Уиллоу

Камера установлена на моём таро-столе, ракурс подобран так, чтобы в кадре оказались и бархатная скатерть, и мерцающие в углах свечи, и мои руки, тасующие колоду. Мне не нужно видеть себя на экране, чтобы понять: освещение идеальное. Я занимаюсь этим достаточно долго, умею заставить алгоритм «ТикТока» мурлыкать от удовольствия одним лишь поворотом карты. Я чувствую грядущее каждой клеточкой тела.

— Сегодняшнее гадание, — говорю я, проводя пальцами по краям карт, — для того, кто стоит на пороге чего-то большого. Деньги. Признание. Власть.

Тасую раз, другой, аккуратно разделяю колоду. Первая карта выходит плавно, словно выдох, — Десятка Пентаклей.

— Вот она, — шепчу я. — Богатство, передающееся из поколения в поколение. Надёжность. Успех такого рода не приходит случайно, за него платят кровью.

Вытягиваю следующую — Дьявол. Улыбка моя становится острее.

— Но вот в чём загвоздка. Ничего не даётся просто так. Искушение прячется под маской роскоши. Кто-то дёргает за ниточки.

Третья карта — Семёрка Мечей.

— Ложь, — шепчу я, поднимая взгляд к объективу. — Кто-то играет с вами, или вы вот-вот сыграете с ним.

Кладу карты ровной линией.

— Так что да, принимайте предложение. Берите деньги. Но захлопните дверь за тем, кто их предлагает.

Делаю паузу, позволяя тишине загудеть в ушах зрителя.

— И, возможно, на этой неделе не отвечайте на звонки с незнакомых номеров.

Завершаю видео плавным движением, сметая карты в сторону. Тридцать секунд трачу на монтаж, проверяю, чтобы всё получилось как надо. Добавляю подпись к видео, пару хештегов, нажимаю «опубликовать» и откидываюсь на спинку стула. Иногда я сижу и жду, когда начнут появляться просмотры и комментарии, и во мне бурлят маленькие пузырьки дофамина. Но не сегодня. Сегодня я наконец просматриваю тысячи комментариев к своему последнему видео о Сейнт Шейде.

«Почему ты прекратила серию про Сейнт Шейда?»

«Она ведь всё поняла, да? Поэтому и замолчала».

«Нет, просто кто-то подобрался слишком близко к правде…»

«Да ну, на самом деле Сейнт Шейд — это ТРИ человека. Просмотрите кадр за кадром, сами увидите».

Я фыркаю, пролистывая ленту, то ли раздраженно, то ли с интересом. Заговоры всегда безумны, но если бы кто-то узнал, как близко я подобралась к Сейнту Шейду, а точнее, что я забралась к нему на колени и прильнула к его губам, интернет бы взорвался.

По идее, мне стоило бы занервничать. Но вместо этого я улыбаюсь, потому что мои мысли вовсе не о Сейнт Шейде — они крутятся вокруг Не-Кейда.

Сегодня утром, за завтраком, он выглядел вполне здоровым. То, что подкосило его прошлым вечером когда он отказался от ужина, быстро прошло. И, может, я просто накрутила лишнего (всё-таки я одержимая, жаждущая ответов двадцативосьмилетняя особа), но что-то всё равно было не так. Он то и дело вздрагивал, будто хотел что-то сказать, но каждый раз осекался и проглатывал слова.

Ненавижу оставаться в неведении. Любопытство гложет меня. Но я понимаю, что, скорее всего, просто накручиваю себя.

Но мне так нравится вспоминать, как он наклонялся ко мне над пластиковым столом. Его голос звучал тихо и насмешливо, словно мы вовсе не сидели в какой-то захудалой закусочной Вегаса, а оказались в собственном отдельном мире. Я смеялась вместе с ним, поддразнивала его и флиртовала. Следила за каждым его движением и в то же время отчётливо представляла, как он выглядит без рубашки, а ещё, как он висит в тридцати футах над сценой, когда освещение подчёркивает каждый его прекрасный дюйм.

Я встряхиваюсь.

— Возьми себя в руки, Вейл, — бормочу себе под нос. У меня полно дел. Магазин ждёт. Клиенты ждут. А сегодня вечером ждёт справедливость.

