Исабель не сообщила мне, когда уехала. Однажды утром я проснулась от звука отпираемого с лестницы замка. Потом кто-то тихо пробрался по коридору и толкнул мою дверь. Не дожидаясь приглашения, Эйден плюхнулся на кровать рядом со мной и прижался лицом к моему затылку.

– Какой холодный нос, – пробормотала я.

– Знаю. Я прибежал, как только она укатила. Соскучился.

Я повернулась к нему и позволила растянуться в любимой позе золотистого ретривера.

– Я тоже скучала. – Хотя я не упомянула, что думала о нем в первую очередь из-за отсутствия еды в течение нескольких дней и сумасбродного поведения Исабель. – Уже пора завтракать?

– Нет, но я хотел увидеть тебя.

– Только не забывай, что моя дверь не запирается изнутри.

– Давай просто пообнимаемся.

– Исабель рассказала тебе?

– Не надо про нее. – Он застонал. – Совсем свихнулась. Заставила меня всю неделю сидеть в квартире. Грозилась запереть.

– Ничего себе, ты тоже стал почти пленником?

– Я не говорю, что был в такой же тяжелой ситуации, как ты, но просто удивительно, насколько у нее снесло крышу. Заявила мне, что, если увидит мою рожу, сразу застрелит, а у нее и правда есть пистолет, и я решил не рисковать. Не знаю, что я такого сделал или в чем она меня подозревала, но запретила мне приближаться к дому. И вдруг вчера говорит: «Я ненадолго уеду, а ты присмотри за вторым этажом». И перепрограммировала дверные коды, как будто ничего не случилось.

– Она объяснила тебе, почему уехала? – повторила я свой вопрос. Иногда Эйден был как ребенок: болтал без остановки и не мог сосредоточиться.

– Сказала только: «Короче, у меня была операция, а теперь мне надо на процедуры».

– И всё?

– Больше ничего не объяснила.

– У нее рак груди.

– Серьезно? – Он сел и нахмурился.

– Ей сделали двойную мастэктомию. Ты в самом деле не заметил, что она вернулась с плоской грудью?

– Я стараюсь не смотреть на нее, чтобы она не обвинила меня в домогательствах. Однако дело плохо, да?

– Может быть. Многим женщинам удается выжить. Моей маме не удалось.

– Ох, Беатрис.

Сколько бы я ни убеждала себя, что все поведение Эйдена – актерство, трогательные щенячьи глаза придавали ему искренний и сочувственный вид. Он обвил меня руками и прижался подбородком к макушке. Объятия длились дольше, чем мне довелось горевать в реальной жизни; он гладил меня по волосам и целовал в макушку. Я не плакала, но вбирала в себя его доброту, заполняя ею пустоту в душе.

– Тебе, наверно, нелегко пришлось, – пробормотал он.

– Это было давно, но, что касается Исабель, у нее впереди очень тяжелые процедуры. Вот почему тебе надо заботиться о нас.

– Как, например?

Я рассказала ему, что она на несколько дней оставила нас без пищи.

– Извини. Я даже не подозревал, что она совсем вас не кормит.

– Не знаю, что там с ней было: тошнило после операции или штормило от депрессии, но из-за невозможности связаться с тобой было страшно.

– Когда она отменила мои коды, то заставила сдать и рацию, – пожаловался он. Очередное напоминание, что Они промыли ему мозги, внушив чувство бессилия. И присвоили кличку. Бернест – имя действительно энергичное, как глагол, а Эйден – служебная часть речи.

– Рация у меня, вместе с зарядкой.

– Она отдала тебе рацию?

– Нет. Исабель хранила ее в ящике кухонного стола, а я стащила. Но не позволяй снова забрать у тебя рацию. И если она прикажет тебе не приближаться к дому, ты все равно должен прийти: страшно подумать, что случится, если мы останемся только с ней.

Эйден некоторое время молчал, медленными кругами гладя мне спину.

– Думаешь, она может вам навредить?

– Ты здесь единственный человек, который, как мне кажется, не может нам навредить. – Я старалась говорить убедительно, хотя и лукавила.

