❝ А в одну весеннюю ночь, Иван Митрич увидел сон, что стоит он на берегу Дона и мочится.

И от множества воды из себя перепрудил Дон, утонул и умер ❞

Андрей Платонов

Если бытие определяет сознание, то отвергнутое, закулисное бытие определяет подсознание. Может, поэтому Медей постоянно разрушает свою жизнь? Или пытается разрушить чужую, а затем ловит кошмарные ответки «благодарной» публики.

— Я смотрела расписание… Наставник Медей, у вас как раз есть свободный день в следующий понедельник.

— Да? — опасливо уточнил он.

— Вне всякого сомнения.

Колхида казалась удивительно спокойной, умиротворенной. На ее безмятежном лице, уже не настолько красивом и идеальном, блуждала случайная улыбка. За ночь она потеряла весь свой лоск, осунулась, кожа посерела, мешки под глазами стали выделяться сильнее обычного, однако хрупкая фигура не выражала ни капли злости, ни капли обиды или желания отомстить. Она выглядела просветленной, почти неземной. И это ее воздушное спокойствие притягивало взгляды немногим меньше, чем вчерашняя злая, нечеловеческая красота.

Остальные наставники тоже отметили ее странное состояние, когда Колхида появилась в пиршественном зале. После тех роковых событий, часть учеников стыдилась встречаться с ней взглядом, однако она все равно подошла к диадохам первых двух курсов и напомнила им про встречу, где будет обсуждаться наказание. Спокойно и без малейшего недовольства, намеков, какого-либо смущения или неловкости. Вместо этого смущались и мялись все остальные вокруг нее.

Сам Медей в момент ее прибытия сидел за скучным, монотонным завтраком чересчур раннего времени. Рядом с ним громоздился водонагреватель жухлой, безжизненной грудой. Он смотрел в пространство своими маленькими, воспаленными с похмелья глазками и занимался непотребством с полузакрытыми глазами: макал хлеб в вино (разбавленное, Карл!), затем в оливковое масло, а после отправлял эти помои себе в рот. Пенелопа с Киркеей напротив них вяло ковырялись в салате, последняя выглядела не только вялой и заспанной, как остальные, но и чем-то обеспокоенной.

Ментор Алексиас разбирал какие-то свитки и быстро закидывал в топку все, до чего мог дотянуться рукой, а затем вовсе потребовал мима — тот пододвигал ему все новые и новые блюда, пока ментор шарил рукой в пространстве и вчитывался в текст. Только Фиальт выглядел бодрячком, однако лишь на общем фоне — зеленоволосый наставник ел механически, а взгляд его блуждал по головам учеников вверенного архетипа.

Как всегда отсутствовал Павсаний, Демокрит сидел тише воды ниже травы в ожидании Колхиды, а демон Зу мерял шагами периметр ложи наставников, отговариваясь «сегодняшним порывом», внезапным желанием делать странные вещи, которое находило на него не реже раза в три дня и не чаще трех раз в день. В новелле от этого заскока зависела достаточно серьезная арка, однако до ее начала не имело никакого смысла обращать внимание на странности демона Зу.

Имелись и более значительные объекты интереса.

— Вы меня слушаете, наставник Медей? — Колхида улыбалась ему сладко-сладко, будто покойному мужу, что успел оставить ей все богатства и не оставить докучливой родни.

Наставника бросило в дрожь от ее усмешки. Она как две капли воды походила на такую знакомую, такую привычную, давно родную ухмылку с обратной стороны слюдяного зеркала в его личных покоях. Такую редкую среди других его гримас. Так улыбалось отродье, когда считало себя на коне, нет, на целом троне после «удачной» интриги. Так иногда улыбался теперь сам Медей — но не той стандартной залихватской, обаятельной усмешкой, что цеплял на себя большую часть дня. Чем-то более глубоким, спокойным торжеством, скрытым за демонстративной уверенностью и излучаемой доброжелательностью.

Чем-то, что никогда раньше не демонстрировала наставница Колхида.

После стандартных приветствий и переглядываний, перемены в ней решил озвучить Алексиас:

— Наставница Колхида! Вы выглядите просто лучезарно! Поделитесь секретом: как обрести такую внутреннюю гармонию? — скованно рассмеялся наставник.

Он вообще вел себя с ней более неловко, чем обычно, хотя ментор в принципе не считался чуткой личностью.

