Эйден приладил мне шину на запястье, и я снимала ее только во время душа. С ней мне вполне удавалось готовить, но с остальной домашней работой управляться одной левой рукой было неловко.

Как-то раз я с грехом пополам нареза́ла ингредиенты для жаркого на обед, и тут с холода вошел Эйден и прижал к плите ладони, согревая их. Когда я положила куриное мясо в сковородку, он взял меня за бедра и поцеловал сзади шею.

– Жаль, что у тебя нет юбок, – сказал он.

– Почему?

– Если бы ты носила юбку, я бы обязательно приложился к твоей попке, пока ты готовишь обед.

Я засмеялась, но он не обиделся.

– Не стоит прикладываться к моей попке, пока я стою у плиты. Мне нельзя отвлекаться, к тому же это нарушение санитарных норм.

– Ладно, – ответил он и сунул холодные ладони мне под рубашку, но мигом убрал их, услышав «кхе-кхе» Исабель.

Я не видела ее несколько дней и была потрясена тем, насколько лицо, которое она представляет перевозчикам, отличается от реального. Она выглядела не настолько плохо, как моя мама, когда попала в хоспис и лежала, точно скелет, под застиранной простыней, но все же Исабель очень исхудала. Брюки хаки она сменила на тренировочные, а остатки волос прикрывала розовая бейсболка с вышитым стразами словом «Стерва».

– Стул, – бросила Исабель Эйдену, и он покорно выполнил приказ. – Пришла посмотреть, что вы, детишки, тут поделываете.

– Я готовлю обед. Хочешь есть? – спросила я.

– Не говори мне про еду. – Утром Исабель позволила мне прислать ей завтрак, что в последнее время было редкостью. – Тебе нравится, что он домогается тебя прямо у плиты, или ты просто миришься с его приставаниями?

Я взвесила возможные ответы и остановилась на таком:

– Вдвоем не так скучно.

– А меня бесило бы, что мужик меня лапает, когда я пытаюсь готовить еду. В кино у парочек получается так кокетливо, но наверняка это раздражает до чертей.

– Я ее не лапал, – уточнил Эйден.

– Я не слепая. Лапал.

Курица приятно подрумянилась и зашипела, когда я стала переворачивать кусочек за кусочком.

– О боже, – ахнула Исабель.

Поначалу я подумала, что она сейчас закашляется, поскольку она закрыла рукой рот, но ее тошнило. Я схватила со стола первое, что попалось под руку, – пустую миску – и сунула ей. Ее немедленно вырвало.

– Ой, не… – начала я, ощутив подступающую тошноту.

– Что «не»?

– Не на… – Слишком поздно. Я подбежала к раковине, и из горла изверглась в основном вода с еле различимыми остатками завтрака. – Я не могу… От чужой рвоты у меня тоже рвотный рефлекс.

Исабель издала жуткое скрежещущее клохтание – это был смех. Эйден оказался крепче меня: он забрал у Исабель миску, отнес к раковине и вылил содержимое в измельчитель отходов. От мысли об этом меня чуть снова не вывернуло, но я ополоснула рот и сумела сдержать позыв.

– Ты проявляешь слабость самым странным образом, – заметила Исабель.

– А какой нормальный способ проявлять слабость?

– Вот Эйден слабый, потому что втюрился в тебя. Он твой преданный щеночек.

– Пошла ты, – рявкнул Эйден. – Слушай, нечего тебе здесь делать. Иди ложись.

Я с удивлением увидела, как он взял Исабель под руку, но еще больше изумилась, что она оперлась на него и позволила отвести себя в комнату. Как только они вышли в фойе, я совершила безрассудство: закрыла дверь кухни и нажала кнопку интеркома, связывающую с комнатой Исабель. Таким образом, когда они доберутся туда, связь уже будет установлена. Если Эйден не проложил фольгой и ее динамик, они даже не узнают, что я подслушиваю.

Сначала раздались глухие звуки: Исабель ложилась в постель. Потом Эйден спросил:

– Тебе что-нибудь принести? Воды, обезболивающие.

– Ничего не надо.