Колокольчик над дверью магазина звенит: заходит первый клиент за день. В моём маленьком пространстве пахнет сандалом, нероли и сушёными розами — моя священная троица ароматов. В задней комнате горят свечи; я провожаю клиентку туда, где, словно сцена, ждёт мой таро-стол.

Пока я тасую карты, она нервничает и нервно комкает ткань на коленях.

— Я просто… хочу знать, изменяет ли он мне.

Ну конечно. Классика. Мои карты, наверное, уже устали от этого вопроса. Но они меня никогда не подводили.

— Сейчас выясним, милая, — говорю я, разделяю колоду и вытягиваю карты.

Луна. Семёрка Мечей. Влюблённые в перевёрнутом положении.

Я прикусываю язык, чтобы не сказать: «Ну, вот и ответ». Вместо этого я придаю лицу выражение профессионального сочувствия.

— Здесь есть обман. Кто-то что-то скрывает. А перевёрнутые Влюблённые говорят мне, что связь, которую вы себе представляли, она разрушена. Вы не придумываете это.

Её глаза наполняются слезами. У меня сжимается грудь, но я держу голос ровным.

— Карты здесь не для того, чтобы вас сломить. Они показывают правду, чтобы вы могли двигаться дальше. Оставаться будет больнее, чем уйти.

Она кивает, промокая глаза салфеткой. Внутри я кричу на вселенную: «Почему в мире так много подлых людей? Почему столько женщин плачут за такими столами, как этот?»

Перед уходом она обнимает меня так, будто я её спасательный круг. Я не спасательный круг. Я всего лишь вестник. Но всё равно позволяю ей держаться за меня.

Всего десять минут спустя в дверь входит мужчина в слишком тесной рубашке-поло; его улыбка выдаёт скорее отчаяние, чем обаяние.

— Бизнес, — говорит он. — Мне нужно знать, стоит ли соглашаться на сделку.

Колода словно вздыхает и закатывает свои несуществующие глаза, пока я тасую. Вытягиваю три карты:

Туз Пентаклей. Двойка Жезлов. Десятка Мечей.

Уголки моих губ дёргаются.

— Сначала всё будет выглядеть блестяще, — говорю я ему. — Большие деньги, большие возможности. Но Десятка Мечей говорит о предательстве, ударе в спину или крахе. Вы сами себя подставляете под удар.

Он хмурится, словно я сообщила, что его щенок вот-вот умрёт.

— Но… это же беспроигрышный вариант.

— Беспроигрышные варианты не приходят с ножом в спину, — возражаю я. — Вы спросили. Карты ответили. Ваше дело, решайте, готовы ли вы за это заплатить кровью.

Он уходит с таким видом, будто я испортила ему весь день.

Ближе к полудню ко мне заходит студентка, с телефоном в блестящем чехле и нервным смехом. Она хочет узнать, сдаст ли экзамены по сестринскому делу.

Тасую, разделяю колоду, вытягиваю карты: Семёрка Пентаклей, Девятка Кубков, Рыцарь Мечей.

Наконец-то хороший расклад.

— Да, — улыбаюсь я. — У вас всё получится. Но Рыцарь Мечей говорит, что нужно сосредоточиться, никаких отвлечений. Так что, может, попросите своего парня не мешать вам во время подготовки.

У неё отвисает челюсть:

— Как вы узнали, что у меня есть парень?!

Я не указываю на то, что она нацарапала его имя у себя на запястье синей ручкой. Просто постукиваю по картам, будто это какое-то колдовство. Она уходит почти вприпрыжку.

К вечеру свечи догорели до лужиц воска, а в горле пересохло от разговоров. Я откидываюсь на спинку стула, потягиваюсь, в моей голове крутятся лица и предсказания.

Каждое гадание оставляет во мне след, делает чуть более уязвимой. Люди приходят в поисках надежды, умоляют дать им ясность, а я даю им правду. Всегда правду. Даже когда это больно.

Но когда свет гаснет и магазин пустеет, остаются только я и дубовый стол. Я и тени. А сегодня — ещё и осознание того, что скоро здесь появится Дасти Кроули.

Достаю телефон из кармана, открываю папку с названием «Справедливость» и просматриваю детали. Просто необходимо ещё раз убедиться, что моё дело, — это лучшее, что можно сделать для мира.

