Январь 2020 года

Пока медленно тянулась зима, Исабель появлялась и исчезала по непредсказуемому расписанию. Я предполагала, что она ездит на процедуры и на консультации к врачу, иногда надолго, иногда нет. Самое длительное ее отсутствие продолжалось неделю, самое короткое – ночь.

Рождество в тот год не праздновали, и мне было интересно, догадалась ли моя тюремщица, что средства к попытке побега я нашла во время прошлого Рождества.

Все чаще и чаще Эйден водил меня на кухню готовить еду. Пока пища варилась и жарилась, я иногда использовала две посудины среднего размера как гантели. Сковорода весила добрых два килограмма, сотейник тоже примерно около того, что делало их довольно уравновешенной парой. Чтобы убить время, я накачивала с их помощью бицепсы и плечи.

– Нужно ли мне знать, что ты делаешь? – спросил Эйден, когда в первый раз застал меня за этим занятием.

– Не у всех есть тренажер со штангами. А это единственная замена гантелей, которая мне доступна.

– Дай взглянуть. – Я передала ему сковороду и сотейник, и он попробовал их на вес. – Неплохая тренировка. Для твоей комплекции.

– Ладно, качок.

Он засмеялся и поставил посуду на разделочный стол.

– А может, нам втайне затеять небольшой рождественский праздник? – предложила я. – Приготовим домашний…

– Нет. Она сказала «нет».

Я взглянула на Эйдена с невольным удивлением: он никогда не разговаривал со мной таким строгим голосом.

«Она здесь?» – одними губами произнесла я. Он кивнул, и дальше мы помалкивали, пока не подошли к лестничной двери, где не было интеркома.

– Она должна быть здесь, – сказал он. – Написала мне пойти привести тебя, но машина стоит в гараже. Может, ее тошнит?

– Вероятно. Химия очень тяжело переносится организмом.

– Лучше считать, что она в доме и подслушивает. Она так и рвется в бой, так что не будем нарушать правил и давать ей поводы для скандала.

Сказав это, он обвил меня рукой и привлек к себе, прижавшись лицом к моему плечу: тут Эйден охотно нарушал правила. Я не отстранилась, более того: не дожидаясь, пока он поцелует меня, я встала на цыпочки и сама поцеловала его. Он стиснул меня в объятиях, и был момент, когда Эйден казался всецело моим. Не то чтобы я владела им – в этом месте я не владела ничем. Он был моим в том же смысле, как была моей кровать, когда я спала в ней, как одежда была моей, пока я ее носила. Эйден был моим, пока я обнимала его, поэтому я крепко прижимала его к себе, сколько осмеливалась, – мне требовался друг.

После того утра случались и другие дни, когда Исабель находилась в доме, но оставалась недоступна. Я в ней, конечно, не нуждалась, но чувствовала неопределенность ситуации. Календарь, который мы вели в классе, говорил, что скоро предстоит очередной разговор Джеки с родителями, но предсказать точную дату было невозможно.

До одного вечера, когда после ужина Эйден сказал:

– Я бы хотел пригласить тебя вечером ко мне, но у Джеки будет разговор.

– Сегодня?

Неопределенность меня злила, хотя сердилась я не на Эйдена, а на Исабель. Почему она не может просто рассказать, что происходит? Зачем постоянно терроризирует меня неизвестностью? Ответ напрашивался сам собой: потому что в состоянии страха меня легче контролировать.

– Как одеть Джеки? – поинтересовалась я.

– Как обычно, наверно.

Ответ прозвучал весьма неуверенно, но я все-таки решила, что школьная форма дает иллюзию большей безопасности. В ночь, когда мордовороты убили Ли Сюэ, Джеки вышла на холод в пижаме.

Вечером я встретила Эйдена у лестничной двери с радостью, пока не разглядела выражение его лица. Внизу я поняла, почему он нервничал: Наполеон и Густав находились в фойе без присмотра. Исабель не было видно.

– Мне надо взять свой ноутбук, – спохватился Эйден. Видимо, он сообразил, что перепутал порядок, потому что со всех ног помчался по коридору в сторону комнаты Исабель. Оставшись в фойе с перевозчиками, я отчетливо ощутила опасность и притянула Джеки поближе к себе, чтобы прочно стоять между ней и ими.

