❝ Лучше страшно, лучше безнадежно,
Лучше рылом в грязь ❞
Борис Рыжий
Иногда Леонид думал, что если Боги могут быть несправедливы, то они несправедливы именно к нему.
Все началось еще с имени. Благородное и взыскательное, оно требовало постоянно себя оправдывать, покорять вершины, но раз за разом лишь делало своего носителя объектом насмешек. Он никогда не чувствовал себя на вершине. Всегда находился более сильный, умный, умелый, ловкий или просто хитрый ребенок, что обставлял его в играх или выставлял на посмешище перед педагогами.
У него не имелось близких друзей — Леонид рос скучным, правильным ребенком, который внимает старшим, хорошо учится и одинаково прилежно уделяет время искусству риторики, метафизики, истории и пятиборью, даже в ущерб другим интересностям, от которых сходили с ума его сверстники.
Педагоги часто хвалили его за усердие, но он не видел огня в их глазах. Огня, что загорался при каких-нибудь других детях — с одним ярким талантом, чертой, да хотя бы неким странным, удивительным недостатком, как неостановимая брань одного из воспитанников их гимнасия. Леонид казался скучным даже взрослым и никто не интересовался, кем он хочет стать, когда вырастет.
Сам мальчик давно понял, что счастье любит тишину. Обжегшись несколько раз на всеобщей зависти и детском остракизме, он стал занижать собственные способности и успехи, ориентировался на средний результат, пускай в совокупности предметов и мог претендовать на пятое или даже третье место. Очень редко на второе, но никогда — на первое. Что поделать, Боги обделили тихого и скромного ребенка своим благом — ни один предмет не давался ему легко. Каждый приходилось вбивать, втискивать в себя, ваять собственную личность, как Пигмалион Галатею.
Он побеждал любые трудности с таким маниакальным упорством, что иногда видел, как становится не по себе его педагогам и собственному отцу. Но все это казалось неважным, ведь у Леонида имелась цель, ради которой он претерпевал столько страданий. Странная, мелкая и незначительная для такого надрыва, но ему нравилось думать о ней и в семь, и в семнадцать лет.
Разумеется, он хотел уважения. Хотел найти любящую семью, которую никогда не видел у себя дома, хотел верных друзей, которых так и не смог завести в детстве и юности, хотел стать кем-то значимым, послужить королевству и городу, доказать свое право на судьбоносное имя, даже если Боги отвернулись от него еще в момент наречения.
Однако в первую очередь он жаждал… убить двоюродного деда.
Наверное, жаждал — чересчур сильное слово. Это ощущение больше походило на необходимость, на странную убежденность, ритуал омовения перед входом в храм. Что-то, что должно быть выполнено. Чему СУЖДЕНО быть выполнено. Именно двоюродный дед украл у собственного старшего брата, чьим прямым потомком являлся Леонид, библиотеку с магической традицией их семьи. И основал на этом свой собственный род.
И отец, и дед кипели от обиды за оскорбление, но сам Леонид больше думал об упущенной возможности: о том, что мог бы с самого детства погрузиться в направление, поколениями предков предназначенное ему в таланты. И не мудрено, если без этого пути вся его жизнь выглядела чересчур серой, раз часть его судьбы и удачи вероломно отняли еще до рождения.
Вот только, чтобы отомстить и вернуть принадлежащее себе по праву, нужны умения, знания и связи. А еще, Леониду безумно нравилась магия. К счастью, ему хватило природных данных, чтобы пройти по самому краю, но все же поступить в Академию Эвелпид. И даже занять на втором курсе место диадоха.
Да, он не мог похвастаться гениальностью Софии, пусть она и спускала свои таланты в унитаз разгульной праздности, не имел разума Аниты, магической мощи Маргита или запасов удачи Дионисия, мистической привлекательности Карии. Не имел он таланта к бою и ярко выраженной стихии, как Адея.
По сравнению с остальными своими одноклассниками, Леонид считал себя обделенным, нет, не так, скорее, никак не выделенным. Поэтому он компенсировал недостатки усердием, а также долгими, долгими, очень долгими часами работы. Пока его друзья волочились за девушками или пропадали ночами, исследуя замок, он отрабатывал плетения. Пока Кария плела свои интриги и получала плоды чужих усилий, он продирался сквозь зубодробительный слог авторов древности и пытался хоть на процент, хоть на одну-единственную цифру приблизиться к новому рангу, к познанию магического дара в своей груди.
Он перепробовал все, не пренебрегал ничем, даже самым никчемным магическим знанием, вроде прорицания почвы или нелепого «вестника Гермеса». Это позволило ему, несмотря на всю собственную незначительность, занять должность диадоха поперед талантливых, умелых или более знатных однокурсников.
