В ту ночь я снова спала с Джеки, и Садик тоже притулился на ковре, то ли намереваясь защищать нас, но ли не желая оставаться в одиночестве. Я лежала в кровати, слушая, как дети дышат, и мучительно ожидая наступления утра. Если справочник по оказанию первой помощи из шестидесятых не врал, нормальная частота сердечных сокращений у женщины моего возраста примерно семьдесят пять ударов в минуту. Ночь казалась нескончаемой, и отсчитывание каждой минуты ничуть ее не укорачивало.

Наконец встало солнце. Я приготовила завтрак. Мы поели. Кто-то больше, кто-то меньше, но все, включая Джеки, немного поклевали. Так природа помогала нам справиться с травматическим опытом: тело требовало пищи, настаивало на выживании, и мозг в конце концов согласился продолжать функционировать. После завтрака мы остались в столовой, на нейтральной для нашего горя и страха территории. Садик листал комиксы, я изучала китайский, а Джеки сидела, бессмысленно уставившись в свой блокнот. Я предложила ей записать воспоминания о Ли Сюэ в качестве некролога. Когда Эйден пришел забрать меня на кухню перед обедом, лист бумаги перед девочкой по-прежнему был пустым.

Стоя у плиты, я думала о том, как скорбь иссушает душу, и вспомнила, что после смерти матери чувствовала себя призраком, – как вдруг услышала, что открывается входная дверь. Фойе пересекли нетвердые шаги. В измученном мозгу всплыло видение: Ли Сюэ, восставшая из могилы в поисках отмщения, волочит ноги по плиточному полу.

– Что ты делаешь? – раздался голос Исабель.

– А на что это похоже? Готовлю обед.

– Он оставил тебя здесь одну?

– У меня нет ни машины, ни телефона, ни обуви. Куда, по-твоему, я могу отправиться, если разобью окно твоей навороченной сковородкой? Я уже знаю, что пешком отсюда не уйти.

Я повернулась и взглянула на нее. В кухонном свете она выглядела бледной и изможденной. Пальто было распахнуто, и я увидела, что грудь у Исабель почти плоская, а на животе торчат две выпуклости, которые я сразу узнала: дренажные сосуды, какие носила мама после двойной мастэктомии. Под одним из них на рубашке растеклось розовое пятно размером с монетку.

– Разве тебе можно вставать? – спросила я.

– Похоже, иначе никак, поскольку за время моего отъезда все покатилось к чертям.

– У тебя… у тебя дренаж потек.

Взглянув на пятно крови, Исабель постояла неподвижно, раздумывая, отвести ли меня наверх, пока она опорожнит сосуд, или оставить на это время без присмотра. Я видела, что она прикидывает, насколько необходимо дважды подниматься и спускаться.

– Оставайся здесь, – велела она в конце концов.

Пока Исабель отсутствовала, я продолжала готовить обед. Вернулась она в новой рубашке и выглядела совершенно обессиленной. Я выдвинула из-за стола стул и потащила его через кухню к ней. Поначалу я думала, что Исабель откажется садиться, просто из вредности, но она со стоном упала на сиденье.

При виде ее слабости мне пришло в голову, что сейчас нашу тюремщицу очень легко убить, у нее ведь даже нет электрошокера в кармане. Но кому это было бы легко? Густаву, несомненно. А мне? Представилось, как я беру нож, которым разделяла брокколи на соцветия, и втыкаю в Исабель, но способна ли я на такое на самом деле? Я умею обращаться с пистолетом, но огнестрельное оружие – другое дело. Застрелить человека можно издалека. Нож же потребует подойти вплотную, и отделить себя от совершенного преступления уже не удастся.

Была я способна на убийство или нет, в тот день я ничего не предприняла. Кромсала ножом говядину и брокколи, но Исабель не тронула. Когда я начала составлять блюда в подъемник, она, шатаясь, встала, будто собиралась отвести меня наверх. Я взяла рацию и сказала в нее:

– Обед готов.

– Буду через минуту, – ответил Эйден.

– Рация? – нахмурилась Исабель.

– У меня же нет телефона, а нам надо было как-то коммуницировать, пока тебя не было.

– Ну, теперь я здесь.

– И, насколько я вижу, не в состоянии бегать вверх-вниз по лестнице, – возразила я не из желания огрызнуться, а лишь констатируя факт. Может, Исабель и поспешила выбраться из больницы, но не была готова приступить к своим ежедневным обязанностям.

Эйден, вероятно, бежал, потому что, миновав входную дверь, оказался на кухне уже через пару секунд.

– А, ты вернулась, – запыхавшись, проговорил он.

– А ты позволил ей готовить обед без присмотра.

– Куда она денется? У нее даже обуви нет.

– Вижу, вы сговорились.