– По-моему, Бритни слишком хорошо тебя кормит, – осклабился Густав и, прежде чем я успела что-нибудь сообразить, со всей силы ущипнул меня за бок. – Ты разжирела.

– Я приехала сюда толстой. И уеду тоже толстой. – Он явно меня недооценивал, если думал, что шутки насчет комплекции могут ранить мои чувства.

– Ты отсюда не уедешь.

Я изо всех сил пыталась не реагировать на его предсказание, но, видимо, безуспешно, потому что Густав гадко рассмеялся.

– Оставь ее в покое. – Эйден подошел с ноутбуком под мышкой; выглядел он встревоженным.

– А что ты мне сделаешь, если не оставлю, красавчик?

– Понятно. Считаешь меня привлекательным? На твоем месте я бы в таком не признавался.

До того времени Наполеон стоял в стороне, не вмешиваясь, но тут испустил сдавленный смешок. Это, по-видимому, взбесило Густава больше шутки садовника.

– Почему Бритни не вышла? – спросил Наполеон, пока Эйден пытался установить ноутбук, подключая провода, что Исабель всегда делала заранее.

– Она здесь, но велела мне самому заняться техникой. – Эйден нажал на кнопку включения и с облегчением выдохнул, когда появился пустой экран.

– О, малыша продвигают по службе, – язвительно процедил Густав.

Я подвела Джеки к ее месту перед экраном и хотела сесть слева от нее, однако Наполеон отрицательно покачал головой.

– Нет, она не должна присутствовать при разговоре, – пояснил он, словно я была предметом мебели.

– Она может посидеть вон там. – Эйден указал на три стула, стоявшие у стены.

– Нет. Раз ты выполняешь работу Бритни, сам и садись там. – Наполеон указал на крайний справа стул. – А она пусть ждет снаружи.

Я направилась к двери, но, вероятно, недостаточно быстро, с его точки зрения, потому что коротышка стал поторапливать меня, щелкая пальцами. Когда я выскочила в фойе, он закрыл за мной дверь.

Я прислонилась к стене, изо всех сил стараясь игнорировать Густава. Хорошо бы Исабель не пряталась в своей комнате, потому что обычно она не позволяла перевозчикам цепляться ко мне. Она обладала властью над ними; во всяком случае, они обычно ее слушались.

– Не сваришь мне кофе? – спросил Густав.

Я не хотела с ним препираться; я вообще не хотела с ним разговаривать. Поэтому пошла в кухню и включила кофеварку, но прогадала, поскольку он увязался следом. Мне надо было оставаться в фойе, поближе к столовой, чтобы в случае чего поднять шум, а теперь я оказалась в ловушке. Пока варился кофе, Густав перегородил проход, ехидно наблюдая, как я ищу пути побега.

Я подумывала позвонить в интерком, но кому? Исабель, которая так больна, что перепоручила свои обязанности Эйдену? Садику, который заперт наверху? В столовую, чтобы на меня напустился Наполеон?

Когда кофе закипел, я взяла кружку и спросила:

– Сливки или сахар?

– Черный.

Я налила кофе в кружку, но не передала ее Густаву, а поставила на разделочный остров, который находился между нами, как щит.

– С такой пышной задницей из тебя вышла бы хорошая хаусфрау, если бы ты научилась держать рот на замке, – заявил мордоворот.

Я не проронила ни слова. Когда он допил кофе, я, оставаясь на расстоянии вытянутой руки, налила в кружку еще. Он осклабился и, наклонив голову, покосился в сторону столовой.

– А вот она наверняка хорошая девочка, в отличие от тебя. Азиатские женщины умеют подчиняться мужчине. По крайней мере, когда их дрессируют.

– Это мерзость, – не выдержала я. – Ей всего десять лет.

Мысленно я пыталась молиться, чтобы к тому времени, когда он допьет кофе, разговор Джеки закончился, – но только пыталась, потому что уже потеряла всякую веру в божественное вмешательство. Ни одна из моих предыдущих молитв не получила ответа; глупо было думать, что сейчас выйдет по-другому.

Через несколько минут Густав поставил кружку на стол и сделал шаг ко мне. Я хотела отступить, но тут сообразила, что тогда отдалюсь от единственного оружия, до которого могу дотянуться: магнитной подставки с ножами возле раковины. Мое решение было быстрым и не вполне осознанным. Большие ножи казались слишком громоздкими, но рукоятка самого маленького ножа для овощей легко ложилась мне в руку, а лезвие у него было достаточно длинное, чтобы проткнуть мерзавцу сердце. Или бедренную артерию.

