❝ Надо жизнь сначала переделать,

переделав — можно воспевать ❞

Маяковский

Бабка Медея всегда говорила рядом с ним: «Господи, как ты мне надоел»! А когда он понял намек и выкинул из дома все иконы — почему-то назвала анафемой, после чего зверски избила ссаными тряпками.

Именно с того момента будущая краса и гордость Академии Эвелпид окончательно понял: иногда его попытки сделать сюрприз, угадать с подарком и другие вроде как благие намерения почти всегда выходят благополучателю боком. А иногда вовсе совершают полный оборот и обращаются задницей уже к самому дарителю.

Вот и сейчас, Медей повернулся к Колхиде, чтобы ухмыльнуться и позлорадствовать, но вместо этого почувствовал, как лицо само по себе вытягивается в лошадиную морду, глаза лезут на лоб, а в голове начинает клубиться мерзкий розовый туман самых воздушных оттенков.

Где-то на задворках разума недоуменно витало соборным духом сразу несколько разных мыслей. «Переборщил». «Как такое вообще могло получится». «Проклятие… то есть благословение „назревало“ слишком долго». «Надо было расспросить Адиманта подробнее».

Самой же навязчивой мыслью, что занимала девять из десяти свободного объема его мозга, оказалось незатейливое: «МОЕ! ХОЧУ!!!». И подобную мысль с ним разделяло подавляющее большинство присутствующих в пиршественном зале.

Она ворвалась на обед стремительным рыжим вихрем. Тихий, свежий, горьковато-травянистый вечер оказался прерван безжалостно и бескомпромиссно. Меланхоличное увядание дневного света за стрельчатыми окнами, неспешная беседа, все еще с привкусом прошлого смеха от очередной выходки Медея, его собственное шипучее, газированное напряжение из-за темы посоха Ктизис. Всю эту атмосферу смыло одним мощным, неостановимым потоком впечатления от преображенной Колхиды.

Она ворвалась внутрь академии на гребне волны, захлестываемая толпой перевозбужденных студентов. Но стоило получше разглядеть ее орфический силуэт, остановить на Колхиде взгляд… И странная, безумная погоня вдруг перестала казаться чем-то важным, чем-то из ряда вон.

Толпа за ней словно поблекла, отошла на второй план. Возбужденные выкрики стали скучной, нарочито серой вывеской, статичным фоном по сравнению с той феерией красок и эмоций, что шибали от статной фигуры наставницы. Медей чувствовал, как нечто древнее, ненасытное, обезьянье будто бы перехватило управление над его личностью, вытянуло мохнатые лапы, схватилось за его голову и повернуло в сторону красноволосой наставницы без возможности закрыть глаза или отвлечься.

Краем глаза Медей подметил, как остальные коллеги удивленно повернулись в ее сторону… после чего так же дружно издали судорожный вздох, точно им разом перехватило дыхание.

Колхида выглядела… иначе. Нет, это все еще оставалась та самая наставница, вторая помощница Алексиаса, скучная и непримиримо-чопорная, с дурной любовью к правилам, лохматой копной ржавых волос и рокерским хитоном…

Однако теперь она словно светилась изнутри, нет, словно эволюционировала, переродилась в более совершенный вид. Будто все это время, всю свою прошлую жизнь женщина, нет, девушка и только девушка провела в стадии имаго, гусеницы, куколки, змеиного выползка, из-под которого лишь иногда, редко-редко проглядывали ее истинные черты.

Исчезла легкая сутулость и плоскостопие, походка стала упругой и дерзкой, разгладились небольшие морщинки, кожа заблестела идеально ровным, гладким, здоровым глянцем гармоничного оттенка. Ее цвет кожи остался прежним, однако теперь он выглядел невероятно, убийственно прекрасно, словно все силы искусственного интеллекта после смерти Медея оказались брошены не на создание нейрослопа, а на подбор максимально привлекательного градиента для человеческой кожи. Волосы Колхиды попышнели и все прядки вились в полной, совершенной гармонии, золотым сечением вокруг ее заострившихся скул и соблазнительного румянца.

