❝ Я вижу каменное небо

Над тусклой паутиной вод.

В тисках постылого Эреба

Душа томительно живет… ❞

Осип Мандельштам

Русская литература любила маленьких людей. Гоголь первым вывел их типажи, первым обозначил, провел первобытным углем контуры портретов по пещерной стене. Так они и застыли печальными трафаретами в холодной русской вечности, пока следующие за мастером новые художники громоздили на них карикатуры, ваяли в камне и мраморе, выжигали пламенем из-под горящих рукописей, но никогда не выходили за пределы контура. Медей и сам ощущал себя таким портретом, одним из экспонатов галереи, уходящей в глубину и тень платоновских пещер.

Смешной, нелепый обманщик, Хлестаков без хлестаковщины, сунутый провидением под страшное северное небо Аустерлица.

Какими же великанами казались ему в первый день все эти люди вокруг — огромная тень знаний новеллы застилала внутреннюю суть, высвечивала их целиком, фигурами драм и трагедий, никак не реальными людьми. Однако что-то изменилось в нем за последний месяц. Медей сам не заметил, как оказался втянут в повседневную, не великую и не страшную, но притягательную, кипучую жизнь Академии Эвелпид.

Словно благородный, пробирающий до дрожи спектр северного сияния вдруг стал расцветать другими, теплыми оттенками радуги. Словно марево солнечной дымки над вечной мерзлотой вдохнуло жизнь в чернильные, заскриптованные жизни. Теперь он видел в них больше, чем просто литературные функции, чем сложные, способные на саморегуляцию формулы, результат которых будет непременно сведен в таблицу сюжета несмотря на изменения переменных.

Теперь он видел не только главную героиню, не только роковую женщину со шрамом на щеке и неприподъемной миссией избранной, но деву Грацию, чьего коварства, чьей рассудочной жестокости пока не хватало даже на то, чтобы отбиться от вопросов любопытствующих подростков. Он видел не просто Арну, не великую жертву Лучшей Подруги, а растерянного ребенка с потребностью в заботе о ком-то, с тоской по дому и беспокойством за подруг.

Он видел не будущего Мертвителя, не монстра, рожденного в противостоянии монстрам, а наивного слюнтяя, прощающего и неуклюжего. Этот слюнтяй так и не смог наскрести в себе достаточно беспощадности хотя бы для злости или обиды на девушек своего архетипа. Никто и представить не мог, во что он превратится! И пока… его руки пока не в крови, его будущие жертвы все еще радуются жизни, а уничтоженная фамилия сейчас в любви и счастье растит собственных детей.

Все эти юные, невинные лица так странно резонировали с портретами новеллы, с иллюстрациями похорон и жертвенных гекатомб, с чернеющими руинами, с победным шествием големов и фалангитов чужой нации, с пустыми глазами мертвых учеников, с темным от призванных тварей небом.

Нет, Медей не поменял мнение, не отбросил столь глубокое, яркое впечатление от прочитанной новеллы, не отказался от книжных предрассудков и продолжил мерить всех одной чернильной, многотомной меркой. Однако теперь он дополнял такие родные, такие близкие образы новыми впечатлениями.

В то время, в последнее, страшное время грядущей смерти новелла стала его последним отдохновением, отрадой умирающего сердца в мерзком хосписе Гэри, среди неудачников, наркоманов и несчастных, замордованных работниц. Он читал ее взахлеб, до натуральных дыр. Заканчивал — и перечитывал вновь, уже с чувством и с толком, с рассматриванием всех иллюстраций. А когда выходила новая часть — вновь перечитывал старую, в предвкушении от скорого продолжения. Он искал книги везде, где только мог: скачивал, покупал бумажные и снова скачивал электронки — теперь уже на чужие аппараты, свистнутые тайком или полученные на время слезными просьбами, когда больше не мог позволить доставать себе новые: руки слишком дрожали, чтобы вытащить в толпе телефон из чужого кармана, а потом он и вовсе почти не поднимался с постели. Последний свой том «Трех осколков брошенных солнц» Медей купил с рук медсестры-родственницы Энрико меньше чем за месяц до смерти, когда понял, что ему не хватает пары долларов на синтетическую радость, но как раз хватит на бумажную.