– Позвони мне, если передумаешь.

Я ждала звука открывающейся двери, но его не последовало.

– Не жертвуй собой ради нее, – сказала Исабель.

– Я такого и не делаю.

– Очень даже делаешь. Если солжешь ради нее, подвергнешь себя риску. Потому что, если Они решат ее зачистить, тебя зачистят вместе с ней. Ей нельзя доверять.

– Можно. Со времени того побега она ничего не предпринимала.

– Потому что у нее не было возможности.

– Это не совсем так, – возразил Эйден.

– Господи боже. Что ты натворил?

– Ничего. Просто говорю, что было несколько моментов, когда она при желании могла бы попытаться сбежать. Когда вроде бы представлялся шанс. Хоть и мнимый.

Меня стало подташнивать, потому что я не могла знать, где он говорит правду, а где пытается усыпить бдительность Исабель. Вечерами в своей квартире он действительно предоставлял мне мнимые возможности побега, которые на самом деле были ловушкой?

– Ты в курсе, что Кайл позвонил наверх? – спросила Исабель. – Позвонил и сказал Им, что я больше не справляюсь. Он что-то замышляет.

– А ты справляешься?

– Очень мило. Большое спасибо.

– Ты больна и действительно не можешь работать. Это не твоя вина. – Несколько минут они молчали, потом Эйден сказал: – Отдай мне пистолет.

– Даже не думай. – Она засмеялась так, что у меня по спине побежали мурашки.

– Тогда хотя бы одолжи, и я разберусь с Кайлом.

– Ты в жизни ни в кого не стрелял.

– Пусть он станет первым.

– Ты слишком мягкотелый, – возразила Исабель. – Я вижу, как ты смотришь на нее. Тебя будут спрашивать, можно ли ей доверять.

Я ждала ответа, но Эйден молчал, что немного меня напугало. Я не знала, как работают преступные организации, но не планируется ли что-то вроде совещания, где будут принимать решение относительно меня? И если заключат, что доверять мне нельзя, что тогда?

Опасаясь, что меня застанут за подслушиванием, я переключила рычажок интеркома на режим разговора одним движением, чтобы раздался только один щелчок.

– Да? – отозвался Эйден.

– Кто-нибудь из вас будет обедать?

– Конечно. Я приду через минуту и возьму для нее поднос.

– Я не хочу, – возразила Исабель. – Меня от одного запаха тошнит.

Я выключила интерком и поспешила открыть кухонную дверь. Через несколько минут Эйден вернулся. Он хмурился, но, переступив порог кухни, натянул улыбку: сделал лицо для публики.

– Ты с нами будешь есть? – поинтересовалась я.

– Она запретила, так что, если положишь мне обед на тарелку, я поем здесь.

Я кивнула, изо всех сил стараясь вести себя как ни в чем не бывало. Иногда эти усилия меня изматывали: хотелось, не фильтруя, выпалить все, что приходит в голову. Но в тот день пришлось прикусить язык, чтобы не выдать свои мысли.

Вечером я сочла, что мне повезло прожить этот день без происшествий, но уже после того, как я легла спать, Эйден разбудил меня по рации.

– Что случилось? – спросила я.

– Хочешь ко мне?

– Когда она в доме?

– Я посмотрел, какие она принимает лекарства, и она сейчас наверняка спит как убитая. Ты же видела ее сегодня. Обдолбана в хлам.

– Ты уверен, что мы не спалимся? – Я надеялась отговорить его от свидания: то, что безопасно для Эйдена, необязательно безопасно и для меня.

Он, однако, не отступил, и через час я распласталась голой на его кровати. Как только мы переступили порог его квартиры, он стал снимать с меня одежду, словно мы спешили. Я пыталась замедлить процесс, но два бокала вина изменили мое настроение, и сил на сопротивление уже не хватило. Тот поцелуй на лестнице меня выдал. Одурманенная вином и удовольствием, я почувствовала себя беззащитной. Надо было уравнять шансы.

– Между прочим, – произнесла я, толкнув Эйдена на кровать и расстегивая его ремень, – Густав обмолвился кое о чем, и я хочу задать тебе вопрос.