О, Леонид не обольщался: настанет день, когда они выпустятся из академии и каждый пойдет своей дорогой. Вот только лёгкость этой дороги у каждого будет своя. Юноша понимал: его развитие быстро упрется в потолок после выпуска. Только Академия, при всех своих закрытых секциях, ограниченных знаниях и самоуправстве ментора, могла почти бесконечно толкать его вверх, даже обходясь самыми простыми, открытыми каждому знаниями и общедоступными секциями да полигонами.
Но он не сможет сидеть здесь вечно, поэтому следует получить от академии как можно больше. Жадно поглощать любые знания, как Эрисихтон — еду после проклятия Деметры. Прекрасный план с одним фатальным изъяном. Разумеется, насмешки Богов настигли его и здесь.
Препятствием стал наставник Медей — самый ненавистный Леониду человек в академии.
Этот мужчина, казалось, воплощал все пороки, которые только можно вообразить в вышестоящих. Словно карикатура из пьес Аристофана или объект насмешек Лукиана, он вызывал лишь презрительный смех у сторонних зрителей. Вот только внутри самой пьесы подобные персонажи уже не смотрелись с забавной, нелепой легковесностью театральных подмостков.
В глазах Леонида он являлся завистливой тварью, кто намеренно перекрыл живительный родник знаний для будущих поколений, словно специально тратил бесценное время учеников и не дал ничего сверх базовых упражнений, которые легко найти где угодно.
Он помнил, как в прошлом году наставник открещивался от любых вопросов, как юлил, вертелся скользким угрем, лишь бы не отвечать, лишь бы свести все к самовосхвалению, лишь бы не дать им ни капли лишних знаний. Как Медей, едва-едва обучив класс самим основам призыва, выставил Аниту для бесконечной практики. По сути, сделал ее помощником наставника, заставил учить класс вместо него, однако не прибавил ей ни единой драхмы. Зато наставник быстро вычислял тех, кто сумел обучиться самостоятельно, после чего история повторялась.
А еще Леонид помнил про несчастную Карию и жалкие попытки НАСТАВНИКА ухаживать за УЧЕНИЦЕЙ, вдобавок первокурсницей. И его постыдную, бесчестную месть своими придирками за четко читаемый отказ. При этом трусу даже не хватило наглости спросить напрямую.
Все это делало Медея самым ненавистным человеком в Академии, превосходя любого из наставников и даже тройку третьекурсников, отравлявших Леониду жизнь первые полгода его учебы.
Однако что-то изменилось в этом году. Леонид ощутил странный шепот интуиции еще после парочки странных слухов. Говорили, что у нового поколения Второе Испытание принимал и даже, о Боги, СОЗДАВАЛ лично наставник Медей. Он с презрительным фырканьем отмел этот бред. Медей не смог организовать даже обучение призывам низших рангов — куда ему целое Испытание? Второй слух шел вслед за первым и казался особенно нелепым — слух про подчиненного агоранта, чуть ли не вражеского полководца, врага королевства, теперь поставленного в услужение академии и лично Медею.
«Какая же отвратительная байка», — подумал Леонид тогда.
Вот только измученные, дерганные лица первокурсников никак не хотели уходить из его мыслей, оставались мрачным предостережением, оседали железным осадком в тревожно шелестящей интуиции.
А затем они пришли на первый в этом году урок «Кведья».
Леонид хорошо запомнил тот день. Стоял удивительно погожий, освежающе летний день уходящей весны. Гелик уже проводил своего брата Аполлона, но его собственных лучей хватало, чтобы залить аудиторию чарующим светом. Вот только тяжелый ком под сердцем, где располагался френ, вместилище таланта, не давал насладиться ни единой каплей дневной благодати. Его снедало чувство удушливой, мрачной тоски, что совершенно не чувствовали другие одноклассники.
Леонид понял, что все поменялось, с первым шагом, с первым скрипом досок в аудитории, на которые вступил доселе самый презираемый наставник во всей Академии. Почему доселе?
Сложно презирать чудовище, которое с ленцой и тянущей, глумливой надменностью приказывает САМОМУ АДИМАНТУ СФАРАГОСУ!!! БЬЕТ ЕГО В ЧЕЛЮСТЬ! ПОДВЕШИВАЕТ, СЛОВНО ЛАМПАДУ, под свод аудитории.
Все пошло наперекосяк с первым же его появлением. Медей не стал, по заведенной привычке, патетически взывать к ученикам, влезать в чужие разговоры, отпускать нелепые, недостойные его звания комплименты-оскорбления, рассказывать свои глупые байки с улыбкой беспомощной и самовлюбленной, как поступал ранее. Не стал он и делать вид, будто все происходит с его подачи, а не с попустительства и недостойной высшего мага слабохарактерности.
Глупая перекличка, словно нельзя просто подсветить магией наставника имена присутствующих, а затем, точно удар под дых:
— Я представлю вам своего миленького фамилиара. Ребята, поздоровайтесь с Адимантом Сфарагосом!
