В ту весну из всех находившихся в доме самой усталой выглядела Исабель, будто навсегда изнурила себя устроенной мне поркой. После возвращения к своим обычным обязанностям я редко разговаривала с ней и нечасто слышала ее голос, если не считать ежедневных приглашений к приему пищи, да и те свелись к односложным объявлениям. «Завтрак», – будила она меня по утрам.

Когда погода улучшилась, я отправила нашей тюремщице вежливую записку.

«Понимаю, – писала я, – что меня не допустят на улицу, но прошу не держать взаперти мальчиков. Знаю, что это прибавит вам с Эйденом работы, но для детей очень важен свежий воздух».

За обедом Исабель сообщила через интерком, что днем нам позволят выйти во двор. Я ожидала, что останусь в доме, но, когда подвела своих подопечных к двери на лестницу, Исабель нетерпеливым жестом указала мне, что я тоже могу выйти.

– Никакой обуви, только носки, – предупредила она.

Я так обрадовалась возможности вырваться из четырех стен, что стянула даже носки и бегала по двору босиком: теперь у Исабель не было повода жаловаться.

Самой очевидной переменой на заднем дворе были спиленные нижние ветви стоявшей у забора ели. Ближайшая ветка теперь находилась на одном уровне с верхом ограды, над которой тянулась колючая проволока. Я чуть не засмеялась: вот теперь это настоящий тюремный двор.

Возможно, именно новые меры предосторожности позволили Исабель спокойно оставить меня на улице с мальчиками, но я истолковала ее уход как очередной знак крайнего утомления. Ближе к вечеру поиграть с нами пришел Эйден, так что мы находились под официальным наблюдением.

Как и прошлой весной, уроки отошли на задний план и мы проводили бо́льшую часть дней на улице, впитывая как можно больше солнца. Исабель опять стала выносить нам сэндвичи и чипсы, а иногда добавляла по яблоку или банану. Видимо, она больше не считала меня склонной к побегу, потому что стала менее строгой во всех отношениях.

Вопреки прежнему обыкновению неделями торговаться после каждой моей просьбы, тем летом Исабель отвечала проще: либо незыблемое «нет», либо непринужденное «да». Обувь мне так и не выдали, но бадминтонную сетку, ракетки и воланы потребовалось попросить всего один раз.

Однажды вечером в середине лета я сидела в кровати, а Нестор рассказывал мне истории. Они с Садиком теперь дружили, но мальчик все равно любил сидеть у меня в ногах и болтать о доме, подкрепляя надежду однажды туда вернуться.

– И я такой – вжух! Прямо с перил и в стену! И руку сломал! Пришлось носить гипс.

Не знаю, сколько раз я слышала, как он скатился по перилам на лестнице и сломал руку, но готова была слушать этот рассказ снова и снова, потому что понимала: Нестору невероятно важно сохранять связь с семьей. Со своей настоящей жизнью.

– И Mamá очень рассердилась и в больнице плакала и кричала на Papá: «Это ты виноват!» А Papá сказал: «Меня там даже не было. Я был на работе». А Mamá говорит: «Но он твой сын! Тоже любит рисковать, как и ты!»

Нестор всегда рассказывал об этом как о забавном случае, и я обычно смеялась, но сейчас встревожилась: мне совсем не хотелось, чтобы мой воспитанник рисковал.

Мальчик широко улыбался, а потом вдруг зевнул, поэтому я наклонилась к нему и обняла, желая ему спокойной ночи. Тут в дверь постучали. Ожидая увидеть Садика, я ответила:

– Да, ваше высочество.

Но в тот вечер пришел не Садик.

Дверь с улыбкой распахнул Эйден.

– Угадай, кто… – Увидев Нестора, он осекся и сказал: – А, привет.

– Привет.

Нестор слез с кровати, но потом подошел и снова обнял меня. Это и без того было необычно, но мальчик, проходя мимо Эйдена, обнял и его. Тот с удивлением ответил тем же. Теперь, когда мой подопечный знал, что Эйден спас меня от смерти из-за переохлаждения, он испытывал к садовнику противоречивые чувства. Мы с мальчиком снова пожелали друг другу доброй ночи, Нестор вышел и закрыл за собой дверь. Достаточно плотно, даже засовы задребезжали.

– Все в порядке? – спросил Эйден. Одну руку он держал за спиной.

– Да, мы просто болтали. Он все равно уже собирался идти спать.

– Я принес тебе кое-что.

Он вытащил руку из-за спины и протянул мне пион. Ярко-розовый, полностью распустившийся, с тяжелой, клонящейся книзу головкой. Я протянула обе руки и бережно обхватила цветок ладонями. На заднем дворе клумб не было, так что он, вероятно, рос перед фасадом дома. Я поднесла пион к носу; он пах сладко, как роза, но с оттенком лимона. Подняв глаза, я увидела, что Эйден улыбается мне.

– Спасибо. Мне еще никогда не дарили цветов, ни одного.