Новелла стала для него утешением, последней соломинкой кричащего от несправедливости и ужаса подступающей смерти человеческого рассудка. Успешным побегом от исхода собственной жизни, такого очевидного и такого внезапного. Ничего удивительного, что он так долго отрицал новую реальность, затем отказывался верить, что самой своей личностью потихоньку меняет эту реальность, а сейчас…

А сейчас он ее углубляет. Расцвечивает в человеческие оттенки двумерный книжный мир, чувствует под своими пальцами глубину этой реальности, саму жизнь, недоступную для описания ни одним, даже самым талантливым и многословным писателем.

Медей вздохнул, помолчал, собрался с мыслями, а затем вошел в класс, буднично и тихо, без следа своей привычной эпатажности. Может быть поэтому ни один из первокурсников не заметил, как слегка приоткрылась дверь, а на пороге застыл со странным, неожиданно серьезным выражением лица их злоязыкий наставник.

А может быть потому, что они оказались слишком заняты обсуждением прошедшего боя.

«Что, половины воскресенья и всего понедельника вам оказалось недостаточно?» — саркастично поинтересовался Медей, но больше по привычке — сейчас он не ощущал в себе дежурной тяги к острословию.

Она вернется, скоро и безальтернативно, однако в этом флегматичном, созерцательном состоянии тоже имелось свое очарование — очарование чистой мысли и удовлетворения обезличенных, отстраненных размышлений.

Он остался там, в дверях, и следующие несколько минут просто наблюдал за учениками в естественной среде обитания — ожидании преподавателя на лекции. Ученики совершенно не стеснялись возбужденно галдеть, поднимать голос, выглядеть всего лишь студентами, а не попытками подражать безжалостным взрослым магам с их вечной потребностью держать лицо.

В центре внимания оказался Кейс — он размахивал руками, тыкал пальцем то в одного, то в другого одноклассника, перебивал чужие возгласы, пытался перейти на менторский тон, но быстро сбивался, начинал азартно спорить и его голос сливался в общей какофонии. Еще одно маленькое изменение новеллы — здесь он еще не проиграл пальму первенства главной героини, да что там, он в принципе не вступил с ней в противостояние за сердца и умы своих соучеников. Более четкое разделение архетипов стало одновременно разделом сфер влияния — первокурсники не спешили образовывать межфакультетные группы по интересам и Медей не имел ни малейшего понятия, какое именно действие привело к этому результату.

Впрочем, ойкос лептосомов не остался на обочине — они с тем же азартом вовлеклись в общее обсуждение, однако периодически Грация и ее присные морщились, Елена вздрагивала от брошенных фраз, а Ифигения начинала искать взглядом место, где обычно сидела дриада.

Они сдержали свое слово и не рассказали ничего о своих собственных приключениях, но это ничуть не мешало другим ученикам раз за разом пытаться вызнать у них подробности — Медей перед воскресным походом рассказал ученикам все кратко и без внимания к деталям: пошли в «злое место», вернулись стриженными, гадость вырвалась за ними, дриада осталась в терапевтирионе.

Несмотря на прямую причастность к драке с автоматоном, которая легко могла закончиться чьей-то смертью, Медей не заметил, чтобы девушек в чем-то обвиняли. Даже Мимоза и Фаэтон больше кричали о собственных заслугах, чем реально пытались обвинить однокурсниц в преступной халатности.

Наконец, его заметила единственная, кто не принимал участие в общем обсуждении — Килено. Даже Аталанта, пускай нехотя и с кислющей физиономией, но пыталась донести свою точку зрения — ее никто не слушал и это почему-то приводило хладнокровную и флегматичную недотрогу в умоисступление: она начинала мерзко скрежетать ногтем по парте, а также молча обещать адские муки своими злыми глазами. К ее сожалению, ни на кого, кроме Гектора и Пеона, такая романтика встречных взглядов не действовала.

