Не-Кейд

Восемь тысяч долларов. Именно столько стоит послушать болтовню очередного холёного лидера современного культа, который вещает отчаявшимся людям, что их печень может возродиться, стоит лишь пить побольше органического шпината и порошка из каких-то корней.

Восемь. Долбанных. Тысяч.

В своей жизни я натворил немало глупостей. Всё моё детство было наполнено хаосом — в буквальном смысле приходилось прятаться, чтобы выжить. Я сделал карьеру, каждый вечер свисая вниз головой перед пятью тысячами туристов. Но выложить восемь штук за то, чтобы сидеть со скрещёнными ногами на коврике для йоги в каком-то пафосном спа-салоне? Это уже новый уровень.

И всё же… я приехал сюда. Потому что Уиллоу хочет, чтобы этот человек умер. Потому что имя Феникса Марроу она бормочет так, будто это яд. И если я собираюсь помочь ей провернуть это дело, мне нужно увидеть его своими глазами. Почувствовать гниль, скрывающуюся за маской.

Клиника выглядит так, будто деньги переспали с минимализмом и произвели на свет отпрыска. Белые каменные стены, сверкающие, как зубы. Золотые буквы, складывающиеся в надпись «ИНСТИТУТ БЛАГОПОЛУЧИЯ ФЕНИКСА МАРРОУ» — шрифт такой безупречно чистый, что от него буквально режет глаза. Окна от пола до потолка — из тех, что словно говорят: «Мы здоровы, потому что можем себе это позволить».

Внутри пахнет эвкалиптом и сосной. Этот стерильный спа-аромат будто пытается убедить тебя, что ты исцеляешься уже одним своим дыханием. За стойкой сидит администратор в белоснежном брючном костюме; она сияет улыбкой, глядя на меня так, словно я её давно потерянный брат.

— Добро пожаловать в институт, — приветствует она меня приторно-сладким голосом. — Как мы можем помочь вам почувствовать себя лучше?

Я называю ей вымышленное имя и отвечаю фальшивой улыбкой.

— Добро пожаловать, — говорит она, пододвигая ко мне Айпад по мраморной стойке. — Просто подтвердите оплату и подпишите документы об отказе от претензий…

А, да. Бумажки, которые гласят: если Феникс случайно убьёт меня, запихав слишком много капусты мне в зад, моя семья не сможет подать на него в суд. Шутка на их стороне — у меня больше нет семьи.

Я нацарапываю имя, нажимаю «принять», и она провожает меня по коридору.

Пользуюсь возможностью осмотреть это место до последнего дюйма. Камер здесь чересчур много. В каждом углу, на каждом пересечении коридоров. И три охранника на первые двадцать метров. Крупные, мощные, в чёрных костюмах, таких нанимают, только если охраняешь нечто поважнее порций ростков пшеницы.

Я держу голову слегка наклонённой, так, как и полагается любопытному гостю, но внутри всё уже сжимается. Это не спа. Это крепость.

Почему?

Коридор выводит в просторный зал, залитый естественным светом. Окна от пола до потолка смягчают вегасский зной до чего-то более нежного, тёплого, почти священного. Пол из светлого дерева, коврики разложены ровными рядами. Чёрт. Я был прав насчёт ковриков для йоги. Восемнадцать человек уже сидят в ожидании — в основном женщины в пастельных костюмах. Но есть и несколько мужчин: худые, с горящими глазами.

И тут — я. Рост — метр девяносто, широкие плечи, чёрная футболка, которая, вероятно, кричит «охранник», а не «ищущий оздоровления». Я сглаживаю выражение лица, расслабляю плечи, делаю вид, что просто пришёл исцелить свою энергию или что там ещё, чёрт возьми.

Стоит ли мне исцелять свою энергию? Безусловно. Произойдёт ли это здесь? Однозначно нет.

Я опускаюсь на свободный коврик в заднем ряду. Деревянный пол едва слышно скрипит под моим весом. Женщина через два места от меня одаривает робкой улыбкой, будто удивлена, увидев здесь мужчину моих габаритов. Я вежливо киваю ей и смотрю прямо перед собой.

