Я подскочила на кровати, пытаясь сообразить, что происходит. Дверного звонка я здесь ни разу не слышала, так что нежданный гость просто колотил кулаком в дверь. На мгновение вернулся давний страх, что дом загорится, когда мы заперты наверху. Однако запаха дыма я не ощущала, к тому же перед сном трижды проверила, выключена ли плита: не хотелось умереть в кромешном аду, запертой в комнате, как Зельда Фицджеральд[26].

Спеша по коридору в столовую, я пыталась представить разные сценарии, объясняющие стук: Исабель забыла код от двери; стоматолога наконец замучила совесть, и он позвонил в полицию.

На подъездной дороге на обычном месте стоял джип перевозчиков. Наверняка они должны были сообщить Эйдену о своем появлении, но они продолжали дубасить в дверь, пока я не увидела, как садовник бежит к дому от гаража. Изо рта у него шел пар.

– Что случилось? – спросил у меня за спиной Садик.

– Не знаю.

Невзирая на холод, я слегка приоткрыла окно и услышала, как Эйден спрашивает:

– В чем дело?

– Это ты мне скажи, – гаркнул Густав. – Ни тебя, ни Бритни.

– Я здесь.

– Отведи нас наверх. У нас приказ, – велел второй перевозчик. Это был не Лазло.

– Иди в свою комнату, – велела я Садику.

– Не запирай меня. Вдруг тебе понадобится помощь?

От мысли, что придется рассчитывать на помощь наивного четырнадцатилетнего подростка, мне стало не по себе, но я бы не хотела, чтобы меня запирали в комнате, когда происходит непонятно что.

– Хорошо, но обещай, что выйдешь, только если я позову тебя по имени.

– Обещаю.

Оставалось лишь надеяться, что паренек послушается. С лестницы донеслись громкие голоса и топот.

– Может, вернетесь утром? – предложил Эйден. – Я ей позвоню, и мы выясним…

– Открывай чертову дверь. – Голос незнакомый. Кто это и где Лазло?

– Я не слышал никаких…

– У нас приказ.

– А у меня нет, – возразил Эйден.

– Я тебе задницу надеру. У меня приказ, и мне плевать, если ты недостаточно важная птица, чтобы ставить тебя в известность! – заорал Густав. – Открой гребаную дверь, или, клянусь, спущу тебя с лестницы.

Я вовсе не хотела, чтобы Эйден пострадал, но мысленно умоляла его не открывать. Запертая дверь защищала нас от перевозчиков. Послышались новые крики и нечто вроде шума потасовки, потом дверной замок запищал. Я в пижаме застыла посреди коридора, дрожа от страха. Перевозчики ворвались первыми: Густав и Наполеон. Эйден вбежал следом, запыхавшийся и взъерошенный. Он что, дрался с ними?

– Почему она не в своей комнате? – спросил Наполеон, увидев меня. Он что, думал, меня тоже запирают на ночь? Так положено?

– Как будто можно спать под такой грохот.

– Нам нужны девчонка и старуха. – Густав подошел ко мне вплотную, так что пришлось попятиться, чтобы он не коснулся меня. – У нас приказ.

– Какой приказ?

– Спустить тебя с лестницы, если не захлопнешь пасть.

– Где Бритни? – вмешался Наполеон. – Она не ответила на звонок.

– Ее здесь нет. – Не осознавая этого, я все еще пятилась от Густава дальше по коридору.

– Что значит – ее здесь нет?

– Уехала. Давай я позвоню ей. – Эйден держал в руках телефон.

– Мы уже звонили, она не отвечает.

Я была почти у комнаты Джеки, когда Густав обошел меня. Я попыталась преградить ему дорогу, но он толкнул меня в грудь.

– Убери руки, мудила! – крикнул Эйден, влезая между Густавом и мной.

– Хочешь помериться со мной силами, красавчик? Да я тебя по стенке размажу.

Думаю, Эйден собирался заехать ему кулаком в лицо, когда из его телефона внезапно раздался голос Исабель:

– Что происходит?

Эйден поднес трубку к уху, потом передумал и включил громкую связь.

– Где ты? – гавкнул Наполеон.

– У нас приказ забрать девчонку и старуху, – подключился Густав, – а эти два идиота болтаются под ногами.

– Подождите, – сказала Исабель. Около минуты из динамика доносилась приглушенная возня, а на заднем плане слышалось смутно знакомое пиканье. Она в больнице? – Господи боже мой. Значит, так. Вы все, кретины, держите свое дерьмо при себе, пока я буду звонить.

Мы вчетвером толпились в коридоре, зыркая друг на друга, и ждали. Дверь Садика медленно открылась, и он выглянул. Я помотала ему головой.

– Только посмотри на этого мелкого засранца. – Густав сделал шаг к Садику.