Килено же все время наблюдения Медея сидела с сонным, безразличным выражением на своем лице, не пыталась сказать ни единого слова. Впрочем, ее никто и не спрашивал. Даже собственный ойкос пикносомов давно махнул рукой на попытки втянуть девушку в жизнь класса или архетипа.

«Махнул рукой после неудач и сложностей или изначально не слишком старался? Хм, в каноне дела с ней шли точно также, но там гэ героиня быстро взяла неуклюжую социофобку под крыло. Вот только сейчас она также бескомпромиссно опекает добавленного мной персонажа — Елену Диониду. Даже отсюда видно чужие нападки и как ловко Грация перенаправляет их в безопасную сторону. Безо всякого конфликта!».

— Наставник.

Килено поднялась с места, длинная черная грива колыхнулась упругой волной в такт движению. Остальные ученики резко замолчали, повернулись к дверному проему, а затем также молча встали, приветствуя учителя.

«М-да, рубрика: „удивительное рядом“. В прошлый раз никто свою жопу поднять не соизволил. Наоборот, до последнего грели скамейки и мусорили в проходе своими смешными амулетиками и оберегами. А тут ишь ты, поди ж ты, внезапно появилось уважение. Не иначе, как нанесло ветром в голову с ближайшей помойки. Ага, той что Проклятая Мастерская».

— Вижу, вы достаточно наговорились, чтобы оставить немного воздуха и для вашего скромного наставника, — Медей одарил их мягкой, отеческой улыбкой, от которой большинство зябко передернуло плечами, после чего прошествовал к кафедре.

Его шаги звучали странно и чуждо в волнительной, предвкушающей классной тишине. Наверное, впервые за все время работы отродья, ученики с нетерпением ждали его нового, не первого (!) урока. Ах, он определенно должен оправдать их ожидания. Вот только им вряд ли понравится заготовленный им сценарий.

— Успокоились? Отлично, — Медей грохнул молчащим Адимантом о первую попавшуюся парту — Аталанта издала тяжкий вздох, но воздержалась от комментариев, лишь отодвинула свои свитки как можно дальше от жуткого агоранта, — А теперь, прежде чем мы начнем занятие, я бы хотел разобрать ваше выступление против автоматона.

Его слова вызвали новый виток возбужденного гула, стихшего при его появлении.

— Для начала, поздравляю вас… — он сделал паузу, а потом улыбка стекла с лица наставника холодной, точно вода с лакированных досок, — с чем? С тем, что вы выжили. Почему поздравляю? Потому что ваше участие в этом миленьком факте ничтожно и не заслуживает никакого признания.

Взволнованное молчание сменилось тревожными вздохами.

Медей медленно обвел глазами каждого из первокурсников и далеко не каждый смог выдержать его неожиданно резкий, цепкий, неприятный своей интенсивностью взгляд.

— Что, вы правда думали, что я буду восхищаться вашими действиями? Гордиться? Отмечать, какую великую, — он добавил в голос столько яда, что хватило бы отравить весь воздух в аудитории, — помощь вы мне оказали? Нет. Однако я разберу подробно все ваши ошибки, все ваши действия. Все глупые, постыдные промахи. И то немногое, чем вам действительно стоит гордиться.

Медей замолк и оперся об учительский стол, но никто не спешил прерывать его речь возмущенными возгласами. Он подождал еще немного, после чего продолжил:

— Сначала начнем с самого главного: с руководства. Кейс великой фамилии Гераклид, выходите к доске.

Юноша, почти мужчина, нервно дернул плечом, однако послушно вышел из-за парты и встал рядом с Медеем.

— А теперь назовите свою самую большую ошибку. Справитесь за три попытки — получите драхму, — ехидно улыбнулся наставник, но ученик даже не заметил его гримасы: так глубоко он ушел в себя.

— Я не отработал взаимодействие заранее. Так, как это сделала дева Грация перед своим походом, — сказал он почти без перехода.