– Ты пьяна.

– Самую малость.

– Что он сказал?

– Прошелся насчет твоего шрама. Меня удивило, что он в курсе. Густав видел шрам? – Казалось, спрашивать об этом опасно, но я пересилила себя.

– Видел, подонок, – ответил Эйден, но рассмеялся и сам расстегнул брюки. – В мою первую неделю здесь, когда я только осваивался, он тоже тут околачивался. Наблюдать за мной ему поручили, что ли. Поэтому мне приходилось делить с ним квартиру. Густав должен был спать на диване.

– Ах вот что. – Как в общежитии колледжа: нравится тебе сосед или нет, иногда вы видите друг друга голыми.

Я стащила с Эйдена брюки и поцеловала края шрама. Садовник был красив, а вино лишило меня стыдливости.

– Ну вот, и где-то во вторую ночь я вышел из душа и наткнулся на него. Он сдернул с меня полотенце и попытался повалить на диван.

– Подожди. Хочешь сказать, что он… он собирался принудить тебя к чему-то? – ужаснулась я, мгновенно протрезвев.

– Не знаю, может, он рассчитывал на легкую добычу, но, когда я стал сопротивляться, определенно собирался меня принудить.

– Даже притом, что ты крупнее его?

– Я не крупнее его эго. В общем, завязалась потасовка, и я ему заехал. Кончилось тем, что пару ночей я спал в своем пикапе с запертыми дверьми, пока перевозчикам не сняли квартиру в городе. Самое забавное, что, судя по некоторым оговоркам, Густав прошел тот же путь, что и я.

– Значит, ты тоже мог стать мордоворотом? То есть перевозчиком.

– Нет. Мне не нравится убивать.

– Может, убивать тебе и не нравится, но ты не постеснялся учинить насилие надо мной. Бросить в свой пикап. Приковать к поручню. Содрать с меня одежду.

– Потому что я пытался спасти тебе жизнь, а ты вела себя глупо. И я уже попросил прощения. Прости еще раз.

Я немного посидела неподвижно, но не потому, что собиралась спорить: я пыталась понять, какой он видит мою попытку побега. Не обнадеживающей, а угрожающей. Похоже, из дальнейшей дискуссии не вышло бы ничего хорошего, так что я вернулась к изначальной теме разговора.

– А Лазло? Он тоже работал во дворце?

– Нет-нет. Думаю, он бывший военный. Может, у Них на него компромат, а может, он задолжал Им кучу денег.

– Для твоей работы нет кодового названия? Просто садовник?

– Собственно, я олень, – ответил он.

– Как животное? Или что это значит?

– Понятия не имею, но так называются люди вроде меня, которые в основном выполняют для Них ежедневную работу. Ты тоже олень.

– О боже, неужели Бемби всю жизнь будет меня преследовать?

– Почему Бемби?

Я пересказала раздражающую историю о том, как меня называл отец, но Эйден выглядел растерянным.

– Бемби ведь был принцем леса, – напомнил он. – А мальчик, который его озвучивал, стал морским пехотинцем.

– Вот именно! О чем и речь. Ты явно знаком с мультфильмом.

– Да, и куда лучше, чем хотелось бы.

– Значит, стоматолог, который сюда приезжал, тоже олень?

– Нет, он заплатка. Тот, кому не нужно работать на Них все время. У таких людей есть обычная работа, но время от времени им платят за особые услуги. Иногда деньгами, иногда чем-то еще.

– Ты все сочиняешь. – Я засмеялась, чтобы скрыть злость на стоматолога, обычного человека, которого подкупают, чтобы он не задавал вопросов и не читал тайных записок. Ведь этот мужик, вылечив Нестору зуб, вернулся домой.

Эйден тоже засмеялся и снова положил мою руку туда, где ему было приятно ее ощущать.

– А тот компьютерщик, который устраивает звонки для детей?

– Ну, это бизнес.

– Какой бизнес?

– Так называются те, кто всем руководит. Кто принимает решения. Бизнес – это и есть Они.