Потому что главный герой вечера входит в зал.

Феникс Марроу.

Он не спешит. Ему это ни к чему. В комнате повисает тишина в тот самый миг, когда его босые ступни касаются отполированного дерева. Он высок и строен, с золотистой кожей и гривой искусно растрёпанных каштановых волос. На нём халат — или кардиган? — цвета слоновой кости, свободно облегающий фигуру.

Он совсем не похож на злодея. Выглядит так, будто ему можно доверить свои тайны. И именно от этого у меня по коже бегут мурашки.

— Добро пожаловать, друзья мои, — говорит он низким, тёплым голосом. — Вы сделали самый отважный выбор в своей жизни, решили не мириться с болезнями. Решили не слушать, когда мир говорит, что вы обречены. Вы выбрали возрождение.

А толпа? Она тает. Кто-то кивает, кто-то плачет; одна женщина прижимает руки к груди, словно он только что объявил, что её избрали для святости.

Я откидываюсь назад, опираясь на ладони, и смотря на представление. Я годами зарабатываю на жизнь выступлениями. Я узнаю другого артиста, когда вижу его. Этот мерзавец хорош. Действительно хорош.

— Вас обманывали, — продолжает Феникс, и голос его звучит низко и медоточиво. — С самого дня вашего рождения. Вас обманывали врачи. Правительство. Вас обманывали корпорации, которые наживаются на ваших страданиях. Говорили, что вы сломаны, продавая свои яды, чтобы опустошить ваш кошелёк.

Да ладно. Я выложил восемь тысяч, чтобы посидеть тут несколько часов…

Женщина рядом со мной на самом деле вытирает слезу с щеки.

Феникс поднимает руки, раскрыв ладони, словно благословляя толпу:

— Но вы не сломаны. Вы созданы совершенными. Каждая клетка вашего тела — чудо. Вам не нужны их ножи, их химикаты, их токсины. Вам нужны только вы сами.

Чёрт. Если бы у меня не было хоть какого-то подозрения насчёт того, кто он на самом деле, я бы, пожалуй, и сам ему поверил. Он безупречен, выверен, отточен. Он продает ощущение силы, смешанное с бунтарством, и это как кошачья мята для тех, кто чувствует себя беспомощным.

И, чёрт возьми, думаю, он не совсем неправ.

— Закройте глаза, — велит Феникс. — Дышите вместе со мной. Вдох через нос на четыре счёта. Задержите дыхание. Выдох через рот? медленно, на восемь счетов. Ещё раз.

Зал наполняется синхронными вдохами и выдохами. Феникс медленно ходит между рядами, наблюдая за всеми нами. Его голос становится убаюкивающим, словно у гипнотизёра:

— С каждым вдохом вы впитываете жизнь. С каждым выдохом отпускаете боль, болезнь, страх. Ваше тело свято. Ваша душа свята. Ваша кровь свята. Вам не нужно их вмешательство. Вам нужно доверие. Доверие к себе. Доверие ко мне. Доверие к процессу.

У меня сжимается грудь. Последняя фраза прозвучала не случайно. Вплести своё имя в мантру — и вот они уже вдыхают его, выдыхают его, связывают его чёртово имя со своим дыханием.

Я приоткрываю один глаз. Вокруг люди выглядят блаженно, их лица расслаблены, руки прижаты к сердцу. Один мужчина дрожит так, будто вот-вот упадёт в обморок от духовного восторга. На деле же он, скорее всего, трясётся от боли. Есть причина, по которой люди приходят к Фениксу. Они больны. У них есть недуги. С их телами действительно что-то не так.

Мои глаза должны быть закрыты, но мне нужно знать, мне нужно видеть. Поэтому, слегка опустив голову, я смотрю исподлобья, пока гуру ходит по залу. Феникс присаживается на корточки рядом с юной брюнеткой, которой не больше девятнадцати. Его рука ложится ей на плечо. Большой палец скользит по коже, нарочито медленно. Она не вздрагивает, не отстраняется. Выглядит так, будто готова расплакаться от счастья, что её коснулись. Но его прикосновение длится слишком долго. Слишком долго для чего-то профессионального.