Эйден сказал что-то по-арабски, полагаю, «вернись в кровать» или «закрой дверь», и Садик послушался. В итоге Густав зыркнул на Эйдена с еще большей злостью и подозрением.

– У них приказ, – сообщила Исабель, перезвонив, – забрать девчонку и старуху. Это всё.

– А ты… – Но Эйден не успел задать вопрос: она повесила трубку.

Густав отпихнул меня и потянулся к ручке двери.

– Где тара? – Наполеон изобразил надеваемый на голову мешок.

Я протиснулась мимо Густава в комнату, где возле своей кровати с ужасом на лице топталась Джеки. Она, видимо, хотела бежать в ванную, где, по словам Садика, они прятались в первые дни, когда он входил, но остановилась, оглянувшись на лежащую в постели Ли Сюэ. Девочка застыла на месте, быстро переводя взгляд с меня на мордоворотов и обратно. Ли Сюэ удалось сесть, но она выглядела совершенно потерянной.

– Пошевеливайтесь, – рявкнул Густав.

– Вам нужно встать и одеться, – сказала я. – Наденьте одежду и обувь. Yīfú. Xié[27].

– Не парься, – бросил Наполеон и произнес что-то по-китайски – последовательность злых слов, которых я не знала. Теперь я поняла, почему он, а не Лазло приехал сегодня: Наполеон говорил по-китайски.

Джеки бросила мне умоляющий взгляд, поэтому я проигнорировала мордоворота и пошла через комнату, чтобы вытащить обувь китаянок из-под кровати.

Джеки надела туфельки, потом мы с ней вместе встали на колени и помогли Ли Сюэ влезть в балетки. Ноги у пожилой женщины были распухшими и холодными. На пальто больше всего походил шерстяной пиджак от школьной формы, так что я взяла его из шкафа и передала девочке. С полки в платяном шкафу я достала одеяло и набросила его на плечи Ли Сюэ, которая выглядела ужасающе слабой и бледной до серости.

– Хватит валандаться, – подхлестывал нас Густав.

– Мешки, – повторил Наполеон.

Понукания не давали мне ясно соображать, но я отправилась в прачечную и нашла мешки – пару черных наволочек, которые остались там после стирки. Когда я вынесла их в коридор, Джеки и Ли Сюэ уже вывели из комнаты. Пока Наполеон закреплял стяжки на запястьях пленниц, Густав надевал им на головы мешки.

Потом они ушли, и Эйден последовал за ними. Пиликнул замок. Садик тут же выскочил в коридор и вопросительно уставился на меня.

– Я ничего не знаю. А ты обещал не высовывать носа из своей комнаты.

Тогда паренек побежал в класс, чтобы выглянуть в окно, и я присоединилась к нему. Мордовороты вышли из дома, наполовину ведя, наполовину таща Джеки и Ли Сюэ, Эйден шагал следом. Вместо того чтобы сесть в джип, они пошли по подъездной дорожке в лес. Легкая дрожь началась у меня в кистях рук, поднялась до плеч, потом до лица, и наконец меня затрясло целиком, но вовсе не от холода.

– Куда их ведут? – спросил Садик.

Он не знал о могилах в лесу. Не знал о самой маленькой могиле, в которой лежала та, кого я держала на коленях и учила алфавиту; та, кого юный эмир с такой неохотой катал на спине.

Я опустилась на колени, чтобы приложиться ухом к щели окна, зажмурилась и сосредоточилась на звуках. Это ухнула сова или кто-то заплакал? А этот щелчок – сломанная ветка или выстрел? Или просто игра воображения? Я сидела, прислушиваясь, пока трое мужчин не вышли из леса. С такого расстояния я не видела, кто есть кто, но разглядела, что шедший посередине несет ребенка. Это, наверно, был Эйден, потому что перевозчики не стали бы держать Джеки так бережно. Я затаила дыхание, но не могла унять дрожь. Садик стиснул мою руку. Почему Джеки несут на руках? И где Ли Сюэ?

Когда троица дошла до дорожки, Эйден отделился и направился к дому, а перевозчики сели в свой джип. Густав напоследок сказал что-то, чего я не разобрала, а Эйден ответил:

– Да пошел ты. Пошел на хер. Чтоб твой болт сгнил и отвалился, кусок дерьма.

Что бы я ни думала о садовнике, сейчас я его обожала за эту вспышку ярости.

Я закрыла окно и побежала к лестнице встречать Эйдена. Ему пришлось опустить Джеки на пол, чтобы отпереть замок, и, когда дверь открылась, девочка с закрытыми глазами сидела на ступеньках, безвольно прислонившись к стене. Я придерживала дверь, пока Эйден поднимал малышку и заносил в комнату.

– Что с ней? – шепотом спросил Садик.