Поскольку его наказали за беспечность, я была готова к тому, что впредь Эйден проявит строгость, но он, наоборот, стал более расслабленным надсмотрщиком, чем раньше. По его словам, в этом доме он чувствовал себя ребенком, и вел он себя именно по-ребячески. Каждое занятие, которое он предлагал нам, напоминало о детстве. В первый вечер отсутствия Исабель мы с детьми смотрели мультфильм, хрустя попкорном. С помощью небольшого проектора, подключенного к его телефону, Эйден вывел на стену столовой «Красавицу и чудовище».

– Уверен, что фильм про заложницу уместен? – прошептала я, когда шли вступительные титры.

– Черт. Об этом я не подумал.

Слишком поздно: если Джеки чем-то заинтересовалась, ее уже было не остановить. Садик, видимо, единственный из нас не смотрел этот мультфильм, потому что остальные подпевали. Я тоже пела, стараясь сосредоточиться на экране, а не на близости телефона, который лежал на столе прямо у нас над головами – мы устроились на полу в гнезде из подушек. Оставалось надеяться, что рано или поздно Эйден пойдет в туалет, но, кроме как насильственным путем, заполучить его трубку я не могла. Так что мы смотрели мультфильм, пели песни и в конце притворялись, будто настоящая любовь способна спасти положение. Я определенно в это верила, когда была моложе, и сейчас отчасти хотела внушить такую же веру Джеки и Садику.

В другой вечер Эйден принес на ужин колу и замороженную пиццу, которыми Исабель никогда нас не баловала. Одна из пицц даже была без лактозы, специально для Джеки. После того как все поели, Эйден оглядел нас и сказал:

– Что будем делать дальше?

– Шалить! – воскликнула Джеки.

– Играть в покер, – предложил Садик.

– Танцевать.

Садик застонал: он притворялся, будто ненавидит танцевать.

– А что плохого в танцах? – удивился Эйден.

– Ты не слышал, какая тут отстойная музыка.

– Меня не вини. Не я выбирала пластинки, – возразила я.

– Мы можем поставить любую музыку. – Эйден помахал телефоном, словно не понимал, насколько присутствие гаджета лишает нас равновесия.

Он проиграл композиции в разных жанрах, причем некоторых песен и даже групп не существовало, когда меня похитили, – вот как давно я находилась в плену. Я больше не знала, какая музыка нынче популярна.

– Что еще хочешь послушать? – спросил меня Эйден, когда мы потанцевали под полдюжины мелодий.

– Только не ставь ей стариковскую музыку! – взмолился Садик.

– Это почему же сразу «стариковскую»? Я вообще-то всего на десять лет старше тебя. – Сказав это вслух, я сообразила, что мои подсчеты неверны. Сколько дней рождения я пропустила с тех пор, как оказалась здесь? Сколько мне сейчас – двадцать пять? Двадцать шесть?

– Она слушает древнюю тухлятину вроде «Люси в небеса-ах с алма-а-азами»[32]. – Он пропел фразу забавно заливистым голосом, который, если честно, меня рассмешил.

– Ну ладно, «Битлз» – древняя тухлятина, но я люблю эту песню, потому что мою бабушку звали Люси.

Какую бы песню я ни выбирала, Садик упирался.

– Хорошо, – сказала я тогда, – если Эйден сможет найти «Билли Джин»[33], то пора вам получить от меня самый важный урок.

Пока Эйден возился с телефоном, дети выжидательно смотрели на меня.

– Лунная походка. Вы будете круче всех, если освоите ее. – Я и сейчас так считаю.

Джеки подхватила движения мгновенно, скользя в носках по линолеуму классной комнаты. Эйдену пришлось показывать элементы по отдельности, но он оказался самым успешным учеником: ухватив наконец суть, начал двигаться без всяких усилий. Садик злился: он один не мог научиться танцу, даже когда я объяснила природу иллюзии, при которой глаз воспринимает движения тела иначе, чем они есть на самом деле. Потом Эйден напомнил мальчику, что тот умеет ходить на руках. Спасая собственную гордость, Садик дважды прошелся на руках туда-сюда по коридору, после чего я объявила, что вечеринка закончена и пора спать.

Доброта Эйдена по отношению к детям всегда размягчала меня, отчего я начинала нервничать. Равнодушие Исабель и жестокость Густава казались естественными, их и следовало ожидать, но, когда Эйден старался развеселить детей, мне приходилось напоминать себе, что он может притворяться. Пускать в ход навыки ловчего, позволяющие втереться в доверие. Я терпеть не могла, когда меня посещали такие мысли: словно Исабель со своим цинизмом влезла мне в мозг. Иногда, чтобы не обольщаться, приходилось напоминать себе, что я серая мышка и во мне нет ничего особенного. Иначе сладкие слова Эйдена грозили пробуравить мою броню.