Агорант, высшая форма нежити, сам по себе внушал ужас. Отрубленная, высушенная голова с живой мимикой выглядела настолько чуждо, что еще пару лет назад он бы наверняка упал в обморок. Зашитый суровой нитью рот, безумные бельма, аура ненависти столь сильной, что пережила телесную смерть и длительное забвение. Мощный поток энергии одного из опаснейших врагов королевства, даже в своей ослабленной, падшей форме пробирал до самых костей. В нем полностью терялся магический след самого Медея, не то умело скрытый, не то вовсе запечатанный во внутреннем мире. Но последнее просто не могло быть, ведь это же Медей…
«Тот самый Медей, который раньше распространял вокруг себя блеклое легкомысленное облачко… Не было ли это еще одной ошибкой, недооценкой никчемного напоказ наставника? Не мог ли мастер призывов специально выставлять аурную обманку? Но что изменилось? Неужели… неужели он просто перерос возможности своей маскировки и решил вопрос более радикальным способом?» — впрочем, все эти мысли выветрились из его головы соленым морским ветром альтана.
Когда в аудиторию вальяжно зашла группа опоздавших учеников.
До этого момента Леонид пытался спорить, пытался отвергнуть ужасную реальность, но получал одно потрясение за другим. Наставники знали. Знали о Монстре, что получил вторую жизнь в качестве фамилиара наставника Академии. Более того, Медею действительно поручили придумать и провести Второе Испытание, это не глупый слух, не байка, не-
Леонид вскрикнул, когда психическая атака взбешенного агоранта накрыла целый класс безусловным приказом. И началась новая волна потрясений. Он окончательно понял: все его прошлые впечатления и привычки насчет Медея не стоят и медной лепты — глядя, с какой безжалостной, с какой унизительной выдумкой и отменной злокозненностью подошел «безобидный» наставник к наказанию опоздавших.
ЭТОТ Медей умело натравил обиженных им же учеников на собственных товарищей. Он превратил процедуру наказания в какое-то восточное глумление, вдобавок оставил правильную пропорцию страха и довольства, чтобы мнение в классе поменялось с «опять этот придурок открывает рот» до «указания наставника лучше выполнить», пускай отдельные недалекие гордецы и зазнайки так и не поняли, НАСКОЛЬКО изменились привычные вещи.
Не стоит тыкать палкой в спящего Цербера, даже если ты — Геракл. Змея на месте хвоста чудовища смертельно ядовита.
Уже после Леонид услышал и узнал много того, о чем предпочел дальше молчать. А то и вовсе забыть. Например, о гипподиадохе Академии Демарате, который неровно дышал к Карии, заявлял на всех углах о скором вызове Медея на дуэль, а затем внезапно затих и стал вести себя пришибленным, побитым псом, вместо прошлой самоуверенной наглости восходящей звезды Академии. Про наставника он больше не заикался, а от его имени и вовсе начинал вздрагивать и прикрывать ладонями рот.
Слышал Леонид и о чересчур тесных отношениях наставника с непредсказуемой, мстительной и опасной Эскулап — гениальным полубогом с полным равнодушием к отдельным смертным. А также о противоестественном союзе с Аристоном… И некой роли Медея в вытаскивании этого разрушительного, безобразного, невообразимо мерзкого таланта давить боевой аурой и бездарными виршами. А ведь прежде такой суровый, такой понятный и бесхитростный наставник по телесной подготовке казался ему если не безопасным, то предсказуемым…
Узнал он и о странном эпизоде со Стигмой, а также некоторых других «невинных» забавах прежде трусливого наставника. И о мутном факте дисциплинарного разбирательства по факту нарушения им правил Эвелпид. Каких — непонятно. Тайна, покрытая мраком. Учитывая, насколько вольно трактовались обязанности наставников, а также какими обширными выглядели их права… что такого мог совершить наставник Медей, чтобы подвергнуться натуральному разбирательству? Да еще и в компании.
Впрочем, Леониду не хотелось копать НАСТОЛЬКО глубоко. Видит Афина, в темные дела лучше не лезть сверх необходимого. Но знать хотя бы в общих чертах все равно стоит — чтобы избежать лишних проблем. Незнание не освобождает ни от ответственности, ни от последствий. Получилось глупое, самопротиворечивое правило, впрочем здесь важна именно умеренность.
Однако это все пришло потом, через скрупулезное изучение и просеивание слухов, через осторожные расспросы, через наблюдение за столом наставников и многое другое.
В тот день, день первого урока, Леонид думал о другом. Например, что умрет, когда Медей на полном серьезе разрешил мстительному мертвецу призвать своего эйдолона в сердце одной из главных цитаделей его врагов.
Экспрессия превзошла саму себя: гнула и ломала класс аурными ударами, разделила их на паникующих одиночек. Большинство и вовсе не пытались сражаться с эйдолоном — только перебороть его воздействие. Настоящее позорище. В том числе самого Леонида — как диадоха этого безобразия.