Вот оно. Гниль под одеянием.

Это не заняло много времени.

У меня внутри всё переворачивается. Я силой заставляю себя закрыть глаза, прежде чем он поймает мой взгляд. Если он увидит, что я за ним наблюдаю, я раскрою себя. А я не могу рисковать шансом для Уиллоу.

— Представьте это, — напевно произносит Феникс. — Опухоли растворяются. Шрамы исчезают. Токсины выходят через поры. Увидьте себя возрождёнными. Увидьте себя божественными. — Он ходит между нами, его шаги едва слышны. — Почувствуйте землю под собой. Эта земля держит вас с самого дня вашего рождения. Она всегда хотела, чтобы вы исцелились. У вас всегда была сила.

Зал гудит одобрением, словно паства шепчет «аминь».

— Теперь, — говорит Феникс, — вдох на четыре счёта. Задержите дыхание. Выдох на восемь счетов. Не сопротивляйтесь. Не боритесь. Отдайтесь. Позвольте дыханию течь через вас.

Общий воздух в зале движется волнами: вдох, задержка, выдох. Десятки тел синхронно втягивают кислород, словно он задаёт ритм их сердцебиению. Я подстраиваюсь под ритм — слиться с толпой здесь единственный вариант, — но мой мозг вопит, что это массовая обработка сознания.

— Увидьте, как болезнь покидает вас, — продолжает Феникс. — Увидьте, как боль уходит. Увидьте, как светится ваше лоно. Ваша кровь очищается. Увидьте, как цепи, которые на вас наложили врачи, падают.

Я снова приоткрываю глаз. Феникс скользит между ковриков, босой и бесшумный. Он останавливается возле высокой женщины с шарфом на голове — пациентка после химиотерапии, если мне не изменяет чутье. Она выглядит так, будто молится. Феникс наклоняется низко, его пальцы касаются её щеки. Слишком долго. Слишком интимно. Его большой палец скользит вниз, к впадинке на горле, жест, который кому-то, отчаянно желающему верить, может показаться почти отеческим… но у меня внутри всё сжимается. Это не благословение. Это проверка. Приём из арсенала соблазнителя.

Он идёт дальше. Останавливается возле другой девушки, которой, должно быть, недавно разрешили покупать алкоголь. Под его взглядом она тяжело дышит, грудь вздымается, будто она хочет ему угодить. Его взгляд задерживается на ней. Слишком долго.

Мои лёгкие напрягаются, сопротивляясь ритму. Четыре на вдох, задержка, восемь на выдох. Вместо того чтобы искать исцеление и умиротворение, я представляю, как мой кулак ломает ему нос.

Но Феникс улыбается, выпрямляется и обращается ко всему залу:

— Вы божественны. Вам не нужны их машины и их таблетки. Вам нужно доверие. Доверие своему телу. Доверие своей крови. Доверие мне.

Эти слова обрушиваются, как молот. Мне не нужно оглядываться, чтобы понять, что происходит, я это чувствую. Толпа впитывает его слова, как священный текст. Кто-то плачет. Кто-то дрожит. Один мужчина шепчет: «Да, да», — будто всю жизнь ждал, чтобы ему это сказали.

Такое не происходит с каждым, кто переступает порог этих дверей. Эти люди уже какое-то время следят за Фениксом онлайн. Чтобы заставить людей поверить до такой степени, их нужно подготовить. Это как лягушка в кипящей воде, нельзя просто бросить её в кипяток, она сразу выпрыгнет. Этих людей медленно «подогревали».

Я снова силой зажмуриваюсь, но не раньше, чем взгляд Феникса мельком замечает меня. Всего на секунду. Оценивающий взгляд. Такой, какой бросает волк, когда гадает, будете ли вы сопротивляться или просто тихо истечёте кровью.

Каждый мой инстинкт твердит одно и то же: Уиллоу права. Этот человек — хищник, притворяющийся духом оздоровления.

И я только что попал в его логово.