Дасти Кроули — арендодатель. И подонок. Он предлагает одни из самых низких цен на аренду в городе. И представьте себе, 95 % его жильцов — молодые женщины. Мало того, это молодые женщины, которые не так давно приехали в Лас-Вегас. Все они прибыли в город в поисках работы, отчаянно нуждаясь в доступном жилье.

Что ж, у Дасти Кроули есть где жить, он владеет одним из самых больших жилых комплексов к востоку от Стрипа. Но у него есть особый «отборочный» процесс.

Кто в самом отчаянном положении? Кто сделает то, что он попросит, и не побежит жаловаться в полицию? Кто сломается под его давлением?

Официальных жалоб было всего три. Каждую из них отклонили. Но в интернете? В онлайн-форумах люди говорят начистоту. Они выносят сор из избы. Пытаются предупредить тех, кто ещё ничего не знает.

То, что Дасти заставляет женщин делать в обмен на доступное жильё, — отвратительно.

И он выходит сухим из воды уже восемь лет. А может, и дольше.

Но сегодня этому придёт конец.

Я уже пять дней притворяюсь потенциальной новой квартиросъёмщицей. Мы с ним переписывались иногда, и сегодня он наконец предложил «проверить» меня. Я предложила это место, сказала, что тут тихо и уединённо. Он уже в пути.

Кровь во мне уже закипает.

Ты получишь по заслугам, Дасти.

Пять минут спустя я бросаю взгляд на часы и направляюсь к входной двери. Но когда мой взгляд упирается в стекло, сердце замирает, а паника пронзает насквозь.

Нет. Только не сейчас.

Дасти заходит внутрь, в глазах его настороженность, он одергивает заляпанную жиром рубашку, натягивая её на живот. Но судьба явно меня ненавидит: прямо за ним идёт Не-Кейд.

— Чёрт возьми, — шепчу я себе под нос.

Кейд, похоже, удивлён и, возможно, слегка обеспокоен, увидев здесь Дасти.

— Прости, — говорит он разочарованно. — Я думал, ты уже закончила работать.

Его голос звучит мягко, но взгляд скользит в сторону задней комнаты. Я понимаю, что он видит: дубовый стол без скатерти, разложенные карты, и тут же до него доходит, почему я ещё не закончила работу.

Дасти ощетинивается, словно пёс, заметивший на своей территории другого самца.

— Это ещё что такое? — его губы кривятся. — У тебя сегодня акция «два по цене одного»?

Жар приливает к моей шее, паника гудит так громко, что я едва могу соображать.

— Ничего особенного, — торопливо выпаливаю я, выдавливая улыбку, такую хрупкую, что, кажется, она вот-вот расколет моё лицо пополам. — Этот человек просто забыл свой… — мой взгляд мечется по вестибюлю в поисках чего-нибудь правдоподобного, что он мог бы забыть. Я хватаю с прилавка башню из селенита и сую её Не-Кейду. — Очищающий кристалл.

Кейд берёт кристалл, едва не роняя его от моей резкости. Его взгляд мечется ко мне, потом к Дасти, потом снова ко мне. Он молчит какое-то время, но я чувствую на себе его тяжёлый взгляд — он оценивает ситуацию.

Я бросаю на него отчаянный взгляд, молча говоря: «Позволь мне разобраться с этим».

На мгновение он замирает. Дасти переводит взгляд с меня на Кейда, и подозрение в его глазах растёт с каждой секундой. Он выглядит так, будто вот-вот сорвётся с места. Наконец губы Кейда сжимаются в жёсткую линию.

— Да, — бормочет он, отступая к двери. — Спасибо за гадание. Простите, что ворвался.

Он бросает последний взгляд на Дасти — прищуренный, опасный, — и толкает дверь.

Я точно знаю: ни за что на свете он не уйдёт по-настоящему. Скорее всего, он прижмётся к двери снаружи в ту же секунду, как я уведу Дасти в заднюю комнату.

— Может, займёмся уже этим «отбором»? — раздражённо спрашивает Дасти. Впрочем, он не может быть слишком раздражён, штаны у него уже заметно топорщатся, фу блять.

Я заставляю голос звучать низко, вкрадчиво, достаточно сладко, чтобы снова его зацепить.

— Почему бы нам не пройти в заднюю комнату? Там нам никто не помешает.