«Значит, и сам размышлял над проблемой. Похвально. И все-таки выжал из гэ героини хотя бы описание ПЕРЕД походом. Тоже похвально, даже если вынудил рассказать ее не он лично».

— Готовность ко всему — это признак опытного мага, — кивнул Медей, — однако я вызвал вас всех внезапно, о походе говорил вскользь и экивоками, информации не дал, значит, знать об опасности вы не могли. Пожалуй, в нашем случае было бы несправедливо требовать от вас отработки взаимодействия сверх того, чему вас учат другие наставники. Ваш вывод — это задел на будущее, а не повод винить себя за легкомыслие. Еще мысли? У вас остались две попытки.

В этот раз он думал дольше и, наконец, нерешительно ответил:

— Я должен был дать вам и Адиманту Сфарагосу право первого удара, а сам придумать эффективную контратаку и донести план до остальных. Вместо этого каждая группа била вразнобой.

— Ближе, но здесь играет роль недостаток опыта. Вас кинули, гм, с похода на симпозиум, в той ситуации даже разделение на группы уже дало некоторое преимущество, а большего добиться проблематично. Поставить вам в вину недостаток планирования я не могу.

— Тогда… — Кейс растерялся, но отбросил удивление и принялся усиленно искать возможный ответ, — тогда… я должен был спросить у вас совета?

— Нет. Не в тот момент, слишком мало времени. Вы бы лишь посеяли панику или усугубили общий хаос своей выставленной напоказ беспомощностью. Что ж, на этом попытки вышли, хотя вывод лежит на поверхности.

— И в чем же он заключается? — неожиданно спокойно спросил Кейс.

— Все просто. Вы должны были установить ДИСЦИПЛИНУ. Истерика девы Мимозы, а также несвоевременный выкрик Арны Бендиды стоили вам удачного момента для атаки. Если бы весь класс сходу выпустил хотя бы стандартный «Гинн» в бок автоматона, пока он еще не успел развернуться, полностью выйти из-за поворота, то могли снести его, выиграть время, а в случае большой удачи даже опрокинуть. Мгм, на этом все. В остальном вы действовали быстро и решительно, выжали максимум из общего взаимодействия. Претензий к вам, как ко временному командиру, я не имею. Можете сесть на место.

— Благодарю, наставник, — коротко ответил он и вернулся обратно.

— Таким образом, следующей будет дева Мимоза, — рыжая зазнайка вжала голову в плечи, замотала головой, однако затем все-таки вышла к доске, пускай и остановилась как можно дальше от самого Медея.

— Вы знаете, зачем я вас позвал, однако прошу озвучить это вслух.

— Я запаниковала, я знаю!!! — она всхлипнула, но все же сдержала в себе рыдания, только дрожал в теплом воздухе аудитории ее юный голос, — из-за меня все чуть не побежали! Я испугалась и заразила страхом остальных, простите!!!

Она извинялась не перед ним, но перед остальными товарищами, и никто из них не скривился, не упрекнул ее вслух. Никто, кроме Фаэтона.

— Да кому нужны твои извинения? — раздался с галерки его злой, насмешливый голос, — трусливым зайчишкам не место в академии. Видят Боги, я не стану доверять тебе спину, чтобы в самый опасный момент ощутить позади один воздух!

Его не поддержал никто, однако это не помешало Фаэтону победно хмыкнуть, глядя на униженную, растоптанную одноклассницу.

Медей хотел бы его осадить, хотел насмешливо пройтись по его собственному страху, однако… Фаэтон оказался одним из немногих, кто совершенно не поддался панике, не кричал, не сомневался. Он выпустил свое заклинание в числе первых, дал остальным собственный пример. И за этого его стоило шиь похвалить.

— Этого больше не повторится! — отчаянно выкрикнула Мимоза.

— Ха! Каждый воришка на площади кричит что-то подобное, если его поймать за руку.

Класс ахнул. Своими словами он явно перешел черту, за что удостоился недовольных взглядов от остальных. Мимоза побледнела, затем покраснела от злости, но, прежде чем она выдала столь же разрушительное оскорбление и спровоцировала дуэль, Медей взял свое слово.