– Черт возьми, Беатрис, ты реально умеешь танцевать! По-настоящему. Ты так артистично двигаешься! – воскликнул он, когда мы оказались одни в его квартире.

– Я училась этому в колледже. Хотела стать танцовщицей. Профессиональной. – Признание получилось болезненным, потому что эта мечта была обречена с самого начала.

– Почему же не стала?

– Физических данных не хватило. В колледже учительница танцев говорила мне: «У тебя шея и плечи великой балерины. Жаль, что остальные части тела подкачали».

– И что это значит?

– Значит, что танцовщики должны быть гибкими и стройными, а не с фигурой в форме груши. Профессиональных танцоров с такими внешними данными, как у меня, не встретишь ни в балете, ни в джазе, ни в современном танце, ни в бальном. У исполнительниц хип-хопа большие задницы, но никто не захочет видеть на сцене белую девушку вроде меня, с крошечной грудью, непримечательной талией и широкими бедрами.

– Ерунда. У тебя чудесное тело, – возразил Эйден.

Я поспешила перебить его, чтобы ему не пришлось лгать.

– Я не рассчитывала поехать в Нью-Йорк и прославиться, ничего такого. Не стремилась стать знаменитой. Просто хотела так или иначе заниматься танцами. Но мой бойфренд получил работу в молодой компании, разрабатывающей обучающее языкам приложение, и там сказали: «Слушайте, Беатрис ведь знает языки. Давайте наймем ее внештатным сотрудником». И вот вместо того, чтобы искать работу в области танцев, я вернулась с Райли в Канзас-Сити. Там я выросла. Конечно, можно было бы танцевать, например, в самодеятельном ансамбле, но на это никогда не хватало ни сил, ни времени.

– Не знал, что у тебя есть бойфренд.

Я не понимала, как интерпретировать его тон. Эйден ревнует? Или это спектакль, часть методики обольщения?

– Был. После того как фирма развалилась и нас уволили, мы расстались. Он съехал.

– Вот как? Но ты его любила?

– Думала, что люблю. Но теперь вспоминаю, что он разочаровывал меня на каждом шагу. Может быть, конечно, это уловка ума, чтобы смягчить печаль после разрыва. Кроме того, если тебе от этого будет легче, ты намного привлекательнее Райли.

Эйден засмеялся и ущипнул меня за кончик мизинца, потом за кончик безымянного пальца и постепенно добрался до большого. Он уже так делал, и я терялась в догадках, что это значит. Очень необычно. Иногда его жесты выглядели так, будто он им где-то научился, подсмотрел в кино. Но не в этом случае.

– И зачем ты так делаешь? – спросила я. – Что это значит, когда ты щиплешь меня за пальцы?

– Извини. Когда ты бегаешь или танцуешь, кончики пальцев у тебя становятся ярко-розовыми. Мне это нравится. К ним приливает кровь, и мне хочется их ущипнуть. Без понятия почему. Если тебе неприятно, я не буду.

– Я не возражаю. Просто интересно.

Эйден пощипал мне все кончики пальцев на другой руке и приложил мои ладони к своим щекам.

– Давай-ка я тебе покажу, – произнес он.

– Что покажешь?

– Тебя. Позволь мне показать тебе тебя.

Он принялся раздевать меня и рассказывать, чем чудесно мое тело: не только изящество шеи и плеч, но и сила в ногах, и мягкость живота.

– Видишь? – спросил он.

– Вижу.

В ту минуту я действительно видела себя его глазами, но, посмотрев в зеркало, смутилась от того, кем была на самом деле. Кем становилась. Как там насчет того, чтобы не позволить ему пробуравить мою броню?

С помощью Эйдена я отправила наверх припасы. Консервы (мясо, фрукты, овощи), пачки крекеров и печенья, пакеты отваренного риса – достаточно еды, чтобы мы продержались несколько недель. Как считал Эйден, продукты предназначались на тот случай, если Исабель снова впадет в анабиоз от стресса и перестанет нас кормить, но в глубине души я надеялась, что припасы пригодятся на случай побега. Еще я вернула ему вторую рацию, и мы договорились, где будем прятать аппараты и когда использовать.