Это заставляет его сдвинуться с места. Он ухмыляется, к нему возвращается самодовольная походка, когда он идёт за мной. Его шаги тяжелы от жадного предвкушения, а к моему горлу подкатывает тошнота.

Мы заходим в тускло освещённую заднюю комнату, и я учла урок прошлого раза, поэтому плотно закрываю дверь. Дубовый покорно стол ждёт, кинжалы спрятаны, брезент аккуратно убран, всё готово. Я проглатываю хаос последних трёх минут и снова вживаюсь в свою роль.

Ритуал должен проходить не так. Но всё равно проходит.

— Ну что, — мурлычу я, оборачиваясь и встречаясь взглядом с этим хряком, — может, начнём с гадания? Это помогает мне лучше понимать людей.

Он фыркает, оставаясь стоять. Осматривает комнату с явным осуждением.

— Милочка, я пришёл сюда не за картами.

А затем, чёрт возьми, он расстёгивает ремень, пуговицу на штанах, тянет вниз молнию. Взгляд его темнеет.

— Есть причина, почему аренда такая дешёвая. Но пара небольших платежей тут и там компенсируют расходы. Считай это… депозитом.

В следующее мгновение он спускает штаны до колен и выхватывает своё достоинство, словно это какой-то фокус.

Меня подташнивает. О, превосходно. Яркий пример того, почему мужчинам стоило бы выдавать сертификаты безопасности. Клянусь, если бы к гениталиям прилагались инструкции, его экземпляр занял бы целую страницу в разделе «биологическая опасность».

Он упирает руки в бока и откидывается назад, самодовольный, как кот, добравшийся до сметаны.

— Если хочешь попасть в мой дом, начнёшь вот с этого, — он делает жест, будто я не поняла, где именно прикреплено его сморщенное эго.

Ехидная усмешка только начинает появляться на моих губах, когда дверь с грохотом распахивается.

Не-Кейд врывается внутрь, словно ураган в чёрных ботинках.

— Что, сука, ты творишь? — рычит он низким, смертоносным голосом.

Дасти вздрагивает, пытается отпрянуть, но штаны спутываются у лодыжек. Он выглядит нелепо, наполовину обездвижен, наполовину возбуждён, хищник, внезапно попавшийся в ловушку.

Кейд пересекает комнату в два шага, и его рука оказывается на горле Дасти прежде, чем я успеваю что-либо сказать. Голова Дасти резко откидывается назад, когда Кейд прижимает его к стене, от него буквально исходит чистая ярость.

Я замираю, затаив дыхание, и смотрю на двух мужчин — отвратительного и сокрушительного — в одном пространстве.

Кейд оскаливается, его челюсть напрягается. А это бешенство в глазах? Эта первобытная злость… она всепоглощающая.

Лицо Дасти багровеет, он дёргает ногами, пытаясь упираться в пол.

А я? Мой разум раздвоен. С одной стороны, думаю: «Чёрт возьми, Не-Кейд, это должен был быть мой ритуал мести», а с другой: «Святые небеса, этот человек только что озверел из-за меня, и я никогда в жизни не была так возбуждена».

Рука Кейда ещё сильнее сжимает горло Дасти, прижимая его к стене так, будто тот ничего не весит. Бицепсы напряжены, плечи застыли в напряжении, каждая вена на предплечье проступает рельефно. Он выглядит как бог, высеченный из чистой ярости.

Чёрт побери.

Тело Дасти дёргается, словно рыба на крючке. Штаны всё ещё спущены до лодыжек, его возбуждение спадает, и я с трудом сдерживаю смех. Но, блять, всё идёт совершенно не по плану.

— Кейд, — говорю я спокойно, но твёрдым тоном. — Я справлюсь. Отпусти его.

Он резко поворачивает голову ко мне, глаза горят, он всё ещё держит Дасти прижатым к стене, словно тряпичную куклу.

— Ни за что. Ты слышала, что он тебе сказал? — его голос хлещет, как удар кнута. — Я не буду стоять в стороне, пока какой-то кусок дерьма спускает штаны и требует от тебя… — челюсть его сжимается. Он не заканчивает фразу, но воздух буквально вибрирует от напряжения и угрозы.

Дасти хрипит, выпучив глаза:

— Она… она сама хотела…

Ошибся. Кейд с такой силой впечатывает его в стену, что на ней дрожит рамка с фотографией.

