– Встань и отведи девочку к двери.

Я резко проснулась и по привычке захлопала левой рукой по тумбочке в поисках мобильника. В комнате было темно.

– Что? – спросила я, практически уверенная, что еще сплю.

– Отведи девочку к двери, – повторила Исабель.

– О господи. Ты собираешься уморить нас голодом?

Но она уже отключила интерком.

Я оделась и подошла выглянуть из окна столовой. На подъездной дороге стоял джип с выключенным мотором.

Возле двери Джеки я помедлила. Неделю назад малышку выволокли посреди ночи, и перевозчики убили ее тетю. Что с ней собираются сделать теперь? И все же надо ее привести. Если я этого не сделаю, за ней придут мордовороты.

В комнате Джеки на ковре спал Садик. Я переступила через него и села на кровать. Девочка немедленно проснулась.

– Нет. Нет. Нет.

– Ничего страшного. Мы спустимся на первый этаж поговорить по компьютеру, хорошо?

– Нет. Bù. Qǐng bùyào[28].

– Обещаю. Просто позвоним твоим ǔmqīn и fùqīn[29]. – Мне хотелось, чтобы это было так, но я понимала, что последние мои слова могут оказаться ложью.

Джеки наконец успокоилась и встала с кровати. Я помогла ей надеть школьную форму, влажным полотенцем пригладила девочке волосы и умыла после сна.

– Вот какая красавица. Māmā и Bàba[30] будут счастливы увидеть тебя.

Она пыталась не плакать, и я, широко улыбнувшись, обняла ее. Потом мы пошли к двери на лестницу.

– Пришли мне код от двери, – произнес кто-то с другой стороны.

– Я иду! – Может, Исабель и шла, но как черепаха, потому что пришлось некоторое время ждать, пока пикнет замок.

За дверью стояли Наполеон и Исабель, которая нанесла толстый слой косметики и подложила в пустой бюстгальтер вату.

– Форма, хорошо, – одобрила она, как будто заранее озаботилась сообщить мне, во что одеть девочку.

Я вывела Джеки на площадку, но Исабель помотала головой, давая понять, что мне следует остаться.

– Я иду на кухню готовить. – Не отпуская руку Джеки, я втиснулась между Исабель и Наполеоном, уже приготовившись к тому, что меня ударят кулаком или шарахнут током.

– Еды я вам прислала, – проворчала Исабель.

Я не остановилась.

– Мне вмешаться? – спросил Наполеон.

– Нет. Пусть идет.

Внизу лестницы нам пришлось ждать Исабель, которая вцепилась в перила так, словно от них зависела ее жизнь. Когда она догнала нас, я отвела Джеки в фойе, где возле столовой со скрещенными на груди руками стоял Тодд.

На столе виднелся ноутбук, и я чуть не вскрикнула от облегчения: к счастью, я не солгала Джеки.

– Значит, вы у нас слишком привередливы, чтобы есть арахисовое масло и джем? – процедила Исабель, усадив Джеки перед экраном.

– При чем тут привередливость? – возмутилась я. – Посчитай. Ты дала нам буханку хлеба, из этого можно сделать одиннадцать сэндвичей. На троих. На пять дней. Один сэндвич на человека на один прием пищи – уже получается девять сэндвичей в день. В последние два дня у нас вообще не было еды. Так что я иду готовить.

Я направилась в кухню, не дожидаясь ответа. Сначала я поставила на плиту воду для риса. Потом открыла холодильник и вынула овощи и пакет с курицей. Часы на плите показывали 00:14, но мы так изголодались, что могли съесть полный обед посреди ночи.

Пока готовилась курица, я нарезала овощи. Дальше, под сердитое урчание желудка, стала рыться в шкафах. Упаковки картофельных чипсов. Еще одна буханка хлеба. Еще джем. Пачка крекеров. Пачка печенья. Тунец и лосось в упаковке из фольги. Банка майонеза. Консервированная ветчина. Три банки консервированных персиков. Я загружала все это в подъемник, когда заметила черный провод, свисающий из нижнего ящика стола. Выдвинула ящик и обнаружила рацию Эйдена и зарядное устройство. Сунула их в подъемник под пакет с чипсами, но, закрывая ящик, услышала голос Исабель:

– Побереги задницу, Трикси. – Она бессильно таращилась на меня от кухонной двери. – Не смей больше так со мной разговаривать. Поняла?

Мне стоило проявить осторожность, но я с трудом сдерживала гнев. Она подошла к плите, держа руку в кармане кофты. Нарумяненные ярко-розовым щеки симулировали доброе здравие.