– Ни разу? Никто?

Я пожала плечами, стесняясь своего признания. Да, мне никто никогда не дарил цветов. Даже Райли.

– А что ты хотел сказать, когда вошел? – спросила я. – Что-то вроде «Угадай, кто…»

– Ах да! Угадай, кто получил код от двери.

Я выпрямилась, по спине побежал холодок. Что я должна продемонстрировать? Удивление? Восторг? Облегчение? Или надо расхохотаться? Как я на самом деле отношусь к тому, что у Эйдена появился ключ от моей темницы?

– Я сказал ей, что сегодня у нас заседание книжного клуба, а она говорит: «У меня нет времени на эту херню». Вынула телефон, и – би-бип! – теперь я гордый обладатель кода от замка.

Он взглянул на меня с ожиданием, и я поспешила изобразить веселье. Мы оба засмеялись, а я тем временем пыталась вычислить лучший способ уклониться от очевидного развития событий. От того, какой оборот примут мысли Эйдена дальше. Может ли он доверять мне? Ожидаю ли я, что он поделится со мной кодом?

– Между прочим, сегодня у нас по расписанию нет книжного клуба, – заметила я.

– Знаю. Мне просто захотелось поговорить с тобой, а мы и так пропустили несколько недель.

– Ты же видел меня сегодня днем. – Положив пион на тумбочку, я уселась по-турецки на кровать и похлопала по одеялу рядом с собой.

– Нет. Я весь день играл с двумя потными мальчишками.

– Я тоже была там и наблюдала за вами.

– Правда?

Не прерывая разговора, он сел на край кровати, снял ботинки и растянулся на постели, как золотистый ретривер, спрятав лицо у меня в коленях.

Подобные моменты меня обескураживали. В другой жизни Эйден был бы весьма завидным кавалером: такой душевный, внимательный, красивый. Меня восхищала бы мысль о романе с таким парнем.

Вот только наш роман был ненастоящим. В лучшем случае одиночество подружило нас, а отчаяние привело к чему-то большему. Я пленница, а с Эйденом все гораздо сложнее. В реальной жизни он не обратил бы на меня внимания, но там, в доме, мы были словно на необитаемом острове, где не водилось никаких других девушек, кроме меня. И поскольку я не совсем уж отвратительное чудовище, Эйден включил обаяние и любезность и целовал меня с нежностью, которая подчас меня смущала.

– Хочешь, я что-нибудь сделаю для тебя? – предложил он, потираясь щекой о мое бедро в пижаме.

«Да, помоги мне сбежать», – подумала я, но вместо этого сказала:

– Что, например?

– Ну, массаж стоп, или спины, или… – Он как будто перечислял список доступных услуг. Чтобы отсечь дальнейшие поползновения, я, не думая, ответила:

– Вообще-то, массаж спины будет в самый раз.

Я начала переворачиваться, но он сказал:

– Давай-ка сними рубашку.

Он видел меня после порки голой как минимум дважды, поэтому следы от хлыста его не удивят. Как и остальные части моего обнаженного тела. Чего мне стесняться? И все же я отвернулась от него, потом сняла верх пижамы и легла на живот. Он оседлал меня и стал медленно, согревающими движениями водить руками, двигаясь вниз по спине.

– Где ты потянула спину? Слишком много играла в бадминтон сегодня?

– Вообще-то еще вчера, но вечером никто не предложил мне размять мышцы.

Эйден скользнул руками вверх по позвоночнику и нажал большими пальцами мне на плечи.

– Вот тут, – произнес он, когда я застонала.

Мне стало интересно, в какой степени нечто подобное являлось частью его обязанностей: профессиональный массаж с таким градусом флирта, какого профессиональный массажист никогда бы не допустил. Я ничуть не сомневалась, что в таких делах он крупный специалист, и оттого в голове сработал сигнал опасности. Кто из нас дурачит другого?

– С Исабель что-то происходит? – поинтересовалась я.

– Будем говорить о ней? – Он не любил ее обсуждать, но больше мне спросить было не у кого.

– Необязательно. Но она теперь какая-то странная.

– Странная?

– Другая. Измученная.

– Твое бегство из дома сильно ее подкосило. Не иначе дело в этом.

– Значит, вот как мы это называем? Бегство из дома? Как будто я подросток, который остался ночевать у приятеля, не позвонив родителям. – Я сразу же перепугалась, что разгорится ссора, но Эйден только рассмеялся.

– Лучше сказать «побег»?

Замечание не показалось мне ядовитым, поэтому я кивнула.

– Ну хорошо, твой побег ее подкосил.

– Тогда почему она стала относиться ко мне не строже, а мягче? Меня это нервирует.

– Потому что она знает, что больше ты не сбежишь. Так ведь?

– Ну да.

Не прекращая массажа, он заметил:

– Я надеялся на более уверенный ответ. Послушай, я ведь укрепил решетки и спилил ветки у дерева.

– И натянул колючую проволоку.