Когда урок закончился, у учеников подкашивались ноги, а впечатления заставляли болтать без умолку несмотря на всю накопленную усталость. Сам же Леонид, после череды ругательств и такого сладкого, такого приятного обсуждения картины, где Медея обступает стая темных эйдолонов и творит с ним богопротивные вещи… после такого рода коллективных фантазий, он сел и трезво оценил урок наставника. И понял — даже со всеми улыбочками, отвратительными ужимками, непоследовательностью и письменной контрольной, это — один из лучших уроков в новом году.
Поэтому следующего занятия Леонид ждал с опасливым нетерпением, а попутно занимался своим расследованием, пока одноклассники ныли, морщились, жаловались другим наставникам и никак не желали принимать новую реальность.
Впрочем, новый урок слегка сгладил первое впечатление, чтобы выдать новый ворох сведений. Например, что Медей — прекрасный теоретик. Его знания в геометрии, его способ подачи, скрупулезность, небрежная выверенность записи условий… он, как минимум, структурировал и углубил существующую систему. Глобально, а не мелкими изменениями, как у других магов. Кардинальные улучшения бросались в глаза даже по скупым записям и паре зубодробительных задач — к сожалению, они оказались не по плечу и Аните, и ему самому.
За оставшиеся сутки Леонид так и не смог решить домашнее задание, хотя бросил на это все силы. Он понимал: Медей отнюдь не спроста дал им такую работу. Но даже его интуиция не смогла предсказать тот кромешный ужас, в который наставник погрузит их класс на третьем занятии.
— Кведья, гений гадостных миазмов.
Шорох, переходящий в скрип, от которого сводит судорогой пальцы, угрожающее, протяжное шипение, низкий, неприятный гул, от которого вибрируют кости.
Леонид завороженно наблюдал, как воплощается в мире первый виденный им стихиаль из других планов. Нет, имелись еще гении мудрости в подчинении Великой Эскулап, имелись стихиали в палатах Павсания и среди помощников Демокрита, но здесь он видел сам ВЫЗОВ, первое воплощение гения в новом мире.
И тот выглядел прекрасно.
Туго закрученный вихрь антрацитово-серых облаков, красно-розовые молнии пробегают по воплощенной турбулентности сверху вниз. Вместо головы — идеально круглая гладь спирального пара, а на торсе росло шесть пар мшистых, трехпальцевых рук, точно выточенных из камня тысячелетиями волн и ветров.
А затем до него дошло полное название сущности: «гений гадостных миазмов». И вместо детского восторга от открывшейся картины, он испытал мгновенный страх, но моментально взял себя в руки:
— Рассредоточиться! Кидай «Гинн Алу Не» по моей команде!
В этот раз они сделают все правильно. В этот раз они не позволят сущности разобщить их, превратить поле боя в лоскутный хаос…
Плотная, слаженная волна изгнаний, вместе с Гинн и стихией ветра, влетела в воплощенного стихиаля… Чтобы обратиться обратно плотным, ужасающим облаком зловонных миазмов.
О, этот запах… Резкий, нетерпимый, выворачивающий на каком-то глубинном концептуальном уровне. Он бил запахом ацетона, как прямым в нос, он ввинчивался в ноздри белковым разложением, и привкус гниения оседал в носоглотке рудиментом вкуса.
Леонида вывернуло в первое же мгновение. Не помогли ни основы психической защиты, ни концентрация, ни направленные во внутрь магические практики. Этот стихиаль, даром, что находился на низком ранге, бил сразу по всем уровням восприятия. От запаха перехватывало дыхание, душа билась в агонии аурных волн, разум стонал от видений тонкой, эфемерной психической атаки, чересчур узконаправленной, чтобы хотя бы почувствовать сам факт начала действия, не говоря уже о противостоянии.
Класс превратился в ад меньше, чем за минуту. Воздействие стихиаля ощущалось нестерпимым, неодолимым бедствием, к нему оказалось невозможно привыкнуть — шкала воздействия постоянно менялась. Оставалось только взять под контроль собственную реакцию.
Первый раз в жизни Леонида тошнило с такой безжалостной бескомпромиссностью. Его выворачивало наизнанку, точно звериные шкуры перед дубильней, его рвало, рвало и рвало. Нутро фонтанировало едкой, безудержной кислотой, от невыносимой боли в носоглотке глаза постоянно заволакивало пеленой слез, а от запаха его собственной тошноты и разлитых повсюду следов одноклассников хотелось лечь и умереть. Или вырвать еще раз.
Он почувствовал, как под его потоками оказалось чужое тело и яростный вопль возвестил о случайном попадании. Но ему было все равно. Леонид поднялся, рука проскользила на отвратительной субстанции, и поддержал заклятием разрыва яростный огненный поток Адеи.