— Даже не смей, мерзкий подонок, — рычит он. — Теперь ты будешь делать то, что она скажет. Или я сделаю всё намного хуже, чем она.

Лицо Дасти сереет. Хрипя и хватая ртом воздух, он отчаянно кивает.

Не-Кейд наконец отпускает его и толкает в сторону стула. Когда Дасти растерянно поднимает взгляд, я рычу на него:

— Подтяни штаны и садись.

Дасти яростно кашляет, и на секунду мне кажется, что у меня не будет шанса свершить правосудие, он просто умрёт прямо на месте, задушенный Кейдом. Но, продолжая хрипеть, он всё-таки подтягивает штаны. Правда, не успевает их толком застегнуть, прежде чем рухнуть на стул, дрожа всем телом. Его глаза, расширенные и полные ужаса, мечутся между нами.

Кейд встаёт прямо за спиной Дасти, положив руки на деревянную спинку стула и нависнув над ним.

— Давай, Уиллоу, — говорит он низким, мрачным, но ровным голосом. — Закончи то, что начала. Я прослежу, чтобы он не сдвинулся с места.

Я моргаю три раза, глядя на него. Он смертельно серьёзен. Будто это в порядке вещей. Будто это просто вечер свидания, и мы проделываем такое каждый понедельник.

Дасти скулит:

— Вы оба ебанутые!

Кейд наклоняется близко к уху Дасти.

— Ты даже не представляешь.

Я сдерживаю усмешку, подавляя волну возбуждения, которая пронзает меня насквозь.

— Какой грозный, — бормочу я ему, хватая свою колоду карт.

Он одаривает меня улыбкой, острой и ни капли не раскаявшейся.

— Что бы ты без меня делала?

«Вероятно, уже была бы на полпути к завершению своего ритуала», — думаю я. Но при виде него, такого мощного, опасного, оберегающего меня так, как никто и никогда прежде, я не произношу этого вслух.

Я сажусь на свой стул и тасую колоду. Текстура дерева на столе пульсирует под моими пальцами, словно живое сердце.

Руки у меня твёрдые — потому что должны быть такими. Дыхание — как метроном: вдох, выдох. Вдох, выдох. Дерево под ладонями Дасти тёплое после целого дня, его узор напоминает реку, которую я могу прочесть на ощупь.

Три карты выпрыгивают из колоды во время тасовки, одна за другой, будто весь день ждали, когда я их призову: Верховный Жрец в перевёрнутом положении, Паж Кубков в перевёрнутом положении и Башня.

— Эта карта о власти, — говорю я ему легко, почти насмешливо. — О власти, которая прогнила насквозь. О том, кто притворяется, что помогает, а на самом деле просто любит контролировать.

Выражение его лица меняется, он начинает понимать, что сейчас произойдёт.

Я выкладываю следующую карту, Паж Кубков, перевёрнутый.

— А вот и наш «обаяшка». Человек, который превратил привязанность и манипуляции в одну чудовищную опухоль.

Улыбаюсь, мягко и уверенно, а взгляд скользит к Башне.

— А эта… моя любимая. Она о крахе. Правда ударяет, как спичка о бензин. Всё, что ты построил, сгорает дотла, — я встречаюсь с ним взглядом и удерживаю его. — Похоже, твоя удача вот-вот изменится, Дасти.

Дасти выдавливает из себя неловкий смех, будто считает всё это какой-то нелепостью. Но смех застывает, когда атмосфера в комнате становится холоднее, и он осознаёт, что находится в настоящей опасности. Присутствие Кейда за его спиной — незыблемый факт; он стоит, словно обещание, сотканное из мышц. От него исходит жар, опасность и защита сплетены воедино, и я ловлю себя на мысли, что это придаёт мне сил.

— Положи руки на стол, — приказываю я Дасти. Мой голос словно скальпель в руках того, кто долго тренировался. Он на мгновение колеблется, но тут же резко хлопает ладонями по столу, когда Кейд буквально рычит у него за спиной.

Мои руки скользят под стол. Пальцы нащупывают прохладную сталь кинжалов. Рукояти идеально ложатся в ладони.

Зловещая улыбка появляется на моих губах, когда я наношу удар.

Кинжалы с хрустом и глухим стуком пронзают плоть и кости. Они проходят насквозь через его ладони и вгрызаются в дерево.