— Ах, всего лишь сорвать голос от криков и выплакать все глаза, — девушка улыбнулась ему скромной, женственной улыбкой, от которой передернуло даже толстокожего ментора, — но это же всего лишь шутка, верно? Как можно обижаться на такое? На потерю авторитета, на сальные взгляды учеников, на вас, мои дорогие коллеги… на тебя, наставник Медей. Так вы свободны в понедельник?

— Свободен… — проговорил он, ошарашено и обреченно.

Доселе Медей не задумывался, какой НА САМОМ ДЕЛЕ урон он нанес Колхиде. А ведь действительно: ученики теперь всегда будут держать в голове ТУ Колхиду и само происшествие, где они бегали за ней, обуенные страстью. И призрак этого события еще долгие годы будет добавлять в глаза студентов мечтательный блеск. А то и вовсе превратится в местную легенду. И это не говоря уже о том, какой дурой она выставила себя перед другими наставниками, не говоря про моральный урон от «признаний» Демокрита и Алексиаса, которые сейчас смущенно заерзали и старались не смотреть ей в глаза.

И не говоря про урон ее гордости. Достоинству. Той уверенности, что необходима магу чуть ли не больше, чем самодисциплина или интуиция. Ведь без решимости, непоколебимости, убежденной веры в свои силы маг не сможет подминать под себя реальность, развиваться дальше. Любая попытка прорваться, встать на новый круг заклинателей, изучить более высокий ранг всегда может быть чревата неудачей, травмой, а то и вовсе повреждением самого таланта мага. Без абсолютной уверенности в своих силах не стоит и пытаться двигаться дальше. И Медей вчерашней выходкой серьезно подкосил ее веру в себя.

«Ай-й, с каких это пор мне не наплевать на чопорную паршивку, лохматую стерву, ржавую растяпу?», — разозлился он на свое слюнтяйство, — «какая еще возможность стать сильнее? Сдать на шестой ранг Колхиде? Смешно! Она чересчур погрязла в местном болоте, у нее нет вызовов и испытаний, через которые растет любой маг. В новелле она ничуть не приблизилась к шестому рангу до самой своей смерти, также будет и здесь… Почему тогда мне до сих пор так мерзко⁈» — разозлился он сам на себя, ожег взглядом невозмутимую волшебницу и повторил еще раз сквозь зубы:

— Свободен.

— Прекрасно, — ее глаза сузились, — раз уж вы свободны, я решила обязать вас провести… — она широко, гадко, совершенно не по-колхидски ухмыльнулась, посмотрела ему прямо в глаза, и, не отрывая взгляда, по слогам произнесла:

— Урок. Полового. Воспитания.

Губы дважды толкают словесный яд мускульным поршнем, кончик языка совершает путь в три шажка вниз по нёбу, чтобы на третьем чувственным вздохом провалиться в горло.

— Вос-пи-та-ни-я, — с удовольствием повторила Колхида.

Пока до Медея не дошел весь чудовищный смысл ее слов.

— А-А-А-А-А!!!

Заспанные люди в зале сначала дернулись от крика, а затем с недоумением и разгорающимся интересом уставились на лицо наставника, где проступило отчаяние и натуральная для отродья обиженно-плаксиво-скорбная физиономия.

От подобного объявления наставники за столом сначала опешили, ошарашенно переглянулись между собой, а затем Пенелопа демонстративно захлопала в ладоши и уже через несколько секунд это превратилось в бурные овации.

— Благодарю, — теперь Колхида улыбалась куда более естественно, пусть и все еще странно для ее образа.

Она скрестила руки на груди, гордо запрокинула голову, тряхнула нечесаной гривой и продолжила победно ухмыляться разбитому, уничтоженному коллеге прямо в лицо.

— Урок полового воспитания? У первокурсников? МЕДЕЮ⁈ А-А-хА-Ха-ХА-ХА!!!

Первым не выдержал Алексиас. Впрочем, ментор и не пытался сдержать дикий ржач, только постарался не кричать вслух конкретику, чтобы его не услышали с ученической части пиршественного зала.

Следом захрюкал Аристон, стал хо-хокать Демокрит, с нервной оглядкой на Колхиду, Пенелопа с Киркеей захихикали милым, девичьим смехом, что слишком плохо вязался с первой и слишком хорошо — со второй. Даже Немезис позволил себе удовлетворенно кивнуть, и лишь Фиальт выразил Медею сочувствие, а демон Зу — полное безразличие.