Немного сместились пропорции тела, руки потеряли все морщинки и неровности, походка превратилась из напряженной в манящую, бедра выглядели ожившей мечтой мазохиста, вопиющего об удушении женскими прелестями. Она казалась столь же неземной, сколь же и чувственной, зовущей. Так могла выглядеть Богиня Красоты. Так, нет, куда более тускло, выглядели для Медея женщины под самыми качественными молли из ассортимента Энрико…

Все знают: влюбленность и овуляция делают женщину краше. Но ЭТОТ новый эффект превосходил все подобные бустеры в несколько раз. От Колхиды буквально исходили волны сексуальной энергии, точно период сверх, гипер овуляции пополам с обретением любви всей ее жизни и щедрой пригоршней исцеления мелких недостатков.

— НАСТАВНИК МЕДЕЙ!!! — взревела прекраснейшая из женщин, — ЧТО ВЫ СО МНОЙ СДЕЛАЛИ⁈

«Я… сделал? О, что бы я с тобой СДЕЛАЛ!!!» — он почувствовал, как слюна из-за сказанной в мыслях фразы пошла не в то горло и он подавился, принялся громко кашлять и судорожно вдыхать воздух столовой.

Это слегка отрезвило Медея. И, пока наставники дружно застыли каменными изваяниями, сидящие студенты падали с лавок, а ученики за Колхидой с дикими криками толкались в дверях, он сумел мысленно скользнуть в безмятежно-холодную тьму внутреннего космоса, вызвать пресное, повседневное изображение Колхиды… после чего кликнул на один из рунных символов:

«Алу Сьон».

Образ Богини Колхиды заменился Колхидой обыденной. Все еще довольно привлекательной, но без бьющего наповал совершенства. Правда, поменялся он лишь в его глазах. Остальные видели всю ту же ожившую мечту и сказку про золушку на балу. Правда, в этой сказке, помимо принца, на бал пригласили стаю перевозбужденных гамадрилов.

Медей с наслаждением сделал глубокий вдох. После самогипноза его тело моментально расслабилось, волны тестостерона перестали накатывать на разум невыносимой тягой к размножению, пьянящий туман в голове рассеялся. Жаль, эрекция так просто сходить не спешила и все еще изрядно мешала мыслям, но теперь Медей хотя бы мог себя контролировать.

В отличие от многих других людей, что попали в полную власть ее коварных чар.

— О прекраснейшая, молю!..

— «Гинн Триа Свел»! — веер слабых заклинаний оцепенения сорвался с ее пальцев, засвистел от вложенной магии, принялся поражать всех учеников без разбора.

Разумеется, это ничуть не остановило других любителей женщин постарше. Тем более, даже в таком сумеречном состоянии ученики вполне могли ставить щиты, уворачиваться или использовать свои заклинания. Правда, большая их часть, кроме натренированного «Вард», или срывалась, или летела не в Колхиду, а в «конкурентов», из-за чего ей параллельно приходилось выдергивать пострадавших из наиболее опасных гадостей.

— Я брошу к твоим ногам все состояние дома!

— У тебя из состояния только ржавый курятник и стервозная мать! Не слушай его, моя любовь! Выходи за меня — я отдам тебе все свое богатство!

— Твое богатство в одной горсти уместится! Она выйдет за меня!

— Ублюдок!

— Сам ублюдок!

— Она будет моей! Сдохни! «Алу Эльдр Триа Бротт Сфагиазе»!

— «Вард Алу Виндр Алу Не Фьельд»! — скороговоркой протараторила наставница — ее щит замерцал воздушной призмой, после чего тараном влетел в только-только воплощенную ученическую формацию, разорвал чересчур опасные чары, попутно сбил каст еще нескольких заклинаний и рванул плотными воздушными потоками по мановению ладони волшебницы.

Заклинание разбросало смутьянов и всласть повозило по полу, однако проблему отнюдь не решило.

— Дай же приложиться к твоей манящей груди!

— «СВЕЛ»!!!

— Всего одна ночь!

— «АЛУ ВИНДР СКЁН»!

— Наступи на меня!

— Ч-что?.. «СВЕЛ»!!!

Один из учеников оказался хитрее или коварнее других — он не стал подниматься на ноги, вместо этого так и прошел на четвереньках в тыл Колхиде, обнял ее сзади за колени и с блаженным вздохом прижался щекой к ее упругой заднице.