Густав засмеялся, когда я выхватила нож из подставки.

– Это еще для чего? – Он продолжал надвигаться на меня.

– Если дотронешься до меня, я тебя пырну.

– Такой фигулькой можно только в носу поковырять. Надеешься сделать мне такой же шрам, как у твоего бойфренда?

– Может, лезвие тебя и не убьет, зато поранит точно, – парировала я, но в мозгу всплыл вопрос, откуда Густав знает про шрам Эйдена.

– Ничего ты мне не сделаешь, тупая стерва.

Увы, он был прав: быстрее, чем я успела выбрать место для удара, не говоря уже о том, чтобы нанести его, мордоворот схватил меня за запястье и вывернул его так сильно, что я услышала хруст хряща. За вспышкой дикой боли последовало пульсирующее онемение, распространяющееся от предплечья в кончики пальцев. Я выронила нож, но вспомнила важную вещь, которой научилась на курсах самозащиты: вытянув здоровую руку, сцапала Густава за ширинку, прихватив изрядную часть плоти. Сдавила изо всех сил и повернула.

Он издал визгливый крик, который показался бы забавным, если бы я не боялась вот-вот погибнуть. Мысли отчаянно метались по кругу, ища способ вырваться из ловушки. Густаву удалось шарахнуть меня кулаком по голове – не очень сильно, но я потеряла равновесие. Плечом я упала на угол острова, сбив со столешницы на пол кружку, и та разбилась. Мгновение мы оба оставались в ловушке: он держал меня за руку, я его за промежность, но, прежде чем ударить снова, Густав меня отпустил. Лишившись опоры, я повалилась вперед и едва успела подставить руку, чтобы не приложиться головой об пол, и чуть не взвыла от новой боли.

Когда я приподнялась, над Густавом стоял Эйден: одной рукой он заламывал мордовороту руку за спину, другой держал его за воротник куртки. Поскольку Густав сопротивлялся, Эйден еще больше завернул ему руку и сильнее вздернул воротник.

– Она пыталась пырнуть меня, – сквозь стиснутые зубы процедил Густав.

– И чем же ты ее вынудил?

Эйден не отпускал его, а когда мордоворот попытался вырваться, придавил ему коленом поясницу. Теперь я посмотрела на Эйдена другими глазами. Он был крупнее Густава, но выглядел более слабым, возможно из-за отсутствия жестокости, однако их стычка изменила мою точку зрения. Я с трудом села, прижимая правую руку к груди.

– Я просто пил кофе, – прохрипел Густав.

– Мог бы пить кофе, не приставая ко мне. – Строго говоря, он и не трогал меня, пока я не начала угрожать ему ножом, но намеревался.

Как только Густав перестал сопротивляться, Эйден его отпустил. Пошатываясь, негодяй встал на ноги и стал яростно одергивать куртку. Лицо у него побагровело. Было заметно, что он размышляет, стоит ли драться с садовником. Это меня встревожило, потому что жестокость давала Густаву преимущество.

– Иди на улицу, – велел ему Эйден.

– Гребаная сучка, ты заплатишь за это. – Мордоворот изобразил, как целится в меня.

– Вон! – От громкого окрика садовника я вздрогнула, а Густав убрался.

Потом Эйден навис надо мной, качая головой.

– Ты действительно пыталась его пырнуть?

– Нет, но я взяла в руки нож и пригрозила пустить его в ход, если Густав дотронется до меня.

– Ты не… так нельзя. Нельзя так себя вести. – Сейчас он выглядел как мой отец, злой и разочарованный, отчего я невольно вспылила.

– Меня достало, что он лапает меня, щиплет, пихает, шлепает, и я больше не собираюсь с этим мириться! – выпалила я, потому что тоже разозлилась.

– Перестань. Нельзя. Ты… Он мог тебя убить, понимаешь? Достаточно будет сказать, что ты пыталась сбежать или убить его, и он тебя застрелил. Ты помнишь это, Беатрис? Помнишь, что у него есть пистолет, а у меня нет? Есть определенный предел, до которого я могу тебя защищать. Сегодня нам повезло, но больше не смей так делать. Поняла?