Не то, чтобы стихиаль от этого загнулся, однако определенные проблемы это действие ему доставило. Впрочем, Леонид не рассчитывал на быстрый успех, лишь прикидывал, как развить наступление. Он чувствовал, как сохнет и тянется кожа на его лице от отвратительных брызгов после разнообразных заклинаний одноклассников. Он ненавидел себя, стихиаля, наставника Медея и всю эту Академию. Он хотел помыться, но, вдобавок к этому, он все еще хотел победить. Поэтому Леонид заставил себя подняться на ноги, заставил открыть рот, чувствуя, как внутрь начинает течь что-то ужасно чужеродное, после чего проорал:
— Сожмем воздухом с боков! Адея — бей огнем!
Однако они не успели начать свою тактику — основательно побитый стихиаль стал убегать через внезапно открывшуюся дверь, просочился в коридор, чтобы встретиться лицом к лицу с тройкой других наставников.
— Наставник Медей, я хотел, буэ, уф, что у вас тут-
А затем Леонид увидел, как позеленели лица наставников Фиальта и Колхиды, а брызги ТОЙ САМОЙ субстанции после очередного заклинания щедро оросили сандалии и подол хитонов трех впавших в ступор фигур.
И где-то в дальней части сознания, подальше от панического ужаса, гневных проклятий Богам или патетических криков о безумии Медея, Леонид злорадно отметил, что выходки наставника ставят в тупик отнюдь не только учеников.
А еще он порадовался, что эта пытка, наконец, окончится — наставники должны развоплотить эту тварь на одних лишь рефлексах, даже если не хотели вмешиваться в учебный процесс коллеги. Пока наставник Медей опять не перевернул игральную доску.
— Аристон! Читай хулительную поэму!!!
— НЕ-Е-ЕТ! — заорали в ответ и ученики, и преподаватели удивительным, хоральным унисоном.
Но было уже поздно.
Ужас. Стылый, давящий ужас вымыл всю брезгливость, всю усталость и рвотные позывы, придал дополнительную энергию усталому сознанию. Все они, и ученики, и наставники, стали разворачиваться, чтобы побежать в противоположную сторону, но оказалось слишком поздно.
Аристон начал свою арию разрушения.
— Нас побить, побить хотели,
Нас побить пыталися,
А мы тоже не сидели,
Того дожидалися!
Инфернальный вой боевой, нечеловечески мощной ауры накрыл всю аудиторию и прилегающие коридоры. Несколько мимов мгновенно развоплотились, стихиаль заверещал на все лады, а затем волна обжигающей, нестерпимой мерзости дошла и до ушей учеников.
— Под конец они, пройдохи,
Так распетушилися:
Королевству Сагеней
Дать отпор решилися
Леонид видел, как упал на колени Фиальт. Упал, и начал биться головой и голосить, голосить во всю глотку молитвы Богам, лишь бы прекратить эту умонеохватную, изуверскую пытку. Но Боги оказались глухи к его мольбам: рядом с Аристоном он не смог издать ни единого звука — лишь впустую двигались бледные губы да тек между ними бодрый ручеек крови.
Леонид успел заметить, как стали рыдать, падать на пол, а затем биться в отвратительной агонии его несчастные одноклассники. Он сам рухнул одновременно с ними — тело выгнулось дугой, затрещали кости и он начал кататься, кататься по полу, прямо по отвратительной, зловонной луже, последствиям атаки стихиаля. Он возился в этой луже, словно свинья в грязи, словно собака в чавкающем болоте. Возился и испытывал чуть ли не противоестественное наслаждение: отвратительный, режущий ноздри запах пропитал его сверху донизу и отвлек от невыносимой пытки чужой поэзии.
Рядом стонали, ревели, хрюкали и голосили его братья и сестры по несчастью. Каждый справлялся как мог: Маргит возил зубами по напольной плитке и уже успел оставить там длинную, неровную борозду, в которой застряло несколько осколков зубов. Параллельно борозде тянулись кровавые дорожки из разорванных губ. Анита била молотком по пальцам, но они никак не хотели ломаться. А она била и била с той же доброй, всепрощающей улыбкой, которой любила одаривать свою бешеную подругу.
Сотерия боролась с Адеей: каждая из них дергала друг друга в некой механической, суровой очереди, затем давала пощечины, щипала за грудь или задницу, отвешивала пинка. И все это молча, с яростным, психическим озлоблением, в коленно-локтевой позе — безудержно и непрерывно.
— 'Сагенейскую заразу
Уничтожить начисто!'
Но их дело стало сразу
Очень раскорячисто!
На фразе «очень раскорячисто» его снова начало рвать. Разум не смог больше выдержать такого откровенного, такого уничижительного глумления над чувством прекрасного, над ритмикой, над каждым, самым бездарным поэтом или писателем.
«В мире не должно существовать настолько омерзительного, настолько поганого таланта. Если это — поэзия, то все поэты должны умереть!!!»
Он понял, что прокричал это вслух, когда вокруг установилась сочная, яркая, спасительная тишина. Эта тишина опустилась на класс дивным, благостным милосердием. А затем наставница Колхида принялась кричать, но ее крики — простые, совершенно не рифмованные крики, все равно отдавались божественной музыкой в его исстрадавшемся сердце.