– Ты поняла? Не смей больше так со мной разговаривать. Ни в присутствии перевозчиков, ни в присутствии детей, ни в присутствии Эйдена. Никогда. Скажи мне, что ты по…

– Нет. Я не понимаю, как можно оставить двух детей запертыми на этаже почти без еды на пять дней.

Из кармана появился электрошокер. Мне следовало закрыть рот, но вместо этого я продолжила:

– Хватит говниться, Бритни. – Я выделила интонацией ее кличку. – Делай свое дело. Если не можешь сама, позволь мне этим заниматься. Нельзя морить нас голодом из-за того, что тебе отрезали сиськи и ты блюешь, гребаная стерва. Ну что, теперь я говорю с тобой на одном языке?

Трясясь от ярости, я вылила овощной соус в курицу, ожидая электрического разряда, но его не последовало. Когда я взглянула на Исабель, она так и стояла с вытащенным из кармана электрошокером, но рука безвольно висела вдоль тела. Я устыдилась того, что вышла из себя, потому что Исабель выглядела измученной и, кажется, даже обиженной.

Как только еда была готова, я выключила конфорку и переложила курицу в большую керамическую миску. Рис я оставила в кастрюле и накрыла то и другое фольгой. Потом открыла буфет и вынула три тарелки. Чтобы достать столовые приборы, мне пришлось пройти мимо Исабель, но я даже не дрогнула, когда она пошевелила рукой, чтобы убрать электрошокер в карман.

– Что за фокусы? – спросила она, когда я ставила пищу в подъемник.

– Это не фокусы, а еда. Потому что тебе я больше не доверяю. Не факт, что проснусь утром и у нас будет еда, если только я сама не отправлю ее наверх.

– Надо же, какая истерика из-за того, что вы всего-то пару раз пропустили обед.

Если бы я стояла ближе к плите, а в доме не ошивалась пара мордоворотов, я бы забила Исабель до смерти одной из ее новых сковородок. Видимо, этого мне и не хватало всю дорогу – ярости. «Милая девочка, тихая» ушла в прошлое.

Я захлопнула дверцу подъемника, заперла ее и нажала на кнопку «вверх». Мы обе стояли молча, пока не услышали, как открывается дверь столовой.

– Отведи девчонку наверх, – велела Исабель.

В фойе Джеки с распухшими от слез глазами стояла рядом с Наполеоном. Когда я знаком позвала ее к себе, она в страхе взглянула на мордоворота. Потом поклонилась ему и сказала:

– Xièxiè.

– Bù kèqì[31], – ответил он.

На верхней площадке пришлось ждать, пока Исабель заползет по ступеням, чтобы отпереть нам дверь.

– Мы едим сегодня? – спросила Джеки, как только мы оказались внутри.

– Да, я приготовила. Если только Садик уже не слопал.

Не слопал, но разложил всё на столе, включая рацию.

– Думал, вы никогда не вернетесь, – проворчал он, увидев нас. Потом снял фольгу с кастрюли и салатника и стал быстро накладывать еду на тарелку.

К моему удивлению, Джеки подбежала к стулу и села. Как только Садик поставил перед ней тарелку, она начала есть. Я не побежала, но и времени не теряла. Юный эмир поухаживал и за мной, и мы молча приступили к первой полноценной трапезе за неделю.

После того как мы разделались с курицей, я раздала печенье. К тому времени, когда мы добрались до кроватей, предполагаю, было часа три или больше, поэтому утром я не удивилась, что от Исабель не поступило ни звука. Когда позже она позвонила, голос у нее звучал устало, но с обычным ехидством:

– У вас достаточно еды? С голоду не помираете?

– Нам хватит на сегодня и на завтра, так что можешь отдыхать.

– Вот спасибо за разрешение.

Мы не слышали ее трое суток, но припасов, которые я сделала, пока хватало. В следующие несколько дней мы мельком получили представление о самочувствии Исабель. Завтрак из яичницы-болтуньи, ветчины и булочек с корицей фабричной выпечки: дешево, приторно, но вкусно. Спагетти с соусом из банки. Гамбургеры и простой салат из латука и помидоров. Либо она махнула рукой на свои амбиции шеф-повара, либо была слишком слаба. Я послала ей вежливую записку, прося какой-нибудь другой еды для Джеки. В ответ мы получили непромытый переваренный рис, который мало чем отличался от клейстера.

Хотя каждый день мы проводили много времени, молча глядя в пустоту, Джеки начала понемногу открываться. Она рассказала нам об их доме в Пекине. О своей школе. О семье. О Ли Сюэ, которая не была ей родной тетей, но работала в семье еще до рождения отца Джеки. А вот разговаривать по-китайски девочка отказывалась.