Я не ответила, потому что внутри у меня бушевал гнев и протест против такого порядка. Против Густава. Против Эйдена. Против всей долбаной ситуации.

– Ты меня поняла?

– Да, я поняла тебя, Исабель.

– Нет. Я не Исабель. – Он присел передо мной и склонился к моему лицу почти угрожающе близко, видимо действительно намереваясь меня напугать, поскольку в голосе у него звучала неподдельная злоба. Щенячьи глаза теперь смотрели сердито и сверкали гневом. – Я не Исабель. Я тот, кому ты на самом деле небезразлична. И я не переживу, если тебя убьют из-за пустяка.

– Это не пустяк. Или я должна была позволить ему делать все, что заблагорассудится?

– Я так не сказал.

– Сказал.

Я упорно не смотрела ему в глаза, и через минуту Эйден встал, подошел к двери и выглянул туда, куда послал Густава. Опираясь на островок, я тоже поднялась. Выключив кофеварку, левой рукой смела осколки кружки в одну кучу, но не смогла правой подставить совок. Тогда я открыла холодильник и начала складывать в полотенце лед, и Эйден спросил:

– В чем дело?

– Кажется, он сломал мне запястье.

– Черт. Ты серьезно? – Он направился ко мне, но я использовала стол-остров как препятствие между нами и начала двигаться в другую сторону, не позволяя ко мне приблизиться. Наконец Эйден бросил попытки меня поймать, смел осколки в совок и вытер разлитый кофе. Он домывал пол, когда двери столовой раздвинулись и снова со стуком вернулись в пазы.

– Какого хрена? Что здесь происходит? – заорал Наполеон. Едва войдя в кухню, он напустился на нас: – Где Кайл?

– Я выгнал его на улицу, – ответил Эйден.

– Ты что, теперь тут главный, да? Потому и устраиваешь здесь погром, пока я пытаюсь выполнять свою работу? Видеозвонок – серьезное дело. А вы тут на заднем фоне орете, бьете посуду и…

– Это Кайл побил посуду и устроил ор. Вот я и выгнал его на улицу.

Некоторое время Наполеон молча осмыслял услышанное. Потом ткнул в нас пальцем и прошипел:

– Не знаю, что там случилось с Бритни, но передайте ей: чтобы больше никакой фигни, когда я приезжаю на переговоры.

Мы стояли оцепенев, пока не услышали, как за коротышкой захлопнулась входная дверь.

– Кайл? – спросила я. – Густава зовут Кайл?

– Что тут скажешь? Они просто навешивают каждому первое попавшееся имя.

– Беатрис, – тихо окликнула меня Джеки из фойе.

– Я здесь, дорогая.

Девочка вошла в кухню. Хотя Джеки не плакала, в глазах у нее таилась какая-то скрытая тревога. Проскочив мимо Эйдена, она бросилась ко мне и обхватила руками за талию. Я, как могла, тоже обняла ее одной рукой.

– Ты правда думаешь, что у тебя сломано запястье? – спросил Эйден.

– Угу. – Не хотелось обсуждать стычку при девочке.

– Дай мне посмотреть.

Джеки отпустила меня и отошла, а Эйден приблизился. Он бы все равно не отстал, поэтому я положила руку на стол и развернула полотенце. Запястье распухло почти вдвое.

– Можешь пошевелить рукой?

Мне удалось немного подвигать кончиками пальцев, несмотря на боль, но покрутить рукой в суставе и сжать ее в кулак не получалось.

– Ты пойдешь к врачу? – спросила Джеки.

– Посмотрим. Пока приложу лед.

– Можно идти наверх?

Эйден еще не закончил разговор, но отвел нас на второй этаж. Однако, когда Джеки прошла через дверь, он придержал меня за руку и шепнул:

– Я не могу привести к тебе сюда врача.

– Знаю. Только дети настолько важны, что для них вызывают доктора.

– Если я попытаюсь, Они могут заметить. И тогда ты станешь для Них проблемой.

– А Они проблем не любят.

– Насколько все плохо, по-твоему? Шина не поможет?

– Ну, осколки костей не торчат, так что, возможно, заживет само. А шина поможет, – ответила я.

– Хорошо. – Он наклонился и поцеловал мое запястье, как детскую болячку. Этот жест утвердил меня в мысли, что доброта служит для Эйдена недостатком.