Наставница впала в ступор и даже не смогла сразу ударить паршивца очередным заклинанием, благо этого и не требовалось: его одноклассники завизжали целой стаей рассерженных бабуинов, после чего сразу несколько заклятий надолго вывели любителя пышных форм из этой сомнительной игры.

— Назад! НАЗАД!!! — визжала его рыжая коллега чарующим голосом с темными нотками, точно клятва исполнить все грязные желания-

Медей поморщился и наложил на себя еще одну иллюзию.

Наставница забормотала речитатив, свела руки к груди, а затем резко развела их в стороны. Заклинание хлопнуло серией разнонаправленных вихревых потоков с некой мистической ноткой. Оно сдуло все чужие щиты, схлопнуло все заклинания, разбросало студентов по столовой и хорошенько ошеломило, судя по их заторможенным движениям. Некоторые все равно начали подниматься обратно, хотя большая часть делала это медленно и осторожно, точно старый дед на лестнице, а парочка самых крайних даже попыталась уйти из пиршественного зала, но лишь тыкалась в стену закрытыми глазами.

А Медей вдруг заметил, как тяжело дышит Колхида. Как трясутся руки и колышутся складки хитона на ее груди. Он видел — она на грани магического истощения. Совершенно неожиданно для него, в груди зашевелилось нечто подозрительно похожее на сочувствие. А еще он, кажется, понял, каким образом ей удалось так неудачно сагрить на себя целую толпу.

Судя по всему, эффект его благословения наступил отнюдь не мгновенно. Скорее, он накапливался с самого начала этого дня или даже предыдущего — за завтраком Киркея буквально завалила ее комплиментами относительно цветущего внешнего вида, а вчера сам Медей отметил ее цветущий вид, но списал это на собственное искажение восприятия.

Значит, благословение постепенно накапливало мощь, а пик преображения наступил после встречи с гением Гадостных Миазмов. Контакт с полным антагонистом запустил активную часть благословения, послужил эдаким катализатором. Поэтому доселе плавное преображение тут же пошло крещендо. Как раз во время сдвоенной лекции у третьекурсников. Именно они и гнались за ней по всей академии с выкриками столь же страстными, сколь и непристойными.

Вот и сейчас, некоторые из учеников еще даже не поднялись на ноги, а уже вступили в кошачью драку за высокое звание ее любовника.

— Моей, только моей!!! — орал уже знакомый Медею Александр — третьекурсник, который возглавил идиотский поход в его комнату и чуть не сдох от Хозяина Злаков.

Он боролся с не менее знакомым Демаратом, что пытался наказать самого Медея на дуэли в зале Немезиса, а в итоге остался ему должен целых сто оболов.

«И до сих пор не отдает, гаденыш. Надо бы напомнить, напомнить», — потер руки наставник и продолжил следить за увлекательным представлением.

— Моей! — снова взвизгнул Александр, после чего рванул хитон на груди соперника.

Тот с треском разошелся, однако отряд не заметил потери бойца — Демарат с воинственным кличем схватил ногу соперника, вывернул ее под невозможным углом и с остервенелой злобой впился зубами ему в пятку.

— А-А-А-А-А!!! — заблажил Александр.

Несчастный юноша дергал пяткой, ногой, всей своей трепещущей сутью. Он вертелся ужом под коварной, безжалостной атакой, он кричал, он мычал, он плакал, он пытался плеваться и сотворить заклинание — но плевки всегда возвращались обратно, а заклинание срывалось раз за разом из-за его недостаточной сосредоточенности.

— А-ХА-ХА-ХА! — торжествовал Демарат, неразборчиво и злобно, так как его рот оставался занят жеванием чужой мозоли.

— ОТПУТИ-И-И-И!!! — Александр уже плакал от боли и дергался все слабее и слабее.

— НЕ ПуТю-У-У-У-У! — злорадно выл Демарат в ответ.

— «Гинн Рёр Алу Лёгр Свимма», — медленно, тщательно, чуть ли не по слогам произнес он из-под подошвы, после чего Александр немедленно обмяк и потерял сознание.