Кажется, она орала на наставника Медея. Затем на наставника Богомерзкую Тварь… на наставника Аристона. Снова на Медея, снова на… ах, нет, это слова заклинаний.
Внезапно он понял: едкий, отвратительный запах рвоты, к которому он успел привыкнуть настолько, что перестал замечать, больше не ввинчивается в ноздри. И ноги теперь держат достаточно сильно, чтобы на них опереться и поднять тело вверх.
Свежий, полуденный ветерок прошелся по его лицу прохладной усладой. Леонид начал приходить в себя.
— … опять, наставник Медей⁈ Сколько еще бедным ученикам нужно будет потакать вашей любви к фекальной тематике⁈ — зашипела она свистящим шепотом.
— Мгм, насколько я могу судить, в этот раз никто не обгадился. В отличие от Второго Испытания.
Наставник Отвратительное Отродье… ох, разум до сих пор шалит, Леонид имел в виду наставник Аристон — оглушительно расхохотался, а рядом пискливо подхихикивал все еще бледный наставник Фиальт.
— Я навела порядок. Заканчивайте урок, наставник Медей, и не вздумайте пропустить ужин! У меня будет еще два урока, но потом я обязательно выскажу вам свое неудовольствие! И поставлю перед наставником Немезисом правомерность ТАКИХ действий!
Наконец, она удалилась, а Леонид осторожно перевернул свою парту обратно, проверил ее на предмет… чужих неожиданностей, после чего осторожно уселся. Рядом также опустились на скамьи остальные ученики. Спасибо наставнице Колхиде, она ювелирно устранила все последствия вызова стихиаля. Кроме эмоциональной пытки и пострадавшей гордости.
Его одноклассники оказались вымотаны настолько, что даже не пытались возмущаться. Каждый из них ощущал чистое счастье просто потому, что эта пытка подошла к концу.
— Фух. Ушла, наконец. И стихиаля разорвало на клочки после первых же строф. М-да, волшебная сила искусства, — белозубо улыбнулся наставник Медей, — зато теперь мы знаем, что стихи Аристона, как туалетный утенок — убивают девяносто девять частей из ста возможных всякой известной гадости.
— А почему не сто? — вяло поинтересовалась Адея.
На ее побитом лице наливалось сразу несколько синяков, волосы спутались в воронье гнездо, а усидеть на месте она могла только путем бесконечного ерзанья. Впрочем, вечно правильная, исключительно элегантная Сотерия выглядела ничуть не лучше.
— Потому что наставница Колхида определенно выжила, — буркнул Медей себе под нос, все еще находясь в сумеречном состоянии после звуковой атаки Аристона.
— Я этого не говорил! — быстро бросил он.
«Он этого не говорил» — тут же отозвался Адимант Сфарагос в многострадальные головы учеников.
Агорант не имел при себе защитного круга, как у наставника Медея, однако это никак не помешало ему самому наслаждаться представлением и не чувствовать никаких неудобств…
До появления Аристона. После поэтической паузы выглядеть потрепано стала даже изначально уродливая нежить.
— Мы никому не скажем!!! — заверили его записные стервы с самыми честными улыбками в мире.
— Примерно с такой же улыбкой друзья Энрико приходили выбивать из меня долги и говорили, что будет не больно, — буркнул себе под нос наставник Медей, но Леонид все равно сумел различить его слова. Впрочем, какая разница, если он все равно ничего не понял.
— Ну что, давайте теперь разбираться, в чем ваши ошибки? — бодро предложил наставник.
— Ошибки? ОШИБКИ⁈ — взвизгнула София, — у нас изначально не имелось ни единого шанса.
— Цыц! — она икнула и моментально заткнулась.
Удивительное достижение само по себе, но Медей не обратил никакого внимания на ее истерику, вместо этого продолжил все тем же ровным, слегка ироничным тоном:
— Как видите, вы оказались не готовы. Не буду говорить, что вы слабы и бесполезны… потому что об этом вам скажут на других уроках, — хмыкнул он, — однако я вижу у вас всех одну фатальную слабость. Как только бой идёт не по плану или не по изученному шаблону, то вы все теряетесь, впадаете в ступор. Очень опасное поведение. Будем искоренять, — радостно улыбнулся он.
Леонид вздрогнул. Так скалился его семейный пес, весело и задорно, после того, как растерзал очередного вторженца и бежал получать у отца похвалу.
«Кажется, уроки Кведья станут самым полезным предметом. Но остальные рады этому точно не будут».
Впрочем, про себя Леонид давно уже решил: он будет искренне, ИСКРЕННЕ благодарен наставнику Медею. За то, что показал, помог, раскрыл перед ним столько новых граней обманчиво знакомого мира. И пускай он валял дурака первый год, пускай. Неважно. Ведь теперь его компетентность настолько вылезла из мешка, что ее больше не может игнорировать даже сам Медей.