Возможно, это моя самая любимая часть.

Дасти кричит и яростно дёргается назад, но сталь лишь наносит ещё больше повреждений. Кровь быстро растекается по моему столу.

Я ни на секунду не притворяюсь, будто речь идёт о правосудии в официальном смысле. Это личное. Это каждая девушка, которая пришла к его порогу с просьбой о жилье и ушла, лишившись достоинства. Это каждая проигнорированная жалоба, каждое тихое сообщение, удалённое из страха, что тебя назовут скандалисткой.

— Ты брал отчаявшихся и голодных женщин и заставлял их делать отвратительные вещи, — говорю я холодно. Губы кривятся, пока я наблюдаю, как он борется с моими кинжалами. — Ты использовал свой сморщенный пенис как инструмент для переговоров. Ты использовал ключи в своей руке как кандалы, сковывающие жизни женщин. Ты говорил девушкам, что их тела — цена крыши над головой.

— Всё было не так! — орёт Дасти. Он дёргается назад, и струя крови брызжет ему прямо в лицо, словно насмешка. Это дьявольски приятно. — Всё было по согласию, тупая ты сука!

Кровь — это не эстетичная картинка. Это громкая, грязная вещь, пахнущая железом, правдой и унижением. Она собирается каплями, стекает, существует как доказательство того, что мир не так чист, как обещают брошюры.

— Ты украл безопасность, — говорю я. — Ты продавал защиту, и вместе с ней стыд. — Мой голос не дрожит, я продолжаю: — И ты выходил сухим из воды восемь лет. Но сегодня этому пришёл конец. Я увижу тебя в аду.

Не-Кейд отходит в сторону, когда я встаю со своего места и, поднимаясь, хватаю чёрный пластиковый пакет из-под стола.

— Что? — в панике спрашивает Дасти. Глаза у него размером с блюдца. — Нет, я…

Я больше не желаю слушать его оправдания. Натягиваю пакет ему на голову и туго затягиваю вокруг шеи, перекрывая доступ воздуха. Он пытается вдохнуть, и пластик тут же вдавливается в рот. Мышцы напрягаются, он дёргается, ударяясь головой о мою грудь. Порезы на его руках углубляются, раздаётся хруст кости.

Дасти кричит, но ни звука не вырывается наружу, ему нечем ни вдохнуть, ни издать крик.

Тридцать секунд судорожных рывков. Я чувствую на себе взгляд Кейда, но не отвожу глаз. Не теряю концентрации. Он уже видел, как я это делаю. И сам выбрал остаться и смотреть, как я делаю это снова. Я лишь усиливаю хватку, когда Дасти пытается рвануться вперёд. Кажется, он пытался порвать кинжалами пакет там, где у него рот. Умный ход, так он бы получил воздух. Но я отдёргиваю его назад.

Я думаю о каждой женщине, чья жалоба была сложена в папку и засунута в ящик стола. Думаю о тех, кто входил в свою новую квартиру со слезами на глазах. Представляю лица, искажённые страхом и долгами.

Позволяю себе представить, что теперь им дышится легче, и это придаёт мне сил.

Ещё тридцать секунд — его судороги слабеют. Ещё сорок — он слегка покачивается, движения замедляются.

А потом, наконец, он обмякает и падает вперёд, лбом ударяясь о мой стол. Замирает, словно марионетка с перерезанными ниточками. Наступает гнетущая тишина, такая, что у неё есть вес, запах и какое-то нелепое, личное священство. Я не свожу глаз с его спины, слежу за дыханием, за тем, как грудь поднимается и опускается. Но этого не происходит. Жду полных две минуты, прежде чем окончательно убедиться, что он мёртв.

Наконец, я отпускаю пакет. В комнате пахнет медью и ладаном, странный обряд того, что уже случилось, и того, что случится снова.

Не-Кейд позади меня медленно, протяжно выдыхает. Я пока не оборачиваюсь к нему — ещё не время.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

Но ответить я не успеваю, едва он замолкает, в переднюю дверь громко стучат.

Паника накрывает меня.

Стук снова раздаётся в дверь, словно молотком судьи. Моё сердце пытается пробить рёбра насквозь. На долю секунды думаю, — вот и всё, конец, оранжевый тюремный комбинезон станет моим новым цветом. Ладони скользкие от пота, пятна крови расплываются по дубовому столу, а труп лежит, словно гротескный реквизит в пьесе о преступлении.