– Ее они не тронули, – ответил Эйден.

В комнате он положил девочку на кровать и отошел, предоставив маленькую китаянку моим заботам. Мне очень не хотелось включать свет, но нужно было убедиться, что Джеки цела. Я сняла с нее пиджак, с облегчением увидев, что он сухой и чистый. Пижама с динозаврами под ним тоже выглядела нетронутой. Сняв с девочки туфли, я провела руками по ее ступням. Она не надела носков, и ноги у нее были ледяные.

– Что случилось?

Я ожидала ответа от Эйдена, но он сидел уронив голову на стол. Джеки подняла правую руку и молча изобразила, как наводят пистолет и стреляют. Потом подняла другую руку, как будто держит смартфон. Видеосъемка. Перевозчики записывали, как они казнят Ли Сюэ. Или снимали Джеки, наблюдающую за казнью. Так было задумано заранее? Позволить Джеки взять с собой тетю и убить женщину на глазах у малышки, демонстрируя ее родителям, что Они не шутят? Или что-то произошло и заставило Их устроить показательный расстрел? Может, Ли Сюэ стала слишком большой обузой из-за того, что ей требовался врач?

Джеки уронила руки на колени, и я закинула ноги девочки на кровать, под одеяло. Она вся продрогла. Когда Джеки легла на подушку, волосы откинулись со лба, обнаружив темные пятна. Брызги крови. Я принесла из ванной полотенце, которым вытерла малышке руки, шею и лицо.

Споласкивая полотенце в раковине, я услышала приглушенные рыдания. Я подумала, это Джеки, но она неподвижно лежала на кровати.

– Бернест, – позвала я.

Он как будто захлебнулся и встал, отвернувшись от меня.

– Мне нужно еще кое-что сделать.

Конечно. Похоронить Ли Сюэ.

– Пожалуйста, – произнесла Джеки, садясь в кровати. – Возьми. Положи. Для тети. – Она сняла с запястья браслет и протянула его мне.

Я на секунду сжала ладонь девочки в руках, потом взяла браслет и пошла за Эйденом в коридор. Когда я протянула ему браслет, садовник замялся.

– Что мне с ним делать? – спросил он.

– Просто закопай вместе с телом.

Он взял браслет и положил в карман.

– Не знаю, умеешь ли ты молиться, но хорошо бы сказать что-нибудь о ней. Ее звали Ли Сюэ. – Я жалела, что не смогла проводить в последний путь Мину и толком даже не помнила, что произошло после ее убийства.

Эйден уже пошел к двери, но потом вернулся и обнял меня, а затем привлек к нам и Садика. Мы стояли, прижавшись друг к другу, пока Эйден не отправился выполнять свою скорбную обязанность.

Поскольку Исабель, которая могла наказать меня, отсутствовала, я провела ночь рядом со свернувшейся клубочком Джеки на той половине кровати, где раньше спала Ли Сюэ. Едва задремав, девочка тут же вздрагивала и просыпалась, дрожала и плакала. Сознание снова и снова увлекало ее назад в лес. Где-то перед рассветом я встала в туалет и чуть не наступила на Садика, который принес подушку и одеяло и устроился на ночь на ковре. Каждый раз, когда мы переживали ужасные события, пареньку все труднее было оставаться одному.

Солнце вставало, но, посетив туалет, я вернулась в кровать. Джеки во сне перекатилась на мою половину в поисках утешения, в поисках Ли Сюэ. Я снова скользнула под одеяло, не разбудив малышку.

Эйден пришел за мной позже обычного. Мне удалось взять себя в руки, чтобы спуститься на кухню и приготовить завтрак, который в итоге ел только он. По моей просьбе Джеки пришла в столовую, но отрешенно сидела, глядя в миску с рисовой кашей. После убийства Мину я находилась в таком же ступоре, но сейчас вполне могла держаться. По большей части. Может, я очерствела? Притерпелась к жестокости?

Поскольку завтракали мы поздно, обеда не было. Во время ужина Эйден ел внизу, а мы втроем ковыряли еду наверху.

Я отправила наши тарелки с почти не тронутой пищей на кухню, зная, что Эйден и сам уберет посуду. Он был прав, что уединился. Пригласи он меня к себе в квартиру на очередное «свидание», я бы наверняка попыталась сбежать. Шарахнула бы его по голове, посадила Садика и Джеки в его пикап и уехала. Вероятно, он это чувствовал. В его защиту надо сказать, что сцена убийства Ли Сюэ, похоже, потрясла его. Я невольно гадала, сколько таких смертей ему довелось видеть, сколько других злодеяний. Он говорил, что ради выживания нужно уметь «отключаться». Но что именно надо отключить, я не знала. Сердце? Мозг? Представление о добре и зле? Или способность чувствовать?