– Я учу английский. Больше английского. Потом я еду за границу в школу, – заявила она.

Многие состоятельные родители в Китае стремились отправить детей учиться за рубеж, чтобы у отпрысков были преимущества в бизнесе, обществе, в браке. Я могла как минимум дать Джеки беглый английский, поэтому перестала просить учить меня китайскому. Вместо этого по утрам мы занимались английским, а днем математикой и географией. Энтузиазм девочки увлек даже Садика. Разговорные навыки у него были достаточно хорошими, но он начал совершенствовать письменные и взялся читать первую англоязычную книгу без картинок.

В то время как дети постепенно расслаблялись, у меня нарастала тревога, поскольку я знала, чего ожидать. Исабель перенесла операцию, но, как только она придет в себя, ей предстоит дальнейшее лечение. Мама тяжело оправлялась после мастэктомии, однако это была лишь слабая тень того, что последовало дальше. Когда Исабель приступит к химиотерапии и облучению, для нас на втором этаже ситуация может значительно ухудшиться.

Бросив самостоятельные попытки вести календарь, я привлекла в помощь Садика и Джеки. Теперь не только я копалась в мозгу, пытаясь припомнить, какое сегодня число, а мы втроем удостоверялись, что каждый день учтен. Через пять недель после того, как Исабель оборвала наши контакты с Эйденом, она позвонила и велела мне спуститься, хотя сама уже без труда ходила по лестнице. Я ожидала, что меня заставят помогать с приготовлением пищи, но она повторила ритуал, когда я стою в углу кухни, а она сидит за столом.

– Я не буду спрашивать, что ты усвоила, поскольку ты знаешь, что от тебя требуется, – сказала она. – Вопрос в том, можно ли тебе доверять.

– Когда это я нарушала правила?

– А ничего, что ты срываешься с цепи каждый раз, когда показываются перевозчики, а в прошлый раз устроила истерику?

– Я срываюсь с цепи, потому что они постоянно убивают людей. И я жалею о словах, которые сказала тебе в прошлый раз. А «истерику» я устроила потому, что ты перестала нас кормить.

– Нет, не извиняйся. Меня впечатлила фраза «тебе отрезали сиськи, и ты блюешь, гребаная стерва». Оказывается, ты не такая размазня, как я думала, но тебе лучше вести себя примерно, когда на следующей неделе я уеду.

– Химия или облучение? – спросила я.

Она таращилась на меня, пока я не почувствовала необходимость заполнить паузу.

– У моей мамы был рак груди. Ей поставили диагноз, когда мне было восемь лет. Двойная мастэктомия. Химиотерапия. Облучение. Я все это наблюдала.

– Может, ты и наблюдала, но сейчас лучше помалкивай. Держи свои выводы при себе.

Зря она рассчитывала, что я буду ради нее врать.

– Эйден должен знать, что происходит. Лучше, если ты сама ему расскажешь, но я не собираюсь хранить твой диагноз в тайне от него.

– Ему не надо об этом знать, – возразила она.

– Нет, надо. Перевозчики заявились посреди ночи, тебя не было, Эйден не имел понятия, где ты, и вышел полный бардак. Неужели это надо объяснять? Ты должна все рассказать Эйдену.

– Ладно. Я поговорю с ним, но больше никто не должен знать. Ни дети, ни перевозчики – никто. Ты и Эйден, и всё.

– Хорошо, тут я соглашусь.

– Согласишься, значит? Ты в курсе, что ты самодовольная сучка?

Я пожала плечами. Какое мне дело, что она обо мне думает?

– Так что, облучение или химия? – снова спросила я.

– И то и другое.

– Тебе сказали про жир эму?

Она посмотрела на меня пустым взглядом.

– Радиация будет сжигать кожу. Жир эму поможет быстрее заживить ожоги.

– Хм. Я уезжаю, вероятно, завтра и буду отсутствовать как минимум неделю. Веди себя как положено и не пытайся выкидывать номера с Эйденом.

– Не собираюсь. Я и во время твоей прошлой отлучки была хорошей девочкой. Ты застала меня за тем, как я выполняла твою работу.

– Ну вот и продолжай. Приготовь ужин и составь список покупок, – заключила она.

Я принялась исполнять указание и каждый раз, поднимая глаза от плиты, видела, что Исабель наблюдает за мной. Оценивает. Размышляет о том, насколько может мне доверять. Я и сама была в себе не уверена.