Я закатила глаза. Именно Исабель приложила все усилия к тому, чтобы доказать бесполезность побега, а теперь прикидывается, будто мое нахождение на кухне в одиночестве представляет реальную угрозу.

– Будешь есть здесь или наверху? – спросила я у Эйдена. Потом повернулась к Исабель: – Хочешь пообедать?

– Нет, лучше прилягу. А он будет есть внизу.

После того как я отправила подъемник наверх, Эйден проводил меня на второй этаж.

– Чуть не описался, когда увидел ее машину у дома, – признался он. – Бритни устроила тебе выволочку?

– А то. Когда она упускала такую возможность?

– Она взяла с меня обещание, что я глаз с тебя не спущу.

– И ты его выполнил. – Я хотела приободрить парня и, видимо, справилась, потому что, отперев дверь этажа, Эйден поцеловал меня.

– Поговорим позже.

Потом дверь закрылась, и власть снова перешла в руки Исабель.

Утром я лежала без сна в кровати, ожидая, что она скажет в интерком: «Завтрак». Вместо этого я услышала:

– Спускайся.

Я оделась и подошла к двери на лестницу, но пришлось долго ждать, пока она откроется. С другой стороны стоял Эйден.

– Она хочет, чтобы ты приготовила завтрак, – сообщил он.

Пока я хлопотала у плиты, Исабель с изнуренным видом сидела на стуле, держа руку в кармане джемпера. Видимо, она рассчитывала вернуться в те дни, когда я боялась удара током.

– Тебе лучше лечь, – посоветовала я.

– По-твоему, ты теперь тут главная?

– По-моему, ты выглядишь как человек, которому необходим постельный режим.

Моя мама вышла на работу через три дня после мастэктомии. Нужно было сохранить медицинскую страховку, и мама пыталась скопить денег, чтобы мы обе могли уехать из приюта. Не знаю, как ей хватало сил. Каждый день она приходила с работы с полными до краев дренажными сосудами и без сил валилась на кровать. Она называла дренажи «новые сиськи», наверно, чтобы поменьше пугать меня. В приюте мы делили комнату с другой женщиной и двумя ее детьми. Помню, мы никогда не оставались одни, и соседка непрестанно жаловалась на неудобства, связанные с маминым недугом.

– Кому приятно на такое смотреть? – ворчала она каждый раз, когда надо было опорожнить дренажи.

– Кому неприятно, может выйти в коридор, – парировала мама. Болезнь ожесточила ее.

Когда она могла есть, я обычно садилась на край кровати и кормила маму с ложки. Пыталась представить это игрой, как будто она моя кукла.

– Чух-чух! Поезд прибывает на станцию. – Я пробовала всякие уловки, чтобы заставить маму есть. В первые дни она подыгрывала мне, но потом стала отказываться:

– Не могу, Беатрис. Отнеси тарелку на кухню. Позже еще попробую.

Маму все равно уволили, потому что от химии и облучения ей было совсем худо и она не могла работать как следует. А потом ей стало настолько плохо, что однажды утром она не смогла встать с кровати, и сотрудникам приюта пришлось вызвать неотложку. Через две недели я оказалась в детдоме. Через два месяца мама умерла.

Не знаю, грозило ли увольнение Исабель, но выглядела она скверно. Видимо, ее пугало, что я займу ее место, вот она и решила напомнить нам, кто тут хозяин. На следующее утро завтрака не было, а в обед она прислала три сэндвича и миску с чипсами.

Ужина мы ждали с нетерпением. Джеки сидела на краешке стула и выглядела слишком изнуренной, чтобы тревожиться. За обедом девочка съела всего несколько картофельных чипсов. Садик, проглотивший и свой сэндвич, и ее, валялся на полу в столовой, в животе у него урчало.

– Может, позвонить ей? Или Эйдену. Имеем мы право узнать, когда будет ужин?

Я вызвала Эйдена по рации, но он не ответил. Тогда я решилась нажать кнопку вызова на интеркоме.

– Исабель! Тебе помочь с ужином?

Ответа снова не последовало.

Садик выглянул в окно: машин не наблюдалось. Я открыла дверцу подъемника и прислушалась, но в кухне было темно и тихо.

– Ладно, давайте попьем воды и поиграем в карты, – предложила я.

Я отвела Джеки к себе в ванную и показала, как набрать воды из-под крана в ладонь.

В классе я стала учить девочку играть в «Рыбалку», пока Садик закатывал глаза и ныл:

– Давайте лучше в «Червы».

Я помотала головой и сказала:

– Во-первых, не будем ссориться.

Паренек засмеялся.

– Во-вторых, я пока не понимаю, как объяснить ей правила.

