Раз в неделю Эйден ездил навещать Исабель сначала в больницу, потом в реабилитационный центр. Она, видимо, приняла меры против Густава, потому что после того случая сопровождать Джеки в «родительские» дни вместе с Наполеоном приезжал Лазло. Мне не позволяли находиться в комнате во время разговоров, но я была благодарна и за передышку от Густава. Ждать в фойе с Лазло было скучно, но безопасно. Хоть он и оставался соучастником убийства Мину, но вел себя вежливо.

Я рассказала ему, как Густав оскорблял Джеки, поскольку надеялась, что приятель может приструнить мерзавца.

– Он ничего такого не имел в виду, – возразил Лазло.

Мне пришлось изо всех сил сдерживаться, чтобы не назвать его в лицо трусом. Лазло не хотел связываться с Густавом и нажить себе проблемы.

Когда наконец пришла весна, подавлявшая нас темнота рассеялась. Мы снова могли выходить на улицу – что еще надо для счастья? Открытое небо над головой ощущалось как свобода по сравнению с унылым зимним заточением. Солнце сияло, мы играли в бадминтон и футбол, а Эйден привозил нам мороженое и фруктовый лед. Конечно, на разговоры Джеки с родителями по-прежнему являлись перевозчики – с этим мы ничего не могли поделать, – но обычно мы их видели всего раз в месяц по ночам.

Если Исабель добилась того, чтобы Густав больше не показывался, когда Джеки отводят вниз, то с Садиком это не работало. В мае, после перерыва в несколько месяцев, его тоже вызвали на разговор. Эйден взял за правило заранее предупреждать нас о сеансе видеосвязи, и весь вечер Садик места себе не находил. Он был возбужден, но и напуган. Раз отец звонит, значит, дорожит сыном, а Садик уже начал в этом сомневаться.

У лестничной двери, когда я собиралась спуститься вместе с ними, Эйден покачал головой.

– Кайл здесь.

– Ничего. Просто не стану лезть на рожон. – Я была готова сдерживаться, поскольку искала слабости Густава, которые могла использовать. Вот бы он попросил кофе с сахаром, хоть я и не знала, сколько антифриза нужно, чтобы отравить мерзавца.

– Нет. – Садик выпятил грудь. – Я не хочу, чтобы ты спускалась. Сам справлюсь.

Мне было не по душе отправлять парнишку вниз без моего сопровождения, но не хотелось и умалять его рыцарский порыв.

– Будь осторожен. Не ввяжись в драку. – Я обращалась скорее к Эйдену, чем к Садику, но кивнули оба.

В ожидании возвращения эмира мы с Джеки играли в карты. Заблаговременное извещение о звонках упростило жизнь: вместо волнений о том, что нас внезапно разбудят и потребуют спуститься, в ночь звонка мы просто не ложились.

Примерно в то время, когда Садик должен был вернуться, снизу послышались несколько глухих ударов, но я не могла понять, откуда они доносятся. Отослав Джеки в ее комнату, я подскочила к лестничной двери. Когда та открылась, у Садика был недовольный, но достаточно спокойный вид, Эйден же явно нервничал, однако не похоже было, чтобы кто-то из них дрался.

– Что там был за шум? – спросила я.

– Пойди проведай Джеки, – подтолкнул Эйден Садика, который спиной вперед пошел по коридору, продолжая глядеть на нас, пока не добрался до комнаты девочки. – Он дубасил в дверь Бритни.

– Садик?

– Кайл. Сказал, что хочет с ней поговорить, и я посоветовал позвонить ей. Тогда он заявил, что хочет ее увидеть, и принялся колотить в ее дверь. В конце концов мне удалось его прогнать, но он почуял неладное.

– Что будет, если он обнаружит отсутствие Исабель и сможет это доказать? – встревожилась я.

– Не знаю.

– Когда она вернется?

– Две недели назад врач обещал, что через две недели. А на днях снова сказал, что через две недели.

