозвучавших этой ночью.

Это много. Этого хватило бы, чтобы обычный человек сказал: «Всё, я выхожу из игры. Желаю тебе хорошей жизни». Но мы всё ещё здесь, цепляемся друг за друга.

После долгой паузы Уиллоу прерывисто вздыхает.

— Лаки, я не хочу уходить сегодня ночью.

У меня перехватывает дыхание.

Она слегка отстраняется, ровно настолько, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Можно я останусь? Просто переночевать? Я не… Я не готова отпустить тебя сегодня.

Что-то горячее и болезненное подступает к глазам. Я прожил в этом пентхаусе годы, наполнил его роскошью и тенями, но он всегда был пуст. Всегда был только я.

А теперь Уиллоу Вейл — с её тьмой, неровными краями, с её прошлым и настоящим, запятнанным кровью, — просит остаться. Не ради секса. Не ради безопасности. Просто побыть здесь. Со мной.

Я киваю, с трудом сглатывая. Мой голос всё равно срывается:

— Пожалуйста. Останься.

Мы оба измотаны. День выдался адским. Таким, что кажется, будто прошла целая чёртова неделя. И, может, это глупо, но я не выношу мысли о том, чтобы отпустить её, даже на несколько мгновений.

Так что, чересчур драматично и полностью зависимый от неё, я встаю, держа Уиллоу на руках. Она обвивает руками мою шею, ногами крепко обхватывает мои бёдра — и, чёрт возьми, это лучшее, что было в моей чёртовой жизни. Я сжимаю её в объятиях, и почему-то кажется, будто она создана, чтобы быть именно здесь.

Выключаю свет и иду в спальню. Мне не хочется, но приходится отпустить Уиллоу, чтобы найти ей что-нибудь для сна — футболку, в которой она буквально утопает. Она уходит в ванную, надевает её, а потом забирается в кровать. Я переодеваюсь в спортивные штаны и чёрную футболку и ложусь с другой стороны.

Это ощущается священным — впервые в этой постели есть ещё один источник тепла. Это словно таинство, когда Уиллоу без малейших колебаний прижимается ко мне, укладывая голову мне на грудь. Она тёплая. Реальная. Надёжная. И цепляется за меня так, словно я — первый якорь, который она нашла за десять лет.

Мои руки сжимают её так, будто я могу оградить её от всего мира, если буду держаться достаточно крепко.

Но не только она расслабляется, словно впервые за целую вечность. Мои глаза закрываются, и я едва не теряю самообладание. Потому что впервые в жизни я не один. Впервые в жизни кто-то увидел во мне всё до последней детали — и всё ещё здесь.