– Верно. Даже если тебе удастся вылезти, ты уже знаешь, что никуда не доберешься. Пешком тут чертовски далеко. Особенно без обуви.

Я решила не упоминать о том, что в скором времени Садик будет носить почти мой размер.

– К тому же она больше не станет посылать за тобой меня, как в прошлый раз, а позовет перевозчиков. Может, они и не умеют выслеживать зверя, но гарантирую, что они тебя найдут. Пожалуйста, скажи, что понимаешь это.

– Понимаю, – пришлось ответить мне. – Я просто говорю, что Исабель изменилась.

Его руки остановились у меня на пояснице, и он стянул мне пижамные брюки до копчика.

– Мне нравятся эти впадинки у тебя на попе. – Он прижал большие пальцы к каждой. Разговор об Исабель был закончен. – Они еще называются венерины ямки.

– Звучит намного романтичнее, чем «впадинки на попе».

– Точно. – Он засмеялся. – Как поясница, лучше?

– Да, спасибо. Хочешь, чтобы я тебе тоже помассировала спину?

– Нет, но можешь сделать для меня кое-что другое.

– Что? – спросила я.

Вместо ответа он лег рядом и поцеловал меня.

Обычно во время наших ласк наступал момент, когда требовалось по взаимному согласию пересечь границу, но мы всегда останавливались. В тот вечер я почувствовала, что Эйден хочет большего, но, поскольку я могла и отказать, он не стал просить напрямую. Мне самой пришлось догадываться, чего он желает. Я потянулась к его ремню, понимая, что связь с садовником обеспечит мне бо́льшую безопасность. Поэтому я не собиралась лишать его желаемых удовольствий – в пределах разумного. Может, работы рукой и недостаточно в качестве благодарности за спасение моей жизни, но я надеялась, что ничего серьезнее он от меня не ждет.

Когда я расстегнула пуговицу у него на джинсах, Эйден резко выдохнул, и я испугалась, что ошиблась в догадках насчет его желаний.

– Подожди, – произнес он, и я ждала, но он молчал.

– В чем дело? Скажи мне.

– Э-э, у меня там ужасный шрам. Боюсь, он тебя шокирует или вызовет отвращение.

Он не преувеличивал. Рваный пурпурный рубец тянулся от тазовой кости через живот. По обеим сторонам от шрама были едва заметные крапинки там, где рану стягивали швы.

– Как это случилось? – Мне не пришел в голову более деликатный способ задать вопрос.

– Клиент остался недоволен моими услугами. После этого меня перевели на другую работу. А вообще рана не слишком серьезная. Ну, конечно, кровь хлестала и пришлось накладывать много швов, но я сохранил все жизненно важные органы.

Я поостереглась спрашивать, что подтолкнуло клиента к попытке кастрировать парня, иначе Эйден мог бы замкнуться.

– Все жизненно важные органы? Или все жизненно важные органы? – пошутила я, надеясь рассмешить его.

– Все жизненно важные органы.

– Дело нешуточное. Болит?

– Нет, уже нет.

Я расценила это как приглашение продолжать, и Эйден не отодвинулся, как, думаю, поступила бы я, если бы пережила нечто подобное. Вместо этого он притянул меня ближе, чтобы продолжить целовать, и показал, чего хочет. Но постоянно держал руку поверх моей – то ли для руководства действием, то ли ради чувства безопасности. Кончив, он еще некоторое время не отпускал мою руку.

– Кстати, теперь мы близнецы. – Напоследок он ущипнул меня за мизинец и потянул вниз воротник рубашки, чтобы показать мне свой шрам от сигареты: поблекший след под левой ключицей, который время превратило в неровный овал. Мой ожог тоже зажил и принял форму луны во время затмения: темно-красный полумесяц на фоне белого круга.

Эйден привел свою одежду в порядок и встал, собираясь уходить, словно мы только что обстряпали выгодное дело. Может, так он и видел случившееся, однако потом вдруг вернулся к кровати. После того как я надела пижамную рубашку, он наклонился и поцеловал меня в лоб.

– Мне очень понравилось, Беатрис. Спасибо.

Я чуть было не поблагодарила его в ответ, поскольку он доверил мне нечто весьма личное. Меня поразило, что после такого ранения Эйден вообще способен расслабиться. Я не испытала и малой доли пережитого им, а мне до сих пор снились кошмары. О том, как меня похищают. О том, как я заблудилась в лесу. О Мину. Снился хруст гравия, выстрел. Когда я просыпалась от звука шагов мордоворотов по подъездной дороге или от хлопка входной двери, сердце выпрыгивало из груди, и приходилось садиться и выравнивать дыхание. Как же Эйдену удается функционировать после всего того, через что он прошел? Просыпается ли он посреди ночи, чувствуя, как на него давит чудовищный груз? Но об этом я не спросила, потому что не хотела знать. Боялась, что он скажет: да, от этого кошмара тебе никогда не избавиться.