– Вот почему Густав сказал, что хочет заниматься бизнесом.

– Хватит о Густаве. Только настроение портишь.

Я сидела, но Эйден снова повалил меня на кровать и начал целовать. Потом, после того как я ответила ему любезностью на любезность, мы лежали обнявшись, и я почти забыла подлинный расклад. Сонное тепло беззащитности рядом с человеком, который доставляет тебе наслаждение, очень утешает. Пока не задумаешься о его мотивах.

Я вздрогнула и проснулась, услышав трель телефона. Эйден повернулся на бок и, вместо того чтобы протянуть руку к тумбочке, сунул ее под матрас и вытащил мобильник. Он всегда хранит мобильник там? Или только когда я здесь?

– Что случилось? – спросил он в трубку.

Я не поняла, кто на другом конце линии.

– Хочешь, чтобы я пришел?

Потихоньку, чтобы его собеседник не услышал ничего подозрительного, я села.

– Хочешь, чтобы я привел Беатрис?

Ответом была либо длинная тирада, либо долгое молчание.

– Скажи, чего ты хочешь, – попросил Эйден.

– Не знаю, – тонким завыванием послышался из трубки голос Исабель.

В конце концов она решила призвать на помощь нас обоих.

У дверей ее комнаты я отвернулась, пока Эйден набирал код замка. Всегда ли он его знал? Когда мы вошли, стало ясно, что Исабель упала по пути в душ или обратно. Она лежала голая на полу возле кровати, куда ей удалось доползти. Невозможно было не смотреть на нее – изнуренную, искромсанную, лысеющую, – но она ничего не говорила и не поднимала на нас глаз.

В попытках достать до телефона она наполовину стянула с кровати постель. Я попыталась набросить на нее простыню, чтобы прикрыть наготу, но она испуганно и пронзительно вскрикнула. Простыня частично была под ней, и даже это незначительное движение, видимо, причинило ей боль. Моя мама случайно сломала руку, когда ее тошнило: врезалась в дверной косяк. Исабель, вероятно, тоже что-то сломала.

Эйден присел с другой стороны от нее, но Исабель ждала решения от меня.

– Нужно тебя посадить и поднять на кровать, – сказала я.

– Я не могу ду… ду… – Полагаю, она имела в виду «дышать», но, поскольку задыхалась, не могла правильно выговаривать слова.

Мы посадили ее, взяв под мышки, а дальше надо было оторвать тело от пола. Попытались поднять Исабель за руки, но каждый раз она охала и кричала, чтобы мы прекратили. Даже заключенное в шину, мое запястье сочувственно отзывалось острой болью на каждую попытку.

– Мы ведь не можем вызвать скорую? – Я понимала, почему не можем, но понятия не имела, что делать дальше.

– Не можем, но, даже если бы и могли, никто не приедет в такую даль, – ответил Эйден. – Нужно звонить наверх и просить прислать врача.

– Нет, – отрезала Исабель, собрав все силы.

– Значит, придется самим как-то тебя поднять, правильно? Можешь встать на ноги?

Мне показалось, что Исабель кивнула, но она вся дрожала и хватала ртом воздух, а потому уверенности у меня не было.

– Давай постараемся побыстрее, – сказала я Эйдену. – Обхвати ее за плечи покрепче и поднимай по моему сигналу.

Я поменяла положение ног больной так, чтобы колени были согнуты, а ступни стояли на полу. После этого Эйден дернул ее кверху. Думаю, она бы закричала, если бы хватило воздуху. Мы переместили Исабель на кровать, но, чтобы она сохраняла сидячее положение, Эйдену пришлось ее придерживать.

Отступив назад, я разглядела, что дело плохо. На правой стороне груди уже формировался кровоподтек, а под ним двигалась часть грудной клетки: при выдохе выпячивалась, при вдохе проваливалась внутрь.

– Хреново, – заметил Эйден, когда я указала ему на это.

– Что? – Исабель могла только шептать и едва втягивала воздух.

– Кажется, ты сломала ребра, – объяснила я.