Только тогда Демарат выпустил из своей крокодильей хватки остаток ноги противника, выплюнул кусок пятки, после чего легонько пнул бессознательное тело по ребрам, сплюнул и хромающей походкой заковылял к ученическим столам, где принялся промывать рот водой из кувшина.

— Придурок, я же говорил, что она мне даже не нужна. Почему у половины моих одноклассников самообладание четырехлетнего младенца? Это ведь даже не адресная психическая атака, — бурчал он себе под нос, но все равно щеголял ярким румянцев и пялился, любовался исподволь преображенной Колхидой.

Тем временем, самые упорные из его одноклассников, а также присоединившиеся к ним второ- и первокурсники из столовой начали вновь подниматься на ноги. Но забавнее всего вели себя их преподаватели.

Пенелопа со свистом втянула воздух, ее глаза заблестели тем странным развратным блеском, который Медей и не думал когда-либо у нее увидеть, а затем наставница резким движением пнула Аристона между ног, подхватила из его рук кувшин с вином, который тот разбавлял не водой, а другим крепленым вином, и с отрывистой злобой приложилась к нему, словно пыталась высосать саму жизнь из несчастной керамики.

Фиальт издал странный, кудахтающий звук, подпрыгнул на месте, точно ирландцы во время народных танцев, рванул на груди хитон, однако затем его руки сложились в магический жест, он прокричал неразборчивым фальцетом заклинание, после чего его голова дернулась сначала один раз — налево, затем второй — направо, а после откинулась назад, словно от апперкота. И когда он со щелчком вернул шею в прежнее положение, его рожа восторженного идиота сменилась всего лишь возбужденным бабуином преклонных лет.

Ментор Алексиас стоял, пыхтел, затем словно очнулся и принялся с остервенением пинать Аристона ногой. Каждый его удар разносился по гулким сводам академии точно удар барабана, он заглушал даже гомон студентов и крики пожеванного Александра. Нога великодушного директора лупила своего давнего боевого товарища безо всякой жалости — по всем возможным местам, предназначенным природой для вдумчивой порки. И только подойдя поближе, Медей понял причину: он различил инфернальное бормотание водонагревателя:

— Мне-, *бум* надо придума-, *дых*, уф, ЛЮБОВНАЯ ЭЛЕГИ-, *блех*, ой, *бах*, *бум*, *бац*, ай, СТИХИ САМОЙ КРАСИ-, *дыдыщ*.

Так, самый бытовой прибор Академии Эвелпид боролся одновременно с собственным смущенным заиканием, неудобным положением, тяжелой задачей импровизации и потоком ударов от ментора.

Демон Зу смотрел на этот балаган со смиренным недоумением. Однако выражение уродливой морды быстро сменилось алчностью, когда наставники повскакивали со своих мест и выбежали из-за стола. Медей видел, как демон дождался, пока последний, Немезис Суверен, покинет свое место, выждал еще несколько секунд, а потом набросился на чужую еду, как саранча. Принялся жадно сжирать полусъеденные порции прямо с тарелок преподавателей и издавать при этом удовлетворенное, сдобное стрекотание.

Киркея тоже смотрела на свою коллегу. Смотрела и не узнавала ее. Киркея сама покраснела как маков цвет, ее губы влажно заблестели, лицо приняло смущенно-беспомощное выражение — она принялась заполошно размахивать руками, затем обмахивать ими лицо, точно не знала куда их деть.

— На-наставница Колхида сегодня такая… такая… — ей перехватило дыхание от попыток выразить все обуревающие ее чувства.

— Что, тоже захотелось сорвать с нее хитон, а потом как следует отблагодарить? — не мог не подколоть ее Медей, стоило ему самому восстановить самообладание, — если что, я буду болеть исключительно за вашу пару.

— Наставник Медей!!! — выкрикнула она с потрясением и паникой, точно миниатюрная версия самой Колхиды, а затем внезапно рассмеялась уже собственным смехом — девичьим и совершенно незлобивым, — ты невозможен.

Этот ее смех будто бы отрезвил часть присутствующих. Ментор Алексиас перестал превращать в кашу звериный оскал рабовладельческого строя в лице одного водонагревателя, его окровавленная сандалия опустилась в последний раз и проскользила по мраморной плитке, оставив там неаккуратный развод.