Впрочем, самого бедолагу никак не трогало ни чужое сочувствие, ни чужое злорадство. Он остался погружен в пучину ужаса, в пучину темных сомнений, в темные воды безысходности, в отчаяние от бесчеловечной мести грязной мочалки, к которой он, по недоразумению и помутнению рассудка, вдруг решил проявить неуместное сочувствие.

И заплатил за это непомерную цену.

— ПОЛОВОЕ ВОСПИТАНИЕ⁈ За что, Господи, ЗА ЧТО⁈

Медей упал на колени и вскинул руки к небесам в жесте отчаяния и безысходности. Фигуры коллег обступили его, точно предатели-сенаторы Юлия Цезаря, точно вероломные жены и слуги Рамзеса III, точно телохранители-убийцы Индиру Ганди. Они погрузили его в облако ехидных ремарок, фальшивого сочувствия и ничем не прикрытой радости, что в этот раз для такого урока нашелся «доброволец».

После криков Медея ученики за столами тут же перестали жевать и уставились на возвышение учительской части зала в ожидании бесплатного представления. Они не слышали, о чем идет речь, однако сам вид раздавленного, сломленного Медея, вопиющего небесам, оказался достаточным, чтобы радостные ученики в едином порыве вскинули кубки и провозгласили громким, торжествующим ревом:

— Хаире наставнице Колхиде! Иэ Пеан!

— Иэ Пеан!

— Иэ Пеан!!!

Все вчерашнее впечатление оказалось перебито сиюминутным триумфом. И Колхида наслаждалась им, грелась под одобрением целой Академии как под солнечными лучами Аполлона и Гелика. Пока Медей познавал всю горечь поражения.

— За что мне такая несправедливость⁈ ЗА ЧТО БОГИ НЕНАВИДЯТ МЕНЯ⁈

Перед глазами пронеслась вереница искаженных гневом, страхом или отвращением лиц. Очень длинная вереница.

— ОН ЕЩЕ СПРАШИВАЕТ, ЗА ЧТО⁈ — завизжала Никта и ей вторила Мимоза с парочкой других девиц.

Рядом точно также возмутилась вспыльчивая Адея, вновь полезла с ногами на стол, с другого конца стола как можно более уничижительно фыркала блондинка-София, бывшая обладательница голоса демона Зу, тыкала в него указательным пальцем Кария и еще множество других учеников наглядно показывали, что ответ будет длиннее, чем «за красивые глаза» или даже: «за Югославию».

Медей обвел потухшим, униженным взором негодующее людское море за пределами преподавательской ложи, встряхнул головой в ответ на многоголосый шум, вздохнул и потерянно уронил голову на грудь. В этот раз он был готов признать свое полное, сокрушительное поражение.

«Ах, вот за что. Простите, Боги, зря быканул».

Он встал пошатываясь и то лишь с помощью Аристона. Парфянская стрела, пущенная Колхидой, попала ему прямо в сердце. Честно сказать, Медей совершенно забыл об этой маленькой детали. В новелле вообще не упоминалось ни о каком половом воспитании, однако память отродья уделяла этому рабочему моменту непропорционально много времени. Как оказалось, всего на эту тему отводилось три урока для первокурсников, причем сюда входил рассказ о строении женского и мужского тела, о способах контрацепции, об отношении общества, зачем-то приплетались Боги и затрагивалось еще несколько столь же щекотливых тем, на которые очень не хотели говорить наставники и про которые очень хотели, но очень смущались услышать ученики.

А если вести это три урока подряд, а потом еще ловить на своих собственных уроках взгляды первокурсников… Попадать в подобную ловушку не хотел никто. ВООБЩЕ НИКТО. Поэтому никаких добровольцев и даже в качестве наказания подобную меру сочли чересчур жестокой. Поэтому каждый год обязанность разыгрывали с помощью жребия.

И вот здесь в ход шло все: подкуп, предательство, заклинания ясновидения, попытки повлиять на жребий, на ментора, на коллег, на кого угодно, кто мог дать преимущество.

Не раз подкупленные первокурсники падали ниц перед Киркеей и слезно просили ее «провести важный урок». Что это будет за урок — не знали и они сами, но справедливо предполагали мягкую и незлобивую волшебницу лучшим кандидатом из всех остальных, так что трудились не за страх, а за совесть.