Назавтра Эйден уехал рано и вернулся днем вместе с Исабель. Она вошла в дом сама, но, как по мне, выглядела так, словно ей лучше бы лежать в больнице, причем не только следующие две недели. Я ждала, что она будет возмущаться, почему я свободно разгуливаю по дому, но Исабель села в кухне и спросила:

– Как дела?

– Кажется, нормально.

– Хорошо, потому что впредь тебе нужно быть очень осторожной. Нам всем, собственно. На этой неделе мне дважды звонили насчет здешней ситуации. Насчет тебя.

Я кивнула, хотя и не поняла, о чем речь.

После этого в течение нескольких недель перевозчики приезжали чаще обычного. Разговоров с детьми не было, так что они, видимо, наведывались из-за звонков, упомянутых Исабель. В которых шла речь обо мне. Я вспомнила ее откровения после порки: будто бы она сообщила Им, что от Мину больше проблем, чем пользы. Причем представляла она это так, словно совершила акт милосердия, приговорив ребенка к смерти. Может, и обо мне она планировала сказать Им то же самое. Я пыталась не зацикливаться на этой мысли, но то и дело строила предположения о том, что готовит мне будущее.

Однажды вечером, после того как я уложила Джеки и Садика спать, Исабель вызвала меня вниз. Я, как обычно, настроилась, что мне прочитают нотацию или учинят допрос, но столовая была подготовлена для разговора через интернет. Ноутбук стоял на обычном месте, но вместо одного стула перед ним выстроились три. Пока я топталась в дверях, обдумывая неожиданные перемены, с улицы вошел Эйден, стряхивая с волос дождь и улыбаясь мне своей голливудской улыбкой, которая, как я теперь понимала, была маскировкой и не сильно отличалась от фальшивой улыбки, усвоенной когда-то Нестором.

– Давайте займемся делом, – сказала Исабель.

С самого момента возвращения из больницы она соблюдала сугубую сосредоточенность. Даже до болезни она не казалась такой собранной: идеальный макияж без нелепых ярких румян, парик почти в цвет ее натуральных волос. Однако правой рукой она инстинктивно защищала ребра и будто бы уменьшилась в размерах, словно подтаяла.

«Дело», которым она собиралась заняться, было первым видеозвонком, в котором я участвовала не просто как няня, шепчущая из-за экрана подсказки.

– Садись сюда. – Исабель указала на стул посередине, прямо перед компьютером.

Сама она устроилась справа, Эйден слева. Он улыбнулся мне, видимо желая приободрить, но не особенно преуспел.

– Не говори, пока не спрашивают, – предупредила Исабель. То есть не вмешивайся в разговор, как воспитанный ребенок. Раз мне не полагалось говорить, похоже, Они хотят посмотреть на меня теперь, когда я стала частью Их имущества.

После того как произошло подключение, голос, прикрепленный к безликой иконке, произнес:

– Бритни.

– Да.

– И Эйден.

– М-м, да. – Он нервно потер руки о ляжки.

– А это Беатрис?

– Верно, – кивнула Исабель.

Был ли человек, скрывавшийся за пустой иконкой, тем же самым, который когда-то произнес «Señor Ministro»? Или все Они используют один и тот же модификатор голоса?

– Отныне мы будем звать ее Мэнди.

И вот так запросто мне присвоили фальшивое имя.

После этого голос задавал различные вопросы о том, как продвигается «проект». Шла речь и о логистических проблемах из-за удаленного местоположения объекта: им не понравилось, что дом замело снегом и перевозчики не смогли до него добраться.

Потом беседа снова перешла на меня. Исабель с упоением рассказывала обо мне, словно меня там не было, и дала одну из худших аттестаций, которые мне случалось получать на работе.

– Она чересчур умничает и задает слишком много вопросов, но выполняет возложенные на нее обязанности. За ней нужен присмотр, зато детей и этаж она содержит в чистоте. Когда я болела, она помогала с приготовлением еды.