Следом поднялся внешне невозмутимый Аристон. Он как ни в чем не бывало вытер окровавленный нос и разбитые всмятку губы подолом собственного хитона, после чего встал рядом с ментором и обиженно ткнул его локтем.

— Я всего лишь предотвращал массовые жертвы, — неразборчиво буркнул ментор, его глаза все еще не отрывались от ладной фигуры наставницы.

Пенелопа отняла от лица кувшин, чинно вытерла губы салфеткой, а затем небрежно выбросила посуду на пол. Все наставники одновременно вздрогнули от звука бьющейся керамики.

Вздрогнул и Фиальт. К удивлению Медея, он довольно неплохо справился с давлением неотразимости Колхиды. Да, он избегал смотреть на девушку и временами начинал глупо хихикать, но других серьезных изменений в нем никто не заметил. До бездны падения учеников ему оставалось очень и очень много.

Вот только в сознание пришли не только лишь все.

— Дорогая Колхида, выходи за меня! Нет, пошли со мной! Я сделаю тебя счастливой! Давай же напьемся эликсиров и будем возрождать мою линию наследия! — закричал Демокрит и неожиданно резво вскочил перед ней на стол.

— Что-о⁈

— Что-о⁈

— Куда поперек ментора⁈

— Э-э-э⁈

В руке Демокрита блеснул хрустальными гранями флакончик с дымчато-фиолетовой жидкостью внутри, но тут Фиальт неожиданно резво этот флакончик изъял. Прежде, чем старый наставник потянулся выхватить пробку.

— Вы вообще слепой! Как эта напасть вообще на вас подействовала⁈

— Ты идеальна, женщина!!! Хо! Хо! — заблажил Демокрит и полез оправдывать пословицу: «седина в бороду — бес в ребро» своим красноречивым примером.

Спустя жалкие десять-пятнадцать секунд его держало уже сразу три наставника и демон Зу, пока Пенелопа сноровисто шарила по его хитону и вынимала все новые и новые составы, а он тоненьким старческим голоском называл ее шалуньей, негодницей и кричал, что она не сможет искусить его перед лицом истинной любви.

— О, какой романтик! Горько! — закричал довольный, как слон, Медей.

— МЕДЕЙ!!!

Но он не обратил внимания на чужие окрики. Ну еще бы, такая сочная, жареная сплетня. Кто знает, что там могло быть у молодой женщины, издерганной работой и соскучившейся по мужской ласки и восьмидесятилетнего ловеласа?

«Ах, наверняка школьники оценят, если пустой воздух в коридоре вдруг начнет рассказывать эту романтическую историю».

— Ах, любви все возрасты покорны.

«Надеюсь, кроме роскомнадзорного».

— Наставник Демокрит! — в ужасе закричала Киркея, но Медею упрямо слышались в ее голосе нотки ревности.

— И пол.

«Гм, кроме того же. Тьфу, пропасть! Сначала в другую страну уехал, потом вовсе сдох, а следом еще и в другом мире очутился. И все равно думаю, как поставить защиту приватности из трех букв».

Зато, когда порядком разозленная блондинка разбила один из десятков его эликсиров прямо о седую плешь, Демокрит вздрогнул, осоловело моргнул, после чего совершенно бездарно изобразил обморок. И чуть не упал в настоящий, когда ментор вдруг рывком подошел к Колхиде, собственническим жестом притянул ее за талию и зарычал прямо в лицо:

— Стань моей женщиной!

Колхида вздрогнула, покраснела, ее глаза сначала удивленно округлились, затем радостно заблестели. Студенты вокруг принялись орать еще более гневно, однако она ничего не замечала: руки сами собой потянулись обвиться вокруг его шеи… но потом ее настигло осознание — призрак щенячьего восторга влюбленной девушки развеялся утренней дымкой, лицо побледнело, приняло пугающе пустое выражение, затем снова покраснело…

— А-А-А-А-А, — заорала в отчаянии несчастная девушка и вытолкнулась заклинанием из медвежьих объятий.

Ментор шагнул было за ней, но теперь уже Аристон молча дал ему по голове с применением воинских умений. Ментор «нырнул» вниз, едва не сверзился мордой в пол, но успел выпрямить спину и благодарно хлопнул товарища по плечу.