Мы сыграли две партии в «Рыбалку», и по ходу дела выяснилось: я не сказала, что нужно иметь карту на руках, чтобы просить о других картах такого же достоинства. Ну и ну. После второй партии Садик отделился и стал раскладывать пасьянс, а вскоре после этого мы услышали, как подъемник с грохотом поехал вверх. Садик с радостным криком побежал открывать дверцу.

– Опять сэндвичи, – проворчал он через мгновение.

Из всей небрежной стряпни Исабель эта получилась самой небрежной. Обычно она прикладывала усилия даже к приготовлению сэндвичей: добавляла свежий латук, нарезанные помидоры. Теперь начинка даже не была сдобрена майонезом. Просто два ломтя хлеба с двумя кусками ветчины и одной пластинкой сыра. Никаких чипсов. Никаких фруктов. Никакого печенья. Не было и пластиковых стаканов для воды взамен тех, что мы вернули вчера после ужина. Вынув сыр из своего сэндвича, Джеки сделала два робких укуса и отдала остаток Садику. Мне есть не хотелось, но я все-таки впихнула в себя сэндвич.

Уложив детей спать, я пошла в свою комнату и включила рацию. Загорелся зеленый огонек, показывая мне, что я трачу батарейки.

Среди ночи я проснулась, услышав голос Эйдена:

– Беатрис! Ты спишь?

– Нет. Что случилось? – спросила я.

– Она сегодня дважды гоняла меня в город, чтобы привезти ей то одно, то другое. И бесится из-за рации. Не удивляйся, если она попытается ее отобрать.

– У нас практически не было ужина. Она прислала только сэндвичи, и нам пришлось их есть всухомятку.

– А, ужин все-таки был? Она с матюгами выгнала меня с кухни.

– Пожалуйста, отведи меня с утра в кухню приготовить завтрак, – почти взмолилась я.

– Я бы с радостью, но она отменила мой код на обоих замках. Я больше не могу войти в дом.

– Ей такое позволено? – Я толком не понимала, как у Них строится иерархия, но мне даже не приходило в голову, что Исабель может внезапно запретить кому-либо входить в дом. Мне представлялось, что перевозчики и Эйден существуют как система сдержек и противовесов при власти главной тюремщицы.

– Нет такой горячей линии, куда я мог бы пожаловаться. Разве что позвонить перевозчикам.

– О боже, не вздумай. Я выключу рацию, чтобы не тратить батарейки, но завтра вечером снова ее включу.

– Береги себя, Беатрис, – сказал Эйден, оставляя меня одну.

Лежа в темноте, я ощутила новый страх. Что будет с нами, если Исабель съедет с катушек или ей станет так плохо, что она не сможет о нас заботиться? Я не возлагала особенных надежд на Эйдена как спасителя, но, если его не пустят в дом, кто удостоверится, что нас хотя бы кормят?

На следующее утро завтрака не было. Я позвонила на кухню. Попыталась связаться с Эйденом по рации. Никто не ответил.

Мы попили воды. Поиграли в карты. Еще попили воды.

Примерно ко времени обеда я снова позвонила на кухню.

– Ты хорошо себя чувствуешь, Исабель? Мы вообще-то сидим голодные. Можно мне спуститься и приготовить что-нибудь для нас всех?

Она могла ввести новый код к замку для Эйдена с телефона. Могла назвать код мне, чтобы я вышла, но не сделала этого.

Перед вечером, ближе к ужину, чем обеду, подъемник поехал наверх. Внутри находились три стакана с водой, ложка, столовый нож, буханка хлеба, банка арахисового масла и банка джема. Для меня в этом было по крайней мере что-то знакомое: по милости благотворительной организации, раздающей еду, в детстве я съела немало сэндвичей с джемом и арахисовым маслом. Не столь радостной была новость для Садика и Джеки, которые смотрели на арахисовое масло с подозрением.

Джеки согласилась съесть сэндвич с джемом, сделанный из единственного куска хлеба, сложенного пополам. Не бог весть какая сытная трапеза, но лучшей не предвиделось. Еще половину сэндвича с джемом девочка съела на завтрак следующим утром, но в обед отрицательно замотала головой.

К тому моменту Садик уже достаточно проголодался, чтобы попробовать арахисовое масло, которое, как он заявил, «отвратительно на вкус, но лучше собачьей еды». Я не стала ему рассказывать, как собаки любят арахисовое масло.

– Во время Рамадана положено поститься, но я всегда жульничал. Совсем чуть-чуть, ну, например, съедал протеиновый батончик. И еще я ел свинину. Может, это мое наказание? – рассуждал он.

– А нас с Джеки за что наказывают? – спросила я.

– Потому что вы не мусульмане. Неверные.

Джеки пошла за словарем, чтобы узнать значение нового оскорбления.

Тем временем я пересчитала ломти хлеба. Изначально их было двадцать два, включая горбушки, что означало одиннадцать сэндвичей на троих. К третьему дню у нас осталось шесть ломтей.