После того, что кажется чёртовой вечностью сидения на этом коврике и дыхания «с благоговением», Феникс завершает дыхательную практику и велит нам встать. Мы выходим из зала, словно послушные овцы. Феникс идёт впереди, босой по отполированному бетону, ни капли пота на нём, несмотря на девяностоминутную проповедь, замаскированную под дыхательные упражнения.

Коридоры как настоящий лабиринт: изогнутые, узкие, без окон, каждые десять футов появляются двери. Слишком много дверей. У меня внутри всё покалывает. Всё спроектировано так, чтобы дезориентировать, чтобы вы не знали, где были.

Сквозь приоткрытую дверь я замечаю круг людей, сидящих со скрещёнными ногами на коврах. Они держатся за руки, глаза закрыты, снова и снова шепчут одни и те же фразы: «Я исцеляюсь. Я божественен. Я исцелен». Ритм совпадает с дыхательными упражнениями, что были раньше.

За следующей дверью видны люди, выполняющие синхронные, резкие растяжки под руководством мужчины, который словно сошёл со страниц фитнес-каталога. В их движениях нет грации, они выглядят… одержимыми. Это тот тип движений, что сжигает рациональное мышление и оставляет лишь преданность.

Ещё одна дверь. Люди лежат на спинах на ковриках, уставившись в потолок. Ни музыки. Ни разговоров. Только пустые глаза, слегка приоткрытые рты. Словно трупы, репетирующие для настоящего конца.

Каждая комната пронизана одним и тем же ощущением: отчаянием. Люди цепляются за надежду, будто это их последний вздох.

Я знаю, что не все эти практики — обман. Знаю, что дыхательные упражнения полезны. Знаю, что медитация обладает силой. Знаю, что сила разума над материей порой реальна. Знаю, что всё это «оздоровляющее» здесь не сплошное мошенничество.

Но дело в том, как это место всё подаёт.

Они питаются отчаянием людей. Их болью. А Феникс — скользкий мерзавец — понял, как это упаковать. Как продать святость умирающим.

Все слышали о токсичности оздоровительных культов, это социальная проблема уже много лет. Секрет их работы и процветания в том, что многое из этого действительно исцеляет. В каждом слове, которое проповедует Феникс, есть доля правды. Но всегда должен быть баланс. Всегда должен быть разум. И доводить людей до предела — недопустимо. Эти люди на самом деле больны.

Я иду вместе со стадом, засунув руки в карманы, стараясь не отставать. Внутри у меня всё зудит. Если бы Уиллоу была здесь, она бы уже наточила кинжалы и припрятала пакет в заднем кармане.

Мы входим в «кухню», словно группа школьников на экскурсии, которым сейчас прочитают лекцию о пользе шпината с грядки. Сначала ударяет запах — стерильный запах отбеливателя борется с ароматом жареного чеснока. Странное сочетание. Мой мозг не может решить, приказать ли пищеварительной системе отвергнуть это или проголодаться.

Феникс уже ждёт впереди, стоя за длинным мясницким столом, словно собирается провозгласить себя Гордоном Рамзи божественности. Его голос гипнотический:

— То, что мы вкладываем в свои тела, важнее всего остального. Медицина говорит нам, что тело с возрастом разрушается. Что оно слабеет, увядает. И наша еда способствует этому. Количество токсинов в современной пище убило бы человека, жившего двести лет назад. Привычные добавки в нашей еде превращают нас в рабов, — он кладёт руку на стол, словно собирается его благословить.

И снова он не ошибается.

Чёрт. Вот почему он так хорош.

— Наши предки знали лучше. Они ели каждую часть животного. Ничего не выбрасывали. Потому что понимали истину: жизненная сила не заключена лишь в филе или голени. Она таится в крови, в костном мозге, в органах.

Люди кивают, словно он только что решил проблему мирового голода.

Феникс театрально раскидывает руки:

— Но сейчас? Мы стали мягкими. Испуганными. Приучены верить, что самые богатые и полезные части почему-то отвратительны. И из-за этого страха вы голодаете. Голодаете по топливу, которое сделает вас снова цельными.

И тут входят повара.