— Как же я вас всех ненавижу!!! — чуть ли не плакала девушка.

Однако как следует погрузиться в пучину страданий ей не дала толпа учеников, которые, точно зомби вставали и шли, вставали и шли к ней раз за разом.

— Мгм, наставница Колхида, какая изумительная популярность! Должен заметить, сегодня вы выглядите слегка по-другому? Нашли расчес-, то есть сменили прическу?

— УБЕРИ ЭТО!!! — завизжала она и снова ударила веером заклинаний озноба.

— Будь моей женой! — продолжала орать добрая половина студентов, все еще ползая на полу.

— Я покажу тебе свой дом! Свою комнату! Свою кровать! Своего-

— Пошли в мезонин!

— Я сделаю тебя счастливой!

— Я хочу от тебя детей!

— Что⁈

— Сделайте меня женщиной!!!

— Что-о⁈

— Нет, меня! Как женщину!!!

— Что-о⁈ ТЫ ВООБЩЕ МУЖЧИНА!!!

И тут зашевелился тот, про чье присутствие благополучно забыли.

Немезис Суверен размеренно встал из-за стола, выдохнул, коротко и страшно, после чего поднял свою длань и вытянул в направлении балагана.

— «Янтеловен», — коротко произнес он.

Медея передернуло от того ощущения избыточной, перекрученной мощи в этом лаконичном слове. Он никогда не слышал о таком заклинании — ни из памяти отродья, ни после чтения новеллы. Немезис словно бы втиснул несколько десятков самых разных понятий в один магический манифест. Втиснул, скрутил, перемолол и получил на выходе нечто чудовищно мощное, универсальное, невозможное для подавляющего большинства магов — ни с такими требованиями к контролю, ни с такой прожорливостью, ни с необходимостью понимания точки зрения создателя. Суверен придумал заклинание исключительно под себя самого.

Шух!

Точно незримый ветер, холодное пламя, коса жнеца над снопами травы — невидимая пульсация прошла над головами зачарованных учеников, вдавила в пол всех без разборов и исключений, погасила пламя страсти тоскливым, бездеятельным ужасом, походя прервала действие всех остальных заклинаний.

На пиршественный зал опустилась долгожданная тишина. И тут, наконец, отмерли другие наставники. Они пришли в себя достаточно, чтобы броситься наводить порядок. К счастью, большую часть разгрома легко убрали мимы, а студентов просто выгнали из пиршественного зала — бессознательные тела несли их менее удачливые товарищи. Пока никто не хотел разбираться и приплетать еще их. Все вопиющие случаи Колхида потом рассмотрит с помощью воспоминаний или Идалии, после чего вынесет свой вердикт.

Наконец, последние ученики покинули помещение, мимы сменили скатерть, подали напитки с закусками, а цветущий вид Колхиды сам собой померк достаточно, чтобы уже не вызывать настолько бурной реакции, но ей все равно споили маскировочное зелье. И теперь все наставники сидели за своим столом и слушали горький рассказ совершенно вымотанной наставницы.

— Э-это произошло в середине лекции, — сказала она, благодарно кивнула Пенелопе и протерла уголки покрасневших глаз, — сначала я просто подумала, что они отвлекаются. Но потом… мне признались в любви… сразу двое, — покраснела она и затем пробубнила нечто совсем неразборчивое.

Было странно и непривычно видеть обычно собранную, деловитую наставницу в таком смущении и раздрае. Даже когда она выходила из себя и орала на Медея, то все равно оставалась в собственном образе. А тут… тут Медей действительно ее задел. Что сама Колхида не побоялась ему высказать в самых низменных выражениях. Благо, ее полная изнуренность не давала перейти ни к чему, кроме вялой ругани. А остальные наставники предпочли занять позицию наблюдателей.

— Да почему вы вообще решили что это я⁉ — скорчил Медей рожу оскорбленной невинности.

У несчастной Колхиды аж дыхание перехватило от захлестнувшей злобы.

— КТО, ЕСЛИ НЕ ВЫ⁈ — взревела она сиплым, но все еще яростным голосом.