— В общем, — продолжал наставник глумливым тоном, — будем до отказа качать ваши ягодицепсы на моих уроках, пока даже последний тугодум не начнет чувствовать своим седалищем грядущие проблемы и правильно на них реагировать, — пообещал Медей с нехорошей улыбочкой.
Это выражение лица казалось совершенно незнакомым ранее, но удивительно органичным, совершенно естественным на его изнеженном, женственном лице. Однако он явно переоценил моральную стойкость остальных.
Парочка с задних парт грохнулась в обморок — с испугу им показался в его словах намек на немедленное продолжение. Идеальная, неприступная Сотерия не выдержала и расплакалась от унижения и бессилия. Она рыдала навзрыд так, что от жалости заходилось сердце. Что хотелось встать на колено и вручить свою жизнь и честь в ее руки, лишь бы этот звук прекратился.
Однако чужое горе совершенно не тронуло наставника Медея. Впрочем, продолжать свою речь тот тоже не стал — вместо этого мужчина с любопытством стал наблюдать за тихой, но массовой истерикой: к плачу Сотерии присоединилась большая часть ее одноклассников, включая всех парней, кроме Леонида и Ликоса.
Сам Леонид, после того, как отдышался и передохнул, под горький плач остальных, хотел было показать возмущение, отстоять честь и достоинство класса, как подобает настоящему диадоху, но…
Но наставник Медей в очередной раз показал свою правоту. При всей своей мощи, они не готовы. Прямое столкновение — самый распространенный, однако далеко не единственный вариант магического боя. Да, с помощью других наставников они знали, как подготовиться к дракам с воинами, бандитами, ополчением, чужими магами. В темноте или при штурме, в какие места лучше не заходить, слабости разнообразных тварей, основы выживания в проклятых местах и многое, многое другое.
Но они не могли, не умели придумывать оригинальные планы, схемы, извлекать пользу из любой ситуации, как хитроумные герои древности, думать, как противостоять злу в моменте, не зная слабых мест противника. Не использовали свой разум. Та же Адея зачастую просто заливала все огнем, и этого хватало для большинства противников. Но, как выяснилось, отнюдь не для гениев с воздушной основой. Хотя Леонид был уверен: эта тварь тоже могла быть уничтоженной пламенем, надо только применить его правильно.
Примерно этот вопрос он и задал наставнику, чем направил общую истерику в конструктивное русло.
— Уничтожить огнем? Мгм, что думаешь, Адимант?
— Заклинание мистического пламени, — охотно отозвался агорант, — но это четвертый ранг. А так есть еще Бледный Огонь, зачарование Мерцающих Светил, Свет по ту Сторону…
Сфарагос перечислил еще несколько заклинаний и Леонид чуть в ладоши не захлопал от восторга. Вот! Вот то, чего он хотел так долго. Одно лишь упоминание этих заклинаний расширяло горизонты, давало цель, пищу для размышлений, а также конкретику для поиска в библиотеке.
Вот только наставник Медей совершенно не оценил ответ своего…. фамилиара? Леонид до сих пор не мог поверить, что падший наварх, маг сравнимого с даймонами ранга мог так просто подчиниться этому, этому…
Он вздохнул одновременно с недовольным хмыканьем наставника Медея.
— Пу-пу, — снова его дурацкие ужимки! — ты совершенно не уловил идею, мой харизматичный друг. Все эти заклинания знают и умеют применять считанные единицы, так какой в них смысл? Разве что для общего развития.
— Так вы знаете, как применить знакомые второкурснику огненные чары, чтобы победить гения? — Леонид так и не смог убрать нотки язвительного скептицизма из своего голоса.
А ведь уже решил, что будет искренен, что будет благодарен, но прошлое отношение рвалось из глубин его личности при каждом удобном случае.
— Навскидку, — непритворно задумался наставник Медей, — навскидку я бы предложил: первое, закрыть его в огненном куполе. Ну, или любом другом составном, просто огненный проще. Гений исчезнет, когда внутри сгорит весь kislorod. В смысле, воздух. Второе. Как вы можете знать, а можете не знать — запах, по сути, — маленькая частица. Здесь это даже не привычная магия, а нечто духовное, расовая особенность. Ergo, нам нужно либо опустить огонь в духовный спектр… сложно да? Ладно, тогда просто выдать максимальный жар по площади и держать, сколько сможете. Скорее всего, этого хватит на большинство стихиалей третьего и ниже ранга. В общем, принцип как в обжиге горшков: чем меньше паразитных потерь тепла, тем лучше результат.
Леонид оглянулся и понял: идиотски расширенные глаза и беззвучно открывающийся рот, как у уродливой плоской рыбы, имеет не только он…
— ТО ЕСТЬ ВСЕ ЭТО ВРЕМЯ ВЫ МОГЛИ НАС НОРМАЛЬНО УЧИТЬ НО НЕ ДЕЛАЛИ ЭТОГО⁈ — заорала Адея и забралась на парту с ногами, откуда ее привычным жестом оперативно сняла подруга.