Когда я пошла укладывать Джеки в постель, дверь в комнату Садика была закрыта, но его подушка и одеяла валялись на ковре рядом с кроватью девочки.

– Разговор прошел успешно? – спросила я у Джеки.

Она кивнула, стоя у края кровати, пока я левой рукой неуклюже взбивала и поправляла подушки. Я никогда не пропускала этого этапа: мне казалось, для девочки важно соблюдать некоторые ритуалы комфорта.

– А что у тебя случилось с Эйденом? – спросила я. – Похоже, ты его избегаешь.

Она легла в кровать, подождала, пока я подоткну ей одеяло, и только потом ответила.

– Я слышала, как он орал на тебя. Он злился. Это Эйден повредил тебе руку?

Он орал на меня? Не припомню.

– Нет, не он, а Густав. Эйдену можно доверять, – сказала я.

Я не рассказала Джеки, что именно он принес ее назад в дом после убийства Ли Сюэ. Если она этого не помнит, то и к лучшему.

– А Густаву можно доверять?

– Густав опасен. Держись от него как можно дальше. – Я не хотела ее пугать, но девочка должна знать, чего следует остерегаться.

– А здесь мы в безопасности?

– В полной. В основном сюда могут прийти только Эйден и Исабель.

– Садик сказал, что Исабель бьется током, – неуверенно произнесла Джеки.

– А, да, она однажды ударила его электрошокером. Это такое оружие, которое причиняет сильную боль, но не убивает. Исабель всегда носит его в кармане, и поэтому мы должны ее слушаться.

– Рука болит?

– Совсем чуть-чуть, – пришлось солгать мне. Я разгладила одеяло и поцеловала девочку в лоб. – Засыпай.

Когда я вернулась в свою комнату, ко мне заглянул Садик.

– А когда у меня будет разговор с отцом? – спросил он.

– Не знаю. Меня не посвящают в такие планы.

– С тех пор как я последний раз разговаривал с ним, у Джеки были уже три звонка. – Он стоял, прижав руки к туловищу, сдерживая себя.

– Мне жаль, – пожала я плечами. – Если бы это зависело…

– У моего отца еще шестеро сыновей. Что, если он мной не дорожит? Вдруг он решит, что один из моих братьев может стать его наследником?

– Уверена, что ты ошибаешься. Вряд ли твой отец так рассуждает. Он любит тебя.

Садик коротко фыркнул и замолчал.

– Может, он просто не хочет меня видеть, – пробормотал он позже. – Если он перестанет делать то, что Они ему велят, наверно, меня тоже убьют. Как Мину.

Я обняла паренька, и он бессильно прижался ко мне. Вся пища, которую он съел за последний год, ушла исключительно в рост. Он так и остался щуплым и весь тянулся вверх, как шея жирафа.

– Почему у тебя рука мокрая? – спросил он.

– Извини. У меня там компресс. Полотенце со льдом. – Я показала ему запястье.

– Что случилось?

– Один из мордоворотов постарался. Ты все еще спишь у Джеки на полу?

– Нельзя, да?

– Если она не возражает, можно.

– Это чтобы она не боялась.

– Ты очень добрый.

Садик покраснел и поспешил выйти в коридор, закрыв за собой мою дверь.

Позже, уже собираясь лечь спать, я услышала тихий треск по рации. Я вынула аппарат из плафона настенного светильника в ванной, где прятала его, отнесла в комнату и ответила:

– Я здесь.

– Привет, – сказал Эйден и вдруг замолчал. Может, подбирал слова, чтобы извиниться за выходку Густава и свою реакцию на нее?

– Все хорошо? – спросила я.

– «Ни один человек не может достаточно долго сохранять одно лицо наедине с собой, а другое на публике: рано или поздно он задастся вопросом, какое из них истинное».

– В каком смысле? – растерялась я.

– Ты подчеркнула это место в «Алой букве», которую я у тебя взял почитать. Хотела обратить мое внимание?

– Нет… необязательно. Просто мысль мне показалась интересной.

Я не помнила, как подчеркивала фразу, и теперь задумалась, много ли пометок, которые я сделала в книгах, выглядят тайными посланиями.

– Ясно, – сказал Эйден. – Спокойной ночи.

– И тебе.

Пожелание, однако, не сбылось. Запястье болело, и я волновалась о последствиях стычки с Густавом, так что о покое приходилось только мечтать.