Не раз Аристон получал целые литры дефицитного, почти недоступного в королевстве крепленого вина, а потом не помнил ни самого процесса жеребьевки, ни своего добровольного согласия, ни подписи на документе. Впрочем, после первого раза он научился держать себя в руках, а после второго — принимался пьяным декламировать стихи, что моментально свело на нет порочную практику.

Не раз Павсания чуть не съедал внезапный жутко интересный вид мифического животного, Лютого Зверя, чудовища или демона (после одного из них Эскулап едва успела пришить ему обе руки обратно), не раз Колхиду пытались одурманить, заморочить иллюзиями или воскурить благовониями до полной бессознательности, не раз Пенелопа обнаруживала полную блокировку прорицаний и затемнение зрения, где все надписи на жребии сливались в один графитово-серый шум.

Подобные неприятности случались и с остальными, даже с наставником Тартаросом, память о существовании которого наставники удерживали в голове на протяжении всей Большой Игры. Да что там, осечки случались даже с Немезисом Сувереном(!), отчего тот приходил в неистовство, но никогда не мог поймать коллег за руку.

О жестоком, бескомпромиссном противостоянии за право вытянуть безопасный жребий ходили легенды. Эти битвы, эти подковерные интриги, продиктованные нежеланием объяснять про пестики и тычинки великовозрастным дурням, велись до полного изнеможения, без учета красных линий, безжалостно били по любым слабостям, вероломно эксплуатировали любую уязвимость жеребьевки, пытались отыграть любое преимущество.

Оригинальное отродье до дрожи в ногах боялся наступления «войны за жребий». Он стабильно ловил все «дебаффы»: падал с лестницы, покрывался бородавками или чешуей, ломал кости, терял рассудок — и никогда не обращался со своими проблемами в терапевтирион. Причем все это накрывало его по остаточному принципу, как эхо тайной борьбы других наставников.

В итоге, несчастный бездарь стабильно приходил на жеребьевку слепым и глухим как крот, со спутанным, сумеречным сознанием и абсолютной внушаемостью размягченного разума. Он шел на поводу у Киркеи, которая заботливо вела его за ручку и оставляла у стола с механизмом. Как ни удивительно, имея совершенно ничтожные шансы на успех, отродье раз за разом избегал этой «почетной» обязанности, чем приводил остальных наставников в умоисступление.

И теперь они откровенно злорадствовали и также откровенно радовались, что теперь сам Медей наконец-то «познает боль» и «пройдет боевое крещение», которого за долгую карьеру наставника не избежал никто, даже демон Зу, каждый раз против своей воли втягиваемый в это чудовищное противостояние.

Поэтому никто даже не думал оспаривать право Колхиды отомстить именно этим способом. На что Медей лишь тяжко вздохнул и, исключительно ради галочки, ввязался в безнадежный спор, который проиграл несмотря на всю свою изворотливость.

Медей лишь надеялся, что его хотя бы не заставят показывать, как надевать презервативы на банан. Вот только куцая память отродья намекала на еще более неприятные показы.

«Куклы. Они используют гребаных кукол и играют голосом. Пищат, если называть вещи своими именами. И это — рекомендуемый формат лекции. А-А-А-А, убиться тапком! Вот почему я не сомневаюсь, что, кроме первокурсников, мои уроки будут смотреть и даже записывать все свободные души в Эвелпид, включая Адиманта и говорящий унитаз!!! Кто-нибудь, убейте меня! Какое унижение…»

— Вижу, вы чем-то расстроены, наставник Медей, — женская часть коллектива оскалилась на него змеиными усмешками и даже на лице милой девочки Киркеи витало нечто если не злорадно-мстительное, то воздушно-ехидное.

— Ой, наставник Медей, только не рассказывайте им сразу про метаморфозы мерзкого Зевса. Золотой дождь очень сложно понять правильно, хо-хо, — закаркал довольный Демокрит.

«А, это где Зевс проник к очередной бабе через личину золотых монет? Тьфу, старый придурок. Хотя что-то в этом есть… Хе-хе, а не пожалеют ли они, что самоназначили меня в этот блудняк?».

— Думаю, наставник Медей хорошо объяснит, в каких отношениях уместно золото. Других-то у него нет, — оскалилась Колхида.

Теперь, когда маска просветления окончательно отправилась на помойку вместе с огуречной и другими попытками вернуть молодость, наставница показала свой звериный оскал сволочизма и вовсю отыгрывалась на и так униженном противнике.