Не обычные кухонные работники. Не смузи-мастера в фартуках. Эти парни выглядят как шеф-повара мишленовского уровня: высокие колпаки, отутюженные белые халаты, подносы из нержавеющей стали поблёскивают в свете ламп. А на этих подносах…

О, чёрт…

Мне требуется мгновение, чтобы осознать, на что я смотрю. Мокрое. Блестящее. Куски, подрагивающие при движении. Мягкие трубки, бледные и бугристые, словно кто-то содрал шкурку с сосиски. Кровавое сердце, всё ещё подрагивающее — или, может, мой мозг просто дорисовывает этот кошмар. На одном подносе будто лежит реквизит из «Ходячих мертвецов».

Женщина рядом со мной прижимает руки к груди.

— О-о-о, — шепчет она. — Божественное топливо.

Нет, милая. Это ебучая селезёнка.

Феникс сияет, словно только что продемонстрировал грандиозный фокус.

— Сегодня вечером вы вкусите саму жизнь, — произносит он.

Меня подташнивает.

Повара расставляют инструменты с хирургической точностью. Ножи блестят. Доски выставлены. И начинается рубка.

Это симфония шлепков, хлопков, глухих ударов. Мокрое мясо шлёпается о дерево. Лезвия ножей рассекают соединительную ткань. Жир расходится.

Я застываю в ужасе. В голове у меня прокручиваются мысли: «Это точно почка. О черт, это что, поджелудочная железа? Нет, не думай об этом. Не думай о том, что здесь пахнет железом и мокрой псиной».

Один повар швыряет кусок печени в блендер. Она падает с мясистым шлепком. Другой соскребает измельчённое сердце в кувшин, кусочки липнут к лезвию, словно малиновый пластилин. Затем туда отправляется что-то трубчатое, нарезанное на упругие кольца. Похоже на кальмара из ада.

Блендер завывает, да так пронзительно и механически. Красная пена брызжет на стекло.

Наконец появляются кое-какие привычные вещи. Шпинат. Имбирь. Куркума. «Ладно, с этим я справлюсь. Знаю, что это полезно». Затем сушёные грибы. Ещё терпимо. И наконец, банка с чем-то без этикетки, бледная пыль, которую Феникс называет своим «священным оздоровительным порошком».

Да, вряд ли это одобрено Управлением по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов.

Феникс поднимает банку, его глаза сверкают.

— Это завершает алхимию. Тело не может отвергнуть то, что принял дух, — он сыплет порошок в смесь, словно солит стейк, и улыбается, пока аудитория благоговейно перешёптывается.

Блендер снова ревет. То, что уже было преступлением против кулинарии, превращается в военное преступление. Нас накрывает запах, металлической меди, перебиваемой горьким шпинатом, землистыми грибами, кислым цитрусом. Будто кто-то попытался сделать «Кровавую Мэри» из сбитого на дороге животного.

Феникс хлопает в ладоши, в глазах у него радостное предвкушение. Повара разливают смузи по стаканам, это густая красно-коричневая жижа, которая, по идее, должна лежать в пакете для улик в криминалистической лаборатории.

— Пейте и обновитесь, — произносит Феникс нараспев.

Мой желудок мгновенно сводит судорогой. Тело вопит: «Не делай этого, идиот. Даже не смей это в себя заливать».

Но я знаю правила этой игры. Феникс наблюдает. Все здесь наблюдают. Если я не выпью, я стану еретиком. Проблемой. Чужаком. Я здесь из-за Уиллоу. Чтобы найти для неё лазейку. Если привлеку к себе внимание, это как-то может аукнуться Уиллоу, а я не стану портить ей шанс прибить этого мерзавца.

Так что я стискиваю зубы, беру себя в руки и готовлюсь принести в жертву своё достоинство — и рвотный рефлекс — ради Уиллоу.

Повара обходят зал, раздавая отвратительное варево. Я пытаюсь улыбнуться, принимая свой стакан, но, уверен, это больше похоже на гримасу. Стакан холоден в руках, конденсат скользит по ладоням, словно посуда знает, что сейчас я подохну.

