– Вставай и садись за стол, – сказала Исабель в интерком на следующее утро. Точно так же, как в первый день. Голос у нее снова стал нормальным: ровным и недовольным, а не хриплым и надломленным.

Я застонала. Все болело. Болела каждая клеточка тела. Накануне ночью я худо-бедно натянула халат, прежде чем заснуть лицом вниз.

Через несколько минут мне удалось сползти с кровати и встать на колени на полу, как делал Эйден во время наших встреч. Потом дверь открылась.

– Раз ты не сидишь за столом, есть не будешь, – заявила Исабель. Доверие, которого я удостоилась вчера вечером, улетучилось. Если я не встану, она уйдет и унесет завтрак с собой.

Я с трудом заставила себя подняться на дрожащие ноги. До стола я добиралась еле-еле, шаркая и спотыкаясь, но, едва коснувшись задом стула, сразу же подскочила от боли. Так и стояла, уставившись на тележку с накрытым подносом. Голод мучил немилосердно.

– Сядь, – приказала Исабель.

– Не могу.

Она развернула тележку в сторону двери. Я села, хотя изо рта вырвалось жалобное поскуливание. Никак не удавалось унять дрожь в ногах. Пока тюремщица ставила передо мной поднос с завтраком, я изо всех сил цеплялась за край стола.

Как только Исабель заперла за собой дверь, я вскочила. Меня все еще трясло, но боль отступила. На завтрак были ветчина и яйца, рассыпчатый шоколадный круассан, фруктовый салат и гранола с йогуртом. Видимо, такая форма извинения.

Я съела всё до крошки, хотя меня подташнивало. Потом поплелась в ванную налить воды в стакан. Зеркало над раковиной отразило налитые кровью глаза и фиолетовые рубцы, оставленные на щеке и шее хлыстом. Ожог на кисти руки не кровоточил, но из него сочилась прозрачная вязкая сукровица.

Чтобы принять душ, пришлось собрать все оставшиеся силы. Руки были слишком слабы, а струи воды, стекающие по спине, причиняли нестерпимую боль, и я не смогла вымыть голову. Так и вернулась в кровать с грязью и сосновыми иглами в волосах.

На второй день пришел Эйден. Выглядел он так, что я почему-то почувствовала укол вины. Мину умерла, но я осталась в живых благодаря ему.

– Как ты? – спросил он.

Интерком тихо загудел: Исабель подслушивала.

– Жива. Как мальчики?

– Нормально. Она дала тебе обезболивающие?

– Мне не надо. – Хотя, конечно, было надо.

– Я принес перкоцет из своих запасов, жидкость для компрессов и мазь. Сделаю тебе ванну, ладно?

Я хотела отказаться, но не смогла. От его доброты я ослабела еще больше. Приняла таблетку, которую он мне дал, даже не спросив, что это. Сил на стыдливость у меня тоже не осталось, поэтому я позволила Эйдену раздеть меня и посадить в ванну. Пока я опускалась в воду, он тихо присвистнул:

– Ого.

– Восхищаешься художествами Исабель?

– Меня тоже били хлыстом, но не так сильно.

– Она была зла как собака.

– Зла, и расстроена, и напугана. – Может быть, он просто демонстрировал Исабель свое сочувствие, зная, что она слушает, но какая разница. Спорить не имело смысла.

Подложив под шею свернутое полотенце, я нашла удобное положение и опустилась в воду. То ли ванна помогала, то ли таблетка, но после того, как первая обжигающая боль ослабла до тупой пульсации, стало даже приятно. Эйден сидел на краю ванны и вынимал сосновые иголки из моей шевелюры.

– Она сказала, что из-за меня нас всех могли убить. Они бы действительно так поступили, если бы мне удалось сбежать?

– Возможно. Чтобы зачистить это место, пока копы его не нашли.

– Помню, ты сказал, что я зашла намного дальше, чем ты предполагал. Ты волновался?

– Я был уверен, что найду тебя. Отец научил меня выслеживать зверя, и я догадывался, куда ты направишься. Ты не знала про петлю на дороге, потому и заблудилась.

Выудив всю труху из моих волос, он налил себе на ладонь немного шампуня. Я позволила вымыть мне голову, представляя, будто это мама купает меня в ванне, как в детстве.