— Сравнивая благородного мага с преступниками ты опускаешь самого себя, юный Фаэтон. Если грань так зыбка, что твоя собственная одноклассница может быть уравнена с ними, то что мешает уравнять тебя самого? Я жду извинений.

Парень скривился, однако спорить не стал.

— Я прошу прощения за мою необдуманную фразу, — он небрежно склонил голову и быстро выпрямился, — однако это не отменяет моих сомнений. Трус однажды — трус навсегда.

У Мимозы задрожали губы, она стиснула кулачки, но лишь сверлила пол взглядом, яростным и несчастным, пока наставник не продолжил свою речь:

— Все мы ошибаемся, только ошибки у каждого свои, — размеренно начал Медей, — трусость — страшный порок, однако перековавшийся трус будет храбрее любого природного смельчака. Кто может объяснить почему?

Фаэтон открыл было рот, однако нарвался на взгляд жутких бельм Адиманта, коротко цыкнул и отвернулся в сторону.

— Потому что характер мага куется из страхов и сомнений. Нет недостатков — нет их вызова, нет триумфа преодолений, — твердо сказала Аталанта после поднятой руки.

— Я сам не сказал бы лучше, — поощрительно кивнул ей Медей и эта змейка на мгновение смутилась, почти улыбнулась в ответ.

— Да, все именно так. Ваши недостатки станут горнилом, в котором куется подлинное мастерство. И лишь от вас зависит, взращивать их или плавить в собственную доблесть. Рано или поздно мы все увидим, что выбрала дева Мимоза. А пока я могу лишь пожелать ей упорства и уверенности в себе. Пожелал бы удачи, но на этом поприще ей нет места.

После его слов воцарилась секундная тишина… а потом в классе раздались аплодисменты. Сначала робкие и неуверенные, они быстро перешли в ровный гул хлопков, отчего Медей недоуменно моргнул, а Мимоза бросила на него странный взгляд и тихо вернулась на место.

— Следующая, дева Бендида.

Арна восприняла критику куда спокойнее. Честно признала, что навредила боевому настрою своими выкриками, получила похвалу за то, что исправилась и отличилась в бою (Адимант вспомнил про ее странный «Кипп», что объединил отдельные «Гинн» в один мощный импульс).

— Далее — Килено.

— Слушаю, наставник.

Медей вздохнул, однако подробно расписал ее личную храбрость, дал высокую оценку умениям, отчего безучастное выражение лица слегка сместилось в радостный спектр, а глаза приятно заблестели жизнью. Однако потом безжалостно прошелся по самым значимым недостаткам: отказ взаимодействия с группой, помеха чужим заклинаниям, сокрытие способностей и арсенала.

Всегда отстраненная, даже промороженная, теперь она стояла у доски, смотрела на него щенячьим взглядом и выдавала все признаки послушного, но пассивного ребенка, который впервые провалил задание и даже не понимал что сделал не так.

«А все ее дурацкое воспитание…», — раздраженно подумал Медей, стараясь не смотреть на ее поникшую фигурку.

Видит Мом, Гелик и другие аптечные товары, ему хватает проблем и с собственным ойкосом, чтобы ломать голову еще и над социализацией чужой девицы. Пусть у Фиальта от нее голова болит!

«И не от нее тоже — гадкий гад вчера опять намекал на проигранное желание. Ничо-ничо, скоро ты почувствуешь каверзную натуру джиннов из анекдотов на собственной шкуре».

Медей вздохнул, посоветовал наладить взаимодействие с собственным архетипом хотя бы на тренировках, после чего отпустил ее на место.

В том же формате Медей провел и остальных учеников. Похвалил за храбрость Фаэтона и Мегабаза, похвалил Ксантиппа за его «Свел» — он скастовал его сам и показал пример остальным, отметил упорство Килено и Аталанты, отметил пронзающее заклинание Грации, что полетело вслед за «запертым взрывом» самого Медея и едва не спровоцировало детонацию энергий внутри Мевниппа. Похвалил Елену за усиление чужих «Свел», Ифигению за точные удары «Гинн» по сочленением, а не просто пальбу «в белый свет как в копеечку».