Запах ударяет ещё до того, как напиток касается губ. Металлический, как будто облизываешь монетку. Горькая капуста и куркума безуспешно пытаются перебить медный привкус крови. Есть какая-то кислая, почти рыбная нотка, уверен, что кто-то ради забавы добавил желчный пузырь.

Я кошусь в сторону. Все вокруг поднимают стаканы, словно это причастие. Одна женщина шепчет:

— Спасибо, Феникс, — будто он только что лично вскормил её спасением.

Феникс сам медленно идёт вдоль ряда, встречаясь взглядом с каждым из нас, пока мы пьём. Его взгляд тяжёлый, навязчивый, будто он не просто смотрит, а сканирует твою душу, оценивает её содержимое.

Он останавливается передо мной. Его взгляд скользит по моей фигуре, и на лице медленно расплывается улыбка.

— Ах, — произносит он тихо, но отчётливо. — Такое тело, как у тебя, уже знает, что такое дисциплина. Этот напиток откроет в тебе новую силу. Пей, и докажи это.

Мне нужно натянуть на лицо улыбку. Нужно сыграть свою роль. Но я начинаю потеть, и, кажется, сейчас у меня просто не хватит сил притворяться.

Я выпиваю содержимое стакана.

Вкус на языке — словно воплотившееся отчаяние. Холодный, густой, совсем не однородный. Скорее… комковатый.

О блять, там какие-то кусочки.

Зубы натыкаются на что-то мягкое, оно лопается, и рот заполняет волна привкуса меди и желчи. Всё моё тело содрогается. Я с трудом сглатываю, отчаянно пытаясь протолкнуть это в себя, но по консистенции это похоже на мокрые резинки, пропитанные монетками и скошенной травой.

Женщина рядом со мной блаженно вздыхает и шепчет:

— На вкус — как сама жизнь.

Нет. Нет, мэм. На вкус это как сбитая на дороге туша, смешанная с худшим смузи из капусты кале, который «Jamba Juice»⁶ никогда бы не осмелился приготовить.

Я заставляю себя проглотить это, глоток за отвратительным глотком, горло горит, глаза слезятся. Феникс не отводит взгляда. Он смотрит, как я проглатываю каждую унцию, и я чувствую его самодовольное удовлетворение.

Наконец, я со стуком ставлю пустой стакан, словно только что выиграл пари в баре. Мой желудок сжимается, яростно протестуя. На одну ужасающую секунду мне кажется, что меня сейчас вывернет наизнанку прямо в карманы халата Феникса.

Вместо этого я отрыгиваю.

Это выходит громко и влажно, с привкусом печени.

В комнате ахают. Но Феникс посмеивается, словно я только что доказал его правоту.

— Видите? — объявляет он группе. — Его тело принимает это. Даже в дискомфорте он позволяет божественному эликсиру укорениться. Это и есть сила.

Нет, придурок. Это я сжимаю каждый свой сфинктер и молюсь, чтобы не перекрасить твои белые льняные штаны.

Я вытираю рот, через силу ухмыляюсь и киваю. Внутри я кричу. И стараюсь ради одной девушки.

Феникс идет дальше, весь удовлетворенный. Мой желудок скручивает очередным болезненным спазмом, и я знаю — абсолютно точно знаю, — что потом еще увижу этот смузи, так или иначе.

«Трапеза» (я использую этот термин с большой натяжкой, ведь преступления против моей пищеварительной системы не заслуживают названия едой) заканчивается тем, что Феникс поднимает свой собственный стакан, словно святую чашу. Он снова произносит речь. Этому парню явно нравится звук собственного голоса. А затем и сам выпивает это отвратительное, почти каннибальское варево. Все остальные звенят своими пустыми стаканами и вздыхают, их лица светятся благодарностью, будто они только что испили кровь Христа.

Жаль, что я не догадался тайком пронести с собой средство против диареи, чтобы не вызвать подозрений.

А потом — слава нахуй богу! — всё заканчивается.

Мы волочим ноги обратно в вестибюль, обувь скрипит по полированному мрамору, все оживлённо обсуждают, как это «изменило их жизнь».

Изменило жизнь? Ну да, если считать «задумываться, зачем вообще тебе даны вкусовые рецепторы» за изменение жизни.