Болезнь Исабель явно больше не представляла тайны. Любой, кто видел ее регулярно, мог заметить перемены, сколько бы она ни раскрашивала лицо и какой бы парик ни нахлобучила. Меня, однако, заинтересовало, что она говорит о своем недомогании в прошедшем времени, как будто уже поправилась.

Эйдену неловко было рассказывать обо мне, и он то и дело косился на меня краем глаза. Особенно подробно Они допрашивали его о происшествии с Густавом. Эйден засуетился, потом разозлился. Несколько раз он перебивал безликий голос:

– Я просто хочу сказать, что проблему представляет собой Кайл, а не Бе… не Мэнди. Это он сломал ей запястье, а не она ему.

– Разница в том, что он преданный член организации, а ее мы не знаем, – возразил голос.

– Я тоже преданный член организации и хорошо изучил Мэнди. Она старается, усердно заботится о детях. Даже учит китайский, чтобы лучше общаться с девочкой Ван. Помогает держать в узде эмира.

Я сильно удивилась, поскольку не могла предположить, что Эйдену известно, кем являются дети и почему они важны. Но, с другой стороны, сейчас он разговаривал не со мной, а со своим боссом.

– А ты что скажешь, Мэнди? – поинтересовался голос, и это был самый пугающий вопрос, на который мне случалось отвечать с момента выпускного экзамена по языкознанию в колледже.

– Я не пытаюсь мутить воду, но Кайл очень враждебно и даже агрессивно ко мне относится. Пристает. Распускает руки. А я просто пытаюсь делать свою работу. – Я старалась говорить покороче, но сознательно вставила некоторые ключевые слова, которые казались мне важными.

Я ждала следующего вопроса, однако голос сообщил:

– Она может идти.

– Отведи ее наверх, – велела Исабель Эйдену.

На верхней площадке, прежде чем он отпер дверь, я призналась:

– Мою подружку в начальной школе звали Мэнди – то есть Аманда. Я толкнула ее в сугроб, и мне влетело.

– Увы. – Он еле сдержал смех. – Наедине я все-таки буду звать тебя Беатрис.

– А мы еще окажемся наедине? В смысле, я справилась? Или Исабель расскажет Им о попытке побега?

– Она об этом даже не заикнется. Особенно теперь, когда болеет: это значило бы признаться в собственной слабости.

– Потому что у нее рак? Это слабость?

– Для Них да. Это означает, что на нее нельзя положиться, и грозит проблемами.

– А Они проблем не любят. А как насчет Густава – Кайла? Полагаю, он рассказал им про нож. И про то, что случилось с Мину.

– Конечно. Вот почему он копает под тебя и Бритни. Не волнуйся. Я скажу Им об этом во время собственного звонка.

– С тобой будут говорить отдельно?

– Да, после того как пообщаются с Бритни.

– И что тогда?

– Возможно, Бритни уедет и не вернется.

– Как это? – Ее собираются убить? Или отпустят?

– Думаю, мы тоже здесь не останемся. Никто из нас. Мне кажется, Они хотят отправить нас в другое место.

– Вместе или по отдельности? Или…

Эйден молча отпер дверь, и я, поняв, что ответа не будет, переступила через порог. Мне хотелось, чтобы он подал мне знак или сказал что-нибудь в утешение – поцеловал или хотя бы пообещал, что все наладится, – но он просто закрыл за мной дверь и запер ее.

На следующий день, когда Эйден пришел отвести меня на кухню, я ждала от него каких-то слов, которые прояснили бы обстановку, но он молчал. Как и всю неделю после этого.

– Доброе утро, – говорил он, если я здоровалась первой.

– Что там происходит?

– Без понятия, – невнятно бурчал он.

– Что Они планируют делать?

– Без понятия. – Это практически единственные слова, которые мне удавалось вытянуть из него.