С отвращением я вспомнила, как приходилось растягивать еду, полученную от благотворительных организаций. Прибыв в этот дом, я могла радоваться хотя бы регулярному питанию. Даже когда Исабель злилась, она не пыталась морить меня голодом.

Впервые за долгое время я снова ощутила, как жесток внешний мир с его заботами об арендной плате, закупке продуктов, счетах, страховках, налогах. В этом доме я напоминала себе хомячка, которого держала в детстве. Он сидел в своей маленькой клетке, я кормила его и гладила. Понимал ли он, почему живет за решеткой и откуда берется еда? Размышлял ли, что я за существо? Вероятно, нет. Думаю, он просто принимал жизнь как данность, а что еще ему было делать? Точно так же и я стала принимать эту жизнь как данность. Значит, я тоже уподобилась хомячку? Бегала в своем колесе, спала в кучке опилок, грызла пищу, появляющуюся ниоткуда, сытая, безмозглая и счастливая – пока еда не перестала поступать.

В ту ночь я оставила рацию включенной, но Эйден не связался со мной. Либо Исабель конфисковала у него аппарат, либо садовник сам отключился, чтобы избежать разговора со мной.

Следующим утром на звонок по интеркому опять никто не ответил. Нам удалось выжать из наших припасов еще три сэндвича, но ко времени, когда надо было ложиться спать, у всех урчали животы.

В середине ночи я вышла в коридор и прислушалась, чтобы убедиться, что Садик и Джеки спят. Потом вошла в столовую и закрыла дверь. Там я снова попыталась связаться с Эйденом по рации и с Исабель по интеркому.

– Исабель! – крикнула я настолько громко, насколько решилась. – Ты должна нас кормить. Хотя бы арахисовым маслом и джемом. Ты должна прислать нам еды. Дети голодают. Вставай и выполняй свои обязанности.

Ответная тишина отдавала фильмом ужасов. Мы были заперты в доме без еды и без возможности сбежать.

Следующий день прошел безрадостно. Я позволила детям спать как можно дольше, поскольку не было причин вставать и тратить энергию. Я следила за тем, чтобы мы пили много воды во избежание обезвоживания, но из еды были только жалкие остатки арахисового масла на стенках банки. Я соскоблила их и разделила на две крошечные равные порции. Джеки помешкала, но сунула ложку в рот и дочиста облизала ее.

По предложению Садика мы соорудили плакат: «МЫ ХОТИМ ЕСТЬ! ПОЖАЛУЙСТА, НАКОРМИ НАС!» – и поднесли к камере в конце коридора.

В ту ночь, когда дети заснули, я расплакалась. Потом остервенела от голода. Если бы тогда мне удалось сбежать с этажа, я первым делом ворвалась бы на кухню в поисках еды, как медведь, разоряющий туристский лагерь.

Я открыла каждое окно и проверила, насколько крепко привинчены решетки. В столовой они не поддавались, но в западном углу класса одна решетка слегка разболталась. Однако, сколько я ни трясла ее, расшатать крепления еще больше не удалось.

Из инструментов у нас были только ложка и нож для масла. По дурости во время прошлого побега я потеряла отвертку, но, может, удастся с помощью столовых приборов выдолбить дерево вокруг шурупов, крепящих решетки к окнам? В классе я присмотрелась к висящей на стене старой карте. Она была обрамлена в металлическую трубку, оказавшуюся, когда я встала на стул, чтобы снять ее, на удивление тяжелой. Можно ли ее использовать как стенобитный таран?

Я убеждала себя, что паникую без причины, но к середине следующего дня всерьез задумалась об очередной попытке побега. Если Исабель лежит внизу мертвая или умирающая, а связаться с Эйденом не получается, нужно найти способ выбраться отсюда. Я послала Садика и Джеки в дозор, ходить по этажу, выглядывая Эйдена в окна, а сама с помощью столового ножа принялась скрести дерево вокруг нижних шурупов на слегка расшатанной решетке. Однако дерево оказалось слишком твердым, а шурупы слишком длинными. Через день все пальцы у меня были ободраны, а вынуть удалось всего один шуруп. Оставалось еще семь.

– Что будем делать? – спросил Садик.

– Завтра попробуем выломать дверь.

Он на мгновение распахнул глаза, но потом кивнул.

С помощью рамки карты и ножа, может, что-нибудь и удастся. Перед тем как лечь спать, я сделала последнюю попытку привлечь внимание Исабель: пошла в конец коридора на то место, которое находилось ближе всего к ее комнате, и около пяти минут прыгала там. Обычно подобный шум раздражал Исабель и она звонила в интерком и ругалась, но в ту ночь молчала. Я легла спать уставшая, мучаясь тошнотой и думая о девушке из рассказал Исабель, которую морили голодом в чулане.