Некоторых ругал за нерешительность, за неэффективность, как Пеона, Фана или деву Ату. Указал Гектору на полнейшую неэффективность его заклинания, опасного, но не для бронированных противников. А после того, как каждый из учеников получил личное напутствие, он перешел к общей картине.

— В общем и целом могу сказать, что вы справились ужасно, — подытожил он.

— Но вы ведь похвалили некоторых!

— Мы замедлили его!

— Почти опрокинули!

— Если бы…

— В БОЮ НЕ БЫВАЕТ НИКАКИХ ЕСЛИ!!! — взревел Адимант ментальным ударом после молчаливой отмашки своего мастера.

Медей продолжил мысль, после того, как ученики перестали кривиться от головной боли:

— По первоначальному плану вы должны были справиться сами, однако сразу стало понятно: автоматон вам не по зубам. Не по зубам настолько, что весь бой провел я и мой фамилиар практически в одиночку.

Студенты заскрипели зубами, но возразить на это им было нечего. Слишком очевидный факт, чтобы оспорить его не стремился даже самовлюбленный Фаэтон или болезненно-гордая Аталанта.

— Как ни странно, самым большим общим вкладом, не считая отдельных «золотых выстрелов», оказался «Свел». Под конец часть из вас догадалась запустить его в достаточном объеме, чтобы затормозить шествие автоматона. М-да. Печально, юноши и прекрасные девы. Все, что вы смогли выдать кроме «Свел» в конце — это едва изученный «Гинн» куда-то в сторону противника. Импульсная атака. Против автоматона. Еще и вразнобой. Ну что за львы эти тигры!

С каждым словом несчастные студенты краснели все сильнее, пока один из них не дошел до точки кипения.

— Но как мы вообще смогли бы достать проклятого голема своими силами⁈ — воскликнула злая Аталанта, — автоматоны в принципе имеют высокое сопротивление магии, а конкретно этот вообще оказался непробиваемым!!!

«А нет, в спор она все же ввязалась. Только с другого ракурса».

— Вижу, вам не хватает знаний о природных явлениях, — глубокомысленно изрек Медей и взмахнул рукой, точно древний философ во время передачи сакральных истин.

— Натурфилософии? Причем здесь она? — возмущенно тявкнула Никта.

— Мгм, я имел в виду конкретно физику. Знание природных процессов и явлений, даже без привязки к магии, способно серьезно помочь вам во всех остальных сферах.

— Вы не могли бы привести пример, наставник Медей? — вежливо попросил его Парис.

— Хорошо, — быстро согласился наставник.

— Зачем, ну зачем?.. — плаксиво зашипел Никитос своему братану из френдзоны.

— Нишкнись, трусость! Пусть лучше учит и бьет, чем просто болтает, — также «тихо» прошептал ей Фаэтон.

— Давно зубы по арене не собирал, огонек?..

БУМ!

— Ай, почему сразу меня⁈ — Никта схватилась за голову и обиженно посмотрела на Медея, который запулил ей безмолвным «Гинн» кусок угля.

Теперь забавные трехцветные волосы скандалистки, припорошенные угольной пылью, оказались точно под черным колпаком. Зрелище, от которого Фаэтон загоготал в полный голос и сразу же подавился запущенным прямо в открытый рот кусочком мела.

— Ч-чем вы в меня-, кха-кха, уф, кха, — он никак не мог откашляться, а когда выплюнул инородный предмет — просто откинулся спиной на чужую парту и принялся судорожно вдыхать теплый воздух аудитории.

— Чем? А, ну, тут у Адиманта как раз сгнил, в смысле, выпал зубик, вот я и подумал, раз ты любишь собирать… эй, ЭЙ! А ну не тошнить здесь!

К счастью, Фаэтон все же сумел сдержать возмущение при себе, но рот открыть боялся, лишь злобно зыркал на смеющиеся лица товарищей. Особенно на Грацию, которая хохотала так самозабвенно, что растеклась по парте ленивым студнем и лишь булькала от утробного смеха да похрюкивала в локоть.