«Ах, сам Платон не мог сказать лучше».
— Ой, все, — отмахнулся этот гадкий, мерзкий, расчетливый… словом, этот вероломный наставник с таким видом, будто объяснил свое поведение этой невнятной бессмыслицей.
— Если он ТАК учит нас, то и хорошо, что не учил, — пробурчала София, однако, к удивлению и гордости Леонида, это мнение среди класса осталось в меньшинстве.
Несмотря на все издевательства, большая часть учеников по достоинству оценила прошедший урок. Хотя ненависти к наставнику Медею прибавилось абсолютно у каждого. Пусть она и распределилась между ним и Аристоном.
— А теперь другие вопросы.
— Откуда вы вообще знаете ритуал призыва этой дряни⁈
— А ведь и правда…
— Я никогда не слышала о таком гении!
— Стихиали аспектов здоровья или чистоты очень редкие…
— Наставник!
— Хорошо, я отвечу.
— На самом деле…
— На самом деле… — неосознанно повторила за ним одна злюка с первой парты.
— Я нашел этот ритуал в пыли на обочине дороги жизни, — он пропищал это противным голоском и гадко ухмыльнулся прямо ей в лицо.
— А-А-А-А-А!!!
«Надо выбивать из нее эту привычку постоянно лезть ногами на парту», — меланхолично подумал Леонид.
— А теперь задание на четверг — всем подготовить полный ритуал его призыва. Будет практика.
— Да зачем он вообще нужен?
Медей посерьезнел:
— А теперь представьте, — начал он обманчиво мягким голосом, — что вам нужно зачистить врагов в закрытом помещении. Ворвись вы туда — и потери неизбежны. Но если призвать такого гения… очень сложно защищаться от атаки в подобном состоянии. Думаю, вы успели прочувствовать истину моих слов на собственной шкуре. Да даже распознать, что это атака, а не случайный дух, тоже будет почти невозможно, даже если они сходу уничтожат духа. То есть, вы в любом случае получите информацию об умениях противника и они не узнают о вашем присутствии.
— Поцелуй меня Геката, какой же он стал жуткий! — прошептала рядом Кария.
— Хорошо, еще вопросы?
Но ничего особенно интересного больше не задали.
— У эпибатов нет вопросов? Тьфу, на этом языке звучит как-то дебильно… Так. Раз нет вопросов, то будем заканчивать.
Леонид просто кивнул и машинально вдохнул такой сладкий, такой чистый воздух, особенно после удушливой вони стихиаля, и лишь понадеялся, что не только у него задрожали ноги от облегчения.
Он искренне обрадовался тому, что этот кошмар подошел к концу, пускай и считал прошедший урок одним из лучших в принципе. Главное, забыть его, забыть его прочно и навсегда и не вспоминать, как ползал по лужам блевотины и возился в них от гнетущей, подавляющей мощи антиталанта Аристона.
Скорее всего, завтра все из них дружно умрут от стыда — сегодня на это просто не остается сил — Леонид до сих пор чувствовал некий эмоциональный ступор.
«О, Посейдон, пусть этот ступор продлится еще неделю, пока не померкнут все унизительные подробности».
Но он прекрасно помнил о несправедливости Богов и не рассчитывал на это всерьез.
— Отлично. Тогда на следующем уроке. Нет, на следуюЩИХ уроках мы будем отрабатывать маневры уклонения и способы защиты от разной дряни, которой могут воспользоваться демоны. Ух, повеселюсь. Это ж сколько всего можно придумать!
— НЕЕЕЕЕТ — хором закричали ученики и Леонид понял, что вскочил с места и дерет глотку вместе с остальными товарищами по несчастью.
На что Медей лишь рассмеялся, взял за волосы своего фамилиара, а затем покинул класс летящей, пружинистой походкой человека с чистой совестью.
Пока он уходил, Леонид смотрел ему вслед и думал: может ли быть, что это странное преображение Медея — знак божественного провидения. Тот искомый поворот, через который он сам сможет проявить свой талант? Если наставник Медей изменился лично и продолжает изменять остальных… будет ли шанс у самого Леонида? Он не знал, не мог знать. И все же очень хотел попробовать.
Тем более, Леонид видел и чувствовал: грядет веселое время. Наставник Медей боится этого. Боится настолько сильно, что отринул все свои правила и решил учить на совесть. Пожалуй, никогда в жизни Леонид не радовался так сильно. В таких жизненных перипетиях появляется шанс и у самой серости обрести краски.
— За вас, наставник Медей, — тихо проговорил он и опрокинул кубок с крепленым вином у себя в пустой комнате.
Его первое нарушение и первый кубок вина за все время пребывания в Академии Эвелпид.