В тот день, когда должна была вернуться Исабель, мы приготовились в любой момент снова оказаться в изоляции. Эйден провел все светлое время суток, расчищая для нее дорогу от снега и свободно разъезжая вокруг, тогда как я, хлопоча у плиты и делая уборку, наслаждалась своей долей свободы в виде незапертой лестничной двери. Я как раз готовила ужин, когда рация щелкнула.

– Едет, – сообщил Эйден.

– Ясно. Надеюсь, мы с тобой еще увидимся.

Я выключила рацию и прикрепила ее на пояс, потом поспешно убрала следы своей готовки: стейк на разделочной доске поставила на полку холодильника, дуршлаг с мытыми овощами сунула в соответствующий ящик. С рисом было сложнее: я выключила нагрев и отодвинула кастрюлю на дальнюю конфорку. Либо мне удастся скоро вернуться и забрать рис, либо он там стухнет. Я быстро протерла все поверхности и выключила в кухне свет.

Выходя, я услышала скрип шин на гравии во дворе, взбежала по лестнице и захлопнула за собой дверь. Если оставить ее открытой, Исабель снова придет в бешенство, но, закрывая дверь, я чувствовала сокрушительное поражение. Я была так близка к свободе и все же снова оказалась взаперти. Как же так: я сама себя запираю?

Я заставила себя нажать на кнопку замка, и через несколько мгновений он пикнул.

В своей комнате я сунула рацию в тайник, находившийся в плафоне светильника в ванной. Потом легла на кровать и рыдала до тех пор, пока Исабель не позвала меня готовить ужин.

– Будь осторожна, – прошептал Эйден, провожая меня вниз. – Она сегодня странная. Заставила меня почистить ее пистолет.

Пока я раздумывала над ответом, мы спустились в фойе.

– Я буду наблюдать за тобой оттуда, как ястреб. – Он подмигнул мне и направился в гостиную.

Рис еще можно было спасти, так что я снова поставила его на огонь и довела до ума мясо и овощи.

– Ты знаешь, какая кнопка на интеркоме связывает с комнатой Исабель? – крикнула я через фойе.

– Нет. В первый же день она меня предупредила, чтобы не прикасался к этим кнопкам. Других указаний не поступало, так что я не в курсе.

Я засмеялась, но в глубине души мне было страшно.

Каждая кнопка интеркома имела рычажок переключателя: вверх, чтобы говорить, вниз, чтобы слушать. Главные кнопки, соединяющие с верхним этажом, были помечены буквами: «КМ», «КД» и «Н» – я удостоилась целой буквы, пусть не той, что отсылала к моему имени. На кнопках нижнего этажа маркировка отсутствовала. Я щелкнула первой и произнесла:

– Исабель?

– Это гостиная, – откликнулся Эйден.

Я нажала следующую, и он ответил:

– Столовая.

Я перебрала еще две кнопки, пока Исабель не рявкнула в ответ:

– Что?

– Хочешь поесть? Я приготовила жаркое из говядины. Еще есть куриный суп с сухариками. А от завтрака остались кексы с черникой.

– Нет. Не хочу.

Следуя ее же традиции, я выключила интерком, не отвечая. Когда ужин был готов, я составила блюда в подъемник и позвала Эйдена, чтобы он проводил меня наверх.

– У нее действительно есть пистолет? – спросила я, как только мы оказались на лестнице, где Исабель не могла нас слышать. – Я видела только электрошокер.

– Да, но вряд ли она умеет стрелять.

– А у тебя есть?

– Нет. Вероятно, я недостоин доверия.

– Почему? Что ты стал бы делать с оружием?

Я сразу пожалела о своем вопросе, вспомнив, как он рассказывал о попытках самоубийства. Пока что Эйден «проходил мимо открытых окон», но не остались ли у него мысли о суициде?

– Без понятия, – ответил он, когда мы поднялись на площадку. – Убил бы кого-нибудь. Не для того ли предназначены пистолеты?

– Мой отец настаивает, что у него оружие для самозащиты.

– Ну, будь у меня пушка, я бы «самозащитил» Густава.

– Я бы тоже, – согласилась я, представляя ненавистную рожу пришпандоренной к арбузу.