Вестибюль увешан глянцевыми постерами и брошюрами. «Пробуди в себе целителя». «Восстанови и исцели свою матку». «Возрождение через пламя». Каждый плакат, это будто готовый стартовый набор для нового культа.

И тут я замечаю это — прямо по центру, на гладком стеклянном столе: «Ретрит для пар».

Хватаю брошюру, открываю. Цена бьёт по мне, как ещё одна порция смузи из органов, — 40 000 долларов за три дня. Сорок тысяч, чтобы торчать в одинаковых белых мантиях, пока Феникс вещает, что шпинат — это божество, а оргазмы лечат мигрень.

И всё же мой мозг уже работает. Вот оно. Возможно, это путь для Уиллоу. Как бы мне ни хотелось придушить себя за такие мысли, этот ретрит может подвести её достаточно близко, чтобы она разобралась с ним.

Сую брошюру в задний карман, будто контрабанду.

Облегчение, которое накрывает меня, когда я выхожу на улицу, приходит мгновенно. Чувствую себя так, будто только что сбежал из проклятого Храма Судьбы. Пустынная жара липнет к коже, даже когда солнце опускается всё ниже. Здание светится, и весь квартал кажется какой-то святыней, гудящей от отчаянных молитв.

А потом, когда я иду обратно к машине, меня начинает тошнить. Без предупреждения.

Я бросаюсь к ближайшим кустам и извергаю «смузи Сатаны» обратно в мир. Оно разбрызгивается по листьям и земле, словно картина Джексона Поллока, которую никто не просил. В нос бьёт отвратительный запах непереваренной печени и шпината.

Пара, идущая мимо, ахает:

— С ним всё в порядке?

Нет, сэр, у него всё плохо. Он только что добровольно проглотил ночной кошмар — и всё потому, что влюбился в женщину, которая пригвождает мерзавцев к столам, будто это прелюдия к чему-то большему.

Ещё один спазм. Ещё одно извержение. Мышцы живота сводит судорогой, пот струится по шее. Я вцепляюсь в кусты, будто только они не дают мне рухнуть лицом прямо в собственную позорную лужу.

А потом вибрирует телефон.

Дрожащими, мокрыми от пота руками я вытаскиваю его из заднего кармана.

Уиллоу.

| Можем сегодня поужинать?

Я начинаю смеяться, задыхаясь, наполовину давясь желчью. Ужин? После того, что я только что пережил? Девочка, если только ты не собираешься подать мартини из отбеливателя с гарниром из желудочного зонда, я не переживу свидание за ужином.

Набираю в ответ:

| Сегодня не очень хорошо себя чувствую. Может, завтра позавтракаем вместо этого?

Мысль о любой еде, которая попадёт в мой организм, запускает в теле режим «бей или беги». Ещё один спазм. Кусты получают новую порцию печёночно-шпинатного фонтана.

Она отвечает почти мгновенно:

| С тобой всё в порядке? Может, принести тебе что-нибудь?

И это… это выбивает меня из колеи. Потому что она волнуется. Волнуется обо мне — о мужчине, который только что совершил военное преступление против собственного пищеварительного тракта ради её миссии. Прошло больше десяти чёртовых лет с тех пор, как кто-то вообще волновался обо мне.

Я смотрю на безобразие, которое устроил, чувствуя, как желчь обжигает горло, и улыбаюсь, словно сумасшедший.

На что я только не пойду ради этой женщины…

Я готов проглотить ещё одну порцию блевотного месива. Готов есть почки, селезёнки, глазные яблоки — любой кошмар, который подаст Феникс, — и даже глазом не моргну, если это поможет Уиллоу добиться справедливости.

Да чёрт возьми, я бы пил это каждое утро до конца жизни, если бы она попросила.

Потому что так выглядит одержимость. И это не красиво. Это не нормально. Но она, целиком и полностью, принадлежит ей.

Сплюнув в кусты в последний раз, я вытираю рот рукавом и, пошатываясь, направляюсь к машине. Пусть смузи и выиграл эту битву, но Уиллоу… Уиллоу — это война. И я в деле до конца.