— Еще один выкрик не по теме и вы проспонсируете моему фамилиару сделку века, — Медей собрал урожай недоуменных взглядов и пояснил, — будем менять его зубы на ваши. Один к двум, как ставка займа у менял Сибариды.

Ученики тяжко вздохнули, а девицы дружно позеленели, исключая фыркающую гэ героиню. Этой все нипочем, как и ожидалось от центрального персонажа новеллы.

— Теперь вернемся к вопросу. На самом деле, применений знаний о природе даже в магии — море разливанное. Например, концентрированный аммониак буквально растворяет бронзу. Если бы кто-то из вас знал несложную модификацию «Лёгр», а остальные поддержали его тем же Гинн, то автоматон мог сломаться гораздо быстрее, а его самая сложная внешняя защита продержалась бы меньше минуты из-за рун на самой поверхности, которые бы просто разъело.

Ученики вылупились на него с открытыми ртами, а затем мнения разделились: кто-то бросился строчить в свитке, кто-то стал аж подпрыгивать на месте и трясти рукой от обилия вопросов, ну а самые редкие:

— Да откуда мы могли об этом знать, наставник⁈ — возопила Никта.

— От верблюда, — буркнул тот, — хотели пример — вот вам пример.

— Так почему вы сами не воспользовались этим знанием, о мудрейший наставник Медей? — поинтересовалась Грация невинно хлопая глазами с тщательно скрываемым ехидством.

«Вот ведь наглая кобыла! Еще вчера даже взглядом со мной встречаться не могла от стыда, а сейчас все, переболела, перебоялась, перегорела. Ладно, подкину ей новых дровишек, когда приду к лептосомам с наказанием и квестом одновременно».

— Почему? Потому что не знал нужного заклинания. Я ни разу не сталкивался с автоматонами, — Медей безразлично пожал плечами, — нельзя приготовиться абсолютно ко всему, даже если вы превратитесь в дерганного тревожника с навязчивой потребностью к контролю всего и вся. Теперь я поразмышляю над боем и продумаю свою тактику на такой случай. Может быть, изучу заклинание с аммониаком, может быть придумаю что-нибудь другое. До этого такой потребности я не имел.

Грация кивнула и поблагодарила его за ответ. У некоторых учеников нашлись возражения к его логике, но больше в формате спора: «как лучше», чем в обвинительном ключе и он быстро их свернул. Порассуждать о небесных кренделях можно и в свободное от занятий время.

— А еще пример привести можете? — подняла руку Аталанта.

— Могу. Гм, с автоматоном тяжело, но так, навскидку… есть заклинание, превращающее воду в лед. Оно второго ранга, так что скоро будет вам доступно. Однако не каждый знает, что при замерзании лед расширяется. В качестве эксперимента попробуйте налить в амфору воды доверху, а потом резко ее заморозить.

— И что будет? — с искренним любопытством спросила Никта.

— Ее разорвет изнутри. Таким образом, если вы сумеете залить водой щели автоматона, а затем резко заморозить, то большинство их них получит фатальные внутренние повреждения.

«Кажется, бронза еще и полости имеет, поэтому особенно уязвима к такой фигне. Вроде бы читал что-то про бронзовые статуи… а, не помню. Плевать. И так сойдет».

— О-о-о, — почему-то более муторный способ вызвал у них куда больше доверия.

Медей подсказал еще пару примеров, ответил на несколько вопросов, а потом хлопнул в ладоши с толикой вложенной силы невербального «Гинн».

— Прошло почти три часа, разрешаю вам прерваться минут на сорок, а потом продолжим наше занятие.

— А какой будет тема урока? — полюбопытствовал Гектор.

— Увидишь, — подмигнул ему наставник, — могу лишь сказать, что начнется он с проверки домашнего задания! — ухмыльнулся Медей привычной им улыбкой.

Преувеличенно громкий стон показался ему настоящей музыкой для ушей.