– Ванна. – Это был скорее стон, чем просьба.

– Ты ударилась о край ванны?

– Угу. – Теперь она только кряхтела.

– Я пригоню машину ко входу, ладно? – сказал Эйден.

– Телефон.

Он порылся в клубке одеял на полу, выудил телефон и сунул его в карман. Потом оставил меня одевать Исабель. Поскольку она была совершенно беспомощной, я не стала возиться с изысками вроде нижнего белья. Достаточно было просто прикрыть наготу.

Я медленно продела ее левую руку в фуфайку, но правую Исабель прижала так близко к боку, что я даже не стала пытаться надеть рукав. Пришлось натянуть фуфайку через голову со всклокоченными остатками волос и оставить правую руку внутри.

Со штанами было сложнее: я продела в брючины ноги, но, пока Исабель сидела, натянуть штаны выше не получилось бы. Она обняла меня левой рукой, и я подняла ее на ноги. Как только она встала на пол, дрожа и наваливаясь на меня, я нашарила в районе колен пояс штанов и дернула его кверху.

Исабель заскулила и стала клониться назад, будто хотела сесть.

– Нет. – Я сцепила руки в замок у нее за спиной. – Если сядешь, придется снова вставать. Теперь шагай.

– Туфли.

– Извини. Надо было надеть их тебе, прежде чем ты встала, но сейчас нельзя садиться, пока мы не доберемся до машины. Придется идти босиком. – Мой ответ был на шестьдесят процентов продиктован практическими соображениями и на сорок – мелочной мстительностью.

Словно в самом долгом медленном танце в восьмом классе, я обхватила ее рукой и повела шаг за шагом из комнаты в фойе. Эйден встретил там нас обеих, шаркающих ко входной двери. Как бы я ни желала его поддержки, он ничем не мог помочь.

Каждый шаг по пути из дома Исабель сопровождала коротким стоном. Он стал чуть громче, когда я повела ее босиком по гравию. Мотор машины уже работал, и я, придерживая больную, мельком представила возможный сумасшедший поступок. Как я толкаю Исабель в руки Эйдена, прыгаю в машину и уезжаю. Вместо этого я забралась назад, чтобы помочь моей тюремщице, когда она будет опускаться на сиденье. Мы уложили ее сзади с согнутыми коленями, прижав правый бок к спинке сиденья. Отбросив бесплодные фантазии, я выбралась из машины с противоположной стороны и, прежде чем закрыть дверцу, взглянула Исабель в лицо. Неподвижные глаза были широко распахнуты, из них текли слезы.

Я стояла, дрожа в носках и легкой одежде, а Эйден колебался. Потом повернулся к входной двери. Конечно же, он собирался отвести меня на второй этаж. Я последовала за ним, ведь другого выхода не было, разве что прыгнуть за руль и рвануть прочь отсюда вместе с лежащей на заднем сиденье Исабель. Дойдя до крыльца, я сообразила, что на машине наверняка есть номерной знак, а я упустила случай взглянуть на него.

– Не надо, пожалуйста, – попросил Эйден, отперев дверь этажа.

– Что не надо?

– Сама знаешь. Я люблю тебя и прошу ничего не предпринимать. Пожалуйста.

Я молча опустила глаза. Какие бы цели Эйден ни преследовал, его слова меня потрясли. Если это спектакль, то большего актерского искусства я еще не видывала. Никаких попыток ловчить. Он поцеловал меня в лоб и, когда я сделала шаг назад, закрыл дверь и запер замок. Через мгновение я услышала, как задвигается тяжелый засов.

После того как Эйден с Исабель уехали, я долго сидела на ковре в своей комнате, размышляя о возможном побеге. Сколько времени понадобится, чтобы отвезти Исабель в больницу? Позвонил ли кто-нибудь из них перевозчикам? Позвонят ли? Возможно ли выломать дверь? А если возможно, что нам делать дальше? Видимо, найти ключи от пикапа Эйдена. Предполагал ли он такой исход? Почему умолял ничего не предпринимать? Это реальный шанс сбежать – или мнимый, чтобы испытать меня?