– Исабель что-нибудь сказала?

– Бритни. И она ничего мне не говорила.

Раньше, когда мы вместе спускались по лестнице, ему нравилось держать меня за руку. Теперь он избегал меня касаться. Иногда я тянулась к Эйдену, как в первый день, когда пожала ему руку через прутья забора, но он лишь коротко сжимал мне пальцы и сразу отпускал.

В конце концов я дошла до грани нервного срыва. Меня собираются убить или оставят в плену? Оба варианта казались столь ужасающими, что непрерывно хотелось плакать. Умирать я не собиралась, но не мечтала и провести остаток жизни в заключении. По нескольку раз в день мне приходилось посередине урока вставать и выходить из класса, чтобы взять себя в руки. Раньше с этой целью я скрывалась в ванной Мину, но в ту неделю не находила сил войти туда, где когда-то надеялась обрести свободу и потерпела крах.

Ожидание закончилось однажды утром, когда Эйден отвел меня вместо кухни в столовую. Там сидела Исабель; перед ней на столе лежал оранжевый конверт.

– Открой, – сказала она, после того как Эйден удалился.

Внутри была фотография. На снимке мой отец шел по подъездной дорожке незнакомого мне дома. В руках у него был дипломат, и отец собирался сесть в машину. На крыльце стояла моя вторая мачеха, которая держала на руках моего сводного брата и махала отцу. Я не видела папашу несколько лет, и выглядел он усталым. Маленький ребенок в доме не способствует хорошему сну, особенно когда тебе за шестьдесят. Я никогда не встречалась ни с Каталиной, ни с Томасом-младшим – Томми, который родился незадолго до того, как меня похитили. Меня даже не пригласили на свадьбу, поэтому первая реакция на снимок была такой: «И что?»

Потом до меня дошло: семейный портрет выполняет роль страховки, чтобы сделать меня покорной. Мне еле удалось сдержать смех: пришлось пялиться на фотографию и старательно хмурить брови. Если Они думают, что угрозы в адрес отца заставят меня ходить по струнке, то сильно ошибаются, но я не собиралась Их разубеждать.

– Узнаешь? – спросила Исабель.

– Это мой отец.

– Снято три дня назад.

– Они что-то с ним сделали?

– Нет, но могут. Ты должна это понять. Будешь брыкаться или не станешь подчиняться, Они не просто убьют тебя: его убьют тоже. Теперь понимаешь?

– Понимаю.

– Готова вести себя как следует?

– Я уже веду себя как следует.

– Нет, ты считаешь себя пленницей. Ты готова вести себя так, чтобы заслужить доверие?

Я не хотела, чтобы мое согласие выглядело легкомысленным, поэтому посчитала про себя до десяти и только потом произнесла:

– Да.

– Хорошо. Иди готовь завтрак, а я пока запрограммирую для тебя код от входной двери.

Я только порадовалась, когда Исабель встала из-за стола, потому что мне было трудно сохранять бесстрастное лицо. Мне выдадут код от дверного замка!

Только ночью, после того как мне позволили свободно ходить вверх и вниз целый день, я с ужасом осознала, что означает мое «да». Пусть даже я лукавила, но все же согласилась стать частью организации. Теперь я была одной из Них.

Несколько часов провалявшись в постели в тщетных попытках заснуть, я наконец призналась себе: я не настолько ненавижу отца, чтобы остаться равнодушной к его смерти. К тому же у меня не было причин ненавидеть Каталину и Томми, а если отцу будет угрожать опасность, то им тоже. Тут скептицизм уже меня не спасет. Не так давно я пыталась убедить Эйдена, что у Них нет возможности убить его семью, но теперь рассудила, что, пожалуй, есть. Если Они способны послать к дому моего отца человека с камерой, с них станется отправить и человека с пистолетом.

Есть у меня код от двери или нет, сбежать все равно не удастся. Я никогда не вернусь домой.