— Никто, кроме нас, наставники, — торжественно объявил Медей, — так почему вы на меня-то думаете?

— Р-р-р!!!

«Блин, а я уже надеялся, что у нее пена изо рта пойдет, как у бешеного енота. А она нет — только рычать начала и глаза пучит. Гм, может, смогу довести ее до собачьего лая? Или собачьих укусов, как у Демарата с Александром, хе-хе…»

— ЭТО ВЫ НАЛОЖИЛИ НА МЕНЯ ПРОКЛЯТИЕ!!! И АТАКОВАЛИ ПСИХОКИНЕЗОМ!!!

— Я буду все отрицать.

— У тебя в фамилиарах нежить с видовой предрасположенностью к магии проклятий, — хмыкнул Алексиас.

— Вообще то он больше по психическим атакам…

— По психическим атакам, — хором протянули наставники и странно переглянулись.

— Наставник Медей, вы становитесь все более и более жутким. Сначала вызовы таких… нетривиальных сущностей с совершенно, гм, неизвестной механикой воздействия, против которых непонятно даже, какую примерно тактику использовать. Теперь — психические атаки фамилиара такой силы… Нет, — Пенелопа прищурилась, — это не психическая атака, — объявила она.

— Что? — воскликнули разом Фиальт и Аристон.

— Да, не психическая, — с оттенком непонятной грусти подтвердила Киркея.

— Может объясните, наставник Медей, каким образом вы смогли наложить на наставницу Колхиду проклятие ТАКОЙ силы? Еще и так внезапно, меньше, чем за час! Это уже не просто шутка.

«Ну да, ну да. Бегу и падаю. Щас я прям возьму и доступно объясню, почему в поезде стоп-кран красный, а в самолете — голубой».

— Может быть, вы просто не заметили? Как говорится в нашей [российской] доблестной армии: сандалии нужно чистить с вечера, чтобы утром надевать их на свежую голову.

— Опять ваши глупые присказки, — закатила глаза Пенелопа под гыгыканье Аристона и смешки Алексиаса.

Даже на лице Немезиса(!) на мгновение промелькнуло нечто, напоминающее усмешку.

— Да ничего тебе не будет, колись давай, — закатил глаза Алексиас, после того, как Медей отбоярился еще от нескольких попыток узнать детали.

Как ни странно, здесь ментор не соврал. Среди наставников вообще оказались довольно распространены такие вот «безобидные» подколы. Они позволяли держать друг друга в тонусе, давали простор для обсуждений, разбавляли унылое однообразие пусть магического, но все же замкнутого пространства, в котором преподаватели вынуждены находится круглогодично лишь с небольшими перерывами на общие каникулы. Множество плюсов при сравнительно небольшом количестве минусов.

Впрочем, некие границы имелись и у этой маленькой победоносной традиции. Запрещены унижения на глазах учеников, запрещены действия, порочащие честь и достоинство. Здесь Медей прошел по грани, но все же ее не переступил. Нельзя наносить серьезный вред. Новичкам давали время на адаптацию… И нельзя смеяться над убогими.

Последнее правило, как легко можно догадаться, возникло в первый же год появления отродья.

— На самом деле, это не проклятие. Это всего лишь ма-а-аленькое, ДУШЕВНОЕ, очень благопристойное благословение.

И пока они переваривали сказанное, он быстро добавил:

— И вообще, я действовал только из благих побуждений!

— ЧТО⁈ — взревела Колхида, закашлялась от сорванного прошлыми криками горла, полезла на стол, как Адея на его лекциях, но Медей совершенно не обратил внимание на женскую возню и как Киркея стаскивает со стола брыкающуюся наставницу — он уже сел на любимого конька:

— Да, из благих побуждений! Я видел вашу красоту, ваш прекрасный внутренний мир! Но вы, вы — о, жестокосердная, о шлемоблещущая, о прекраснейшая женщина, вы наотрез отказывались видеть собственную красоту! И тогда, только тогда я решился… нет, я был в совершеннейшем отчаянии. Именно это отчаяние толкнуло меня на столь тяжелые меры. Я бы никогда не посмел причинить вам боль, создать малейшие неудобства! — Медей почувствовал, как маленькая слезинка течет по его щеке.