Не успеваю я и моргнуть, чтобы привести мысли в порядок, как Не-Кейд уже действует.

И я совершенно не понимаю, что, чёрт возьми, происходит.

Одним движением он стягивает с себя рубашку, швыряет ботинки и носки в угол комнаты и нарочито взъерошивает волосы, словно брат по студенческому клубу, который вывалился не из того женского общежития. Его взгляд встречается с моим: спокойный, острый, зловещий.

— Молчи, — бросает он и, потому что он настоящий безумец, наполовину расстёгивает джинсы, будто пробуется на роль в порно-пародию на «Один дома».

Я смотрю на него в полном замешательстве, гадая, что, блять, он творит. Но он выходит из комнаты и широким шагом направляется к двери, за которой нервно заглядывает внутрь пожилой мужчина. Я приоткрываю дверь лишь на щёлку, скрывая за ней место преступления, и наблюдаю за разворачивающимся безумием.

Кейд отпирает дверь и распахивает её перед встревоженным мужчиной.

— Что, чёрт возьми, тут происходит? — спрашивает тот. — Я слышал крики. Это было здесь?

Кейд стоит перед ним с голой грудью, а улыбка у него такая острая, что ложь продастся ещё до того, как с губ сорвётся хоть слово.

— Эй, приятель, — обращается он к мужчине снаружи. — Это… Бля, это так неловко. Извини, если мы тебя напугали. Моя девушка просто немного… увлеклась, — он неопределённо машет рукой через плечо, будто я из тех девушек, что пускают кровь посреди ролевой игры.

Мужчина моргает, мгновение смотрит на Кейда в замешательстве. А потом ложь Кейда действует.

— Э-э… Вы… В таро-магазине?

Не-Кейд — настоящий гений.

Его улыбка — чистое дьявольское озорство.

— Не суди, пока не попробуешь. Оракул-шик — это новый бондаж.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться, зажав рот рукой, пока на лице мужчины сменяются выражения ужаса, жалости и чего-то еще. Он бормочет что-то вроде «потише» и уходит в ночь.

Кейд закрывает дверь с мягким щелчком. Оборачивается. Ухмыляется так, будто этот гад знает, что только что получил «Оскар» за лучшую импровизированную отмазку.

Не успевает паника отступить, как я начинаю смеяться — резко и беспомощно. Моё тело сотрясается от истерики, облегчения и осознания того, что, чёрт возьми, только что произошло.

— Что бы ты без меня делала? — повторяет он, самодовольный и сияющий, весь такой невозмутимый, несмотря на труп, остывающий в десяти футах отсюда.

— Наверное, не стояла бы здесь возле кровавого стола, и не убеждала бы соседа, что я заставляю тебя кричать во время извращенного таро-секса, — огрызаюсь я с безумной ухмылкой.

Он такой нелепый. Стоит полуголый, с растрепанными волосами, вздымающейся грудью, будто он только что поборол медведя голыми руками — и он сделал это ради меня. Ради моей безопасности. Ради моего секрета. Ради моего грязного, полного убийств мира.

Смех застревает в горле, сменяясь жаром, что разливается где-то внизу живота. Я пересекаю комнату в два шага, хватаю его за петли джинсов и притягиваю к себе. Наши губы сталкиваются — дико, грязно, зубы стучат, будто мы пытаемся сожрать друг друга заживо.

В воздухе витает запах крови, медный и тяжелый, а его кожа на вкус — как соль и грех. Его руки хватают меня за талию, пальцы впиваются, будто он боится, что я исчезну, и вдруг становится уже неважно, что на позади валяется тело Дасти. Неважно, что стол блестит от темных пятен. Неважно, что я ужасна, опасна и сломана.

Потому что Кейд целует меня так, будто я ни капли не сломана. Он целует меня так, будто я — огонь. Будто я стою того, чтобы поджечь ради меня собственную душу.

— Ты чертовски безумный, — шепчу я ему в губы, задыхаясь, дрожа. — Но, кажется, ты идеален.

Его смех, низкий и дикий, звучит у моих губ, и я клянусь, что никогда не забуду этот звук.

— Взаимно, Кошечка с Кинжалами.