«Ничо-ничо, ты у меня еще ощутишь теплый летний дождик на себе. Никакой Зевс не потребуется», — злобно подумал он.

— Главное, чтобы наставник Медей тщательно научил их, как правильно использовать наконечники стрел Эрота, — двусмысленно улыбнулась Пенелопа.

— И в каком колчане их держать перед выстрелом, — заржал Алексиас.

«Знаю я ваши армейские привычки, читал еще про Священный Отряд. Твой колчан — это когда товарищ невовремя нагнется», — еще более злобно подумал Медей.

— Ах, главное чтобы он не учил юных дев пути Лисистраты из зависти перед влюбленными парами! Отлучить от любви собственного мужа должно считаться преступлением!

«Отлучить тебя от ишака — вот что действительно будет считаться преступлением!».

— Пускай лучше оградит от мук ревности царицы Медеи! Своим примером!

«В смысле, самому себя на части разрезать? С криком: „дети, так делать ата-та“. Вот ведь больные ублюдки. И я еще называл вас коллегами!» — угрюмо пыхтел наставник под градом насмешек.

— А ведь там и про привороты раздел есть!

— Ничего, наш прекрасный коллега придумал целый Лабиринт Лягушек! Уж он-то покажет, как сварить из парочки противоядие.

Радостные коллеги не знали ни жалости, ни чувства меры. Отчего Медей решил им всем потом злостно отомстить. И, кажется, у него уже начали вырисовываться контуры плана возмездия.

— Ну-ну, Медей, да не расстраивайся ты так, — сказал ему Аристон, приняв задумчивость за угрюмость и обиду.

Смущенный от своего злорадства и зубоскальства по отношению к другу, он захотел хоть немного поднять ему настроение:

— Давай, я расскажу тебе филогелос!

«Филогелос? Буквально „Хохотач“ или „Смехач“. Древний предок анекдота… Э! Не-не-не, не надо. Твои рассказявки же тупые, как стилус, которым корябаешь свои вирши! Ну не надо!»

Однако, несмотря на дружные возражения коллег, Аристон все равно решил «подбодрить» Медея.

— Короче, история будет про Схоласта. В общем, дом, ночь, вся фамилия спит. Схоласт вдруг встал ночью и полез к своей бабке; отец его за это поколотил. Схоласт сказал: «Сколько времени ты сам с моей матерью спишь, и я тебе слова не сказал, а стоило мне один раз лечь с твоей, и ты уже сердишься».

…

Аристон попытался сдержаться, но тут же рассмеялся сам. Сначала гулко, а потом все более тонко, с видимым удовольствием и задором в глазах.

— И. и. И. и. И-и-и-и, — ржал он несмазанной калиткой.

Фиальт вымученно улыбнулся. Демон Зу повторил за Фиальтом, что выглядело призывом набить морду. Алексиас благосклонно хрюкнул, остальные предпочли не показывать, как умирают от испанского стыда.

— Спасибо, теперь у меня есть для учеников наглядный пример, — улыбнулся ему Медей, после чего смех Аристона резко оборвался, зато остальные наставники начали паскудно ухмыляться уже ошарашенному водонагревателю, — как говорится, инцест — дело семейное. Вот этой фразой я тему и озаглавлю.

— Медей, солнышко, но ведь ребятам и так будет тяжело слушать о таких вещах, — попыталась вразумить его Киркея, первая почуявшая неладное.

— Да он и не сможет. План лекции утвержден. Вы можете приводить свои примеры или более полно раскрыть любую из тем, но вы не имеете права отклоняться от утвержденной формы, рассказывать чушь и небылицы или саботировать процесс, — высокомерно бросила ему красноволосая мстительница.

— Все так, все так, — нарочито смиренным тоном сказал Медей, — вот только, наставница Колхида, вы забыли одну вещь.

Она величественно изогнула одну бровь, будто мужчина перед ней не мог быть достоин даже человеческой речи.

— За что пострадал я — понятно. Но ведь это очень деликатная тема. А рассказать можно очень по-разному. И показать, — Медей поиграл бровями, — так за что вы так возненавидели несчастных первокурсников, что назначили на крайне важный, очень деликатный урок… Меня?

И вот здесь все приобретенное спокойствие, вся лучезарность и просветление сошли с оцепеневшей, замороженной осознанием собственного промаха наставницы белым яблоневым дымом.