Вот они, лицедейские способности отродья!

— Я бы не посмел… Но что мне было делать⁈ Я просто хотел, чтобы вы полюбили себя. Чтобы в собственных глазах вы увидели ту самую красоту, которую я разглядел в первый же день пребывания под сводами нашей прекрасной Академии! Что бы вы стали любимы не только всеми вокруг, но и самими собой, наставница Колхида! — он взял ладони ошарашенной девушки в свои, немного подержал их так, а потом гру-устно и многозначительно отпустил, прежде чем ему не вырвали собственные.

— О, Медей!.. — Киркея до того расчувствовалась, что полезла за платком.

— Кхм, вы совершенно правы, наставник!!! Хо-хо, эта внутренняя красота сегодня засияла так ярко, что обманула даже этого старого греховодника, — смущенно проскрипел все еще красный Демокрит.

«Хорошая попытка, дед, но отбояриться так просто у тебя не выйдет», — хмыкнул Медей.

— Вы могли бы спросить меня!!! — закричала на него Колхида.

В его благие намерения она, как и большинство остальных наставников, не верила ни на ломаную лепту.

В группу прекраснодушных лопухов вошли только пьяненький Аристон, сморкающийся в свисающий перед ним конец кружевной скатерти, чувствительная, романтичная натура милой девочки Киркеи, да тупой, как валенок, демон Зу, что вежливо похлопал Медею всеми своими уродливыми конечностями разом.

— Ага, "Принято решение позорное,

Совершилось действо окаянное,

Не прислушались ко мнению Кобзона

И ко мнению артиста Харатьяна." — хмыкнул Медей.

Алексиас подавился кубком с вином и принялся ржать и кашлять одновременно. Рядом давился оливками Фиальт, одновременно пытаясь удержать в себе смех и не смотреть в перекошенное лицо пострадавшей коллеги.

— Кто все эти люди? Зачем наставнице Колхиде слушать этого Кобзона? А артисты вообще самого низшего сословия, — флегматично спросил Немезис у хрюкающего ментора и тем самым заставил псих Колхиды устремиться к небесам.

— Никто. В этом-то и юмор… — пробулькал ему Алексиас из-под кубка.

— НАСТАВНИК МЕДЕЙ!!!

— Медей, так нельзя делать! Даже с самыми чистыми намерениями… Но ты всегда можешь посоветоваться со мной, — все еще расстроганным голосом сказала ему Киркея.

— Ах, вы правы. Да, как ни прискорбно это сознавать… Хорошо! — патетически объявил Медей, — я больше не стану пытаться пробудить ни в ком стремление к гармонии внутренней и внешней красоты… если меня об этом не попросят.

— Я рассчитывала, — прошипела Колхида, — что вы дадите обещание больше не использовать на своих коллегах такие мерзкие проклятия!

— ТАКИЕ больше не буду, — покорно согласился Медей, но вызвал лишь очередные вздохи коллег, — и вообще, проклятия — прошлый век. Благословения в этом плане гораздо эффективнее. Так сказать, дешево и сердито.

— Вот уж действительно сердито — протянула Пенелопа с непонятным выражением, глядя на Колхиду, закипающую как смола в чане перед штурмом замка.

Спустя еще пару минут диких криков и окончательно посаженное горло, Медей соизволил чуть более подробно объяснить свое благословение, после чего засобирался обратно. Ему очень хотелось взять голову Адиманта и трясти, трясти ее как грушу. Потому как, пусть результат и превзошел все ожидания, он оказался совершенно непредсказуем. А если бы Колхида не встретилась с гением Гадостных Миазмов? Просто бы слегка похорошела, а потом также плавно откатилась обратно? Или копила бы эффект до следующего триггера, после чего вся Академия бы вымерла от серии сердечных приступов из-за чересчур высокой красоты?

Вопрос требовалось пояснить и как можно раньше, чтобы Медей и дальше мог держать в арсенале столь замечательный инструмент.

— Ну что ж, вижу, наставнице Колхиде со мной стало неловко, поэтому засим откланяюсь, — шутливо отозвался Медей, вышел из-за стола, повернулся к Колхиде:

— Честь имею.

— Не имеете, — буркнула она и отвернулась к окну.