– Сколько тебе было, когда та женщина похитила тебя с ярмарки? – спросила я.

– Одиннадцать.

– Ясно. А сколько тебе сейчас?

– Мне… – Он усмехнулся. – Хм, двадцать пять. Пришлось посчитать.

Он находился в плену дольше, чем жил с родителями. Я знала, что Эйден не позволит мне задавать много вопросов и при очередном закроется, а потому следующий построила в утвердительной форме.

– Не понимаю, почему ты так любезен.

– Не так уж я и любезен. К тому же не хочу злить Бритни, так что приходится вести себя смирно.

– Ну, не любезен, а добр. Ты добр ко мне.

– Давай ты сполоснешься и ляжешь в кровать, а я натру тебя мазью.

Когда вернулись в комнату, интерком молчал. То ли Исабель надоело нас подслушивать, то ли она отвлеклась на более важные дела. На другую медсестру, помимо Эйдена, я вряд ли могла рассчитывать, но все же немного застеснялась, когда размотала полотенце и легла, а он стал мазать мне спину.

Мазь была слегка прохладной, но неожиданно согревала. Эйден втирал ее так осторожно, что я чуть не попросила его не деликатничать. Будь его прикосновения грубыми или просто уверенными, это казалось бы нормальным, но он распределял снадобье мягкими поглаживаниями, особенно в тех местах, где хлыст вспорол кожу.

По задней поверхности бедер он водил руками медленнее, и вдруг край ладони скользнул мне между ног. Намеренно или случайно? Я не знала, но вздрогнула. После этого Эйден наносил мазь еще осторожнее. Закончив, он накрыл меня одеялом и заявил:

– Теперь раны заживут быстрее.

– Спасибо.

Он встал у кровати на колени, чтобы мы оказались лицом к лицу, но я закрыла глаза, избегая смотреть на него. Тогда он взял мою руку и смазал ожог от сигареты. И вдруг сжал кончик моего указательного пальца, а потом среднего. Достаточно сильно, будто ущипнул, но не больно.

Наконец Эйден закрыл банку с мазью крышкой и поставил на тумбочку рядом со следом от потушенной Исабель сигареты. Потом замер, и я открыла глаза посмотреть, что он делает. Оказалось, он взял с тумбочки «Отель “Нью-Гэмпшир”». Я положила туда книгу, намереваясь ее перечитать, но она пролежала нетронутой достаточно долго, чтобы оставить прямоугольный отпечаток в пыли.

– Ты говорила, что читала ее, да?

– Да, в старшей школе. У меня был экземпляр в мягкой обложке, который я купила на дворовой распродаже и бесконечно перечитывала, так что обложка в конце концов отвалилась.

– Я тоже. В смысле, я читал все, что нашлось во дворце. У прачки был целый ящик таких старых дешевых изданий, и она меняла их на массаж стоп. И вот Ирвинга я зачитал до дыр. Он помог мне поверить, что я смогу вынести любые беды. Я понял: что бы ни делали с моим телом, во мне все равно остается мое «я». Знаю, сейчас у тебя другой настрой, но, если ты перечитаешь книгу, возможно, тоже это осознаешь.

Он снова положил томик на тумбочку, но ближе, чтобы я смогла дотянуться. Когда он вышел, я услышала, как задвигается засов. Каким бы добрым Эйден ни казался, он все равно работал на Них – на тех, кто когда-то похитил его. Впрочем, у меня не было сил об этом думать. Я заснула, и мне приснилось, будто за мной по холодному темному лесу гонится медведь. Потом я сама стала медведем.

День за днем я только спала, ела и размышляла о судьбе Исабель. Ее похитили и многие годы принуждали к повиновению, пока не превратили в одну из Них. Ее держали в неволе, а теперь она обязана держать в неволе меня. Это почему-то пугало еще больше, чем похищение. Мама учила меня поступать с другими так же, как я хотела бы, чтобы поступали со мной, но в детстве это правило звучало не так зловеще.

Каждый раз, принося еду, Исабель заставляла меня садиться за стол, хотя знала, как мне больно: вкусно кормила в качестве извинения, но продолжала наказывать.

– Меня теперь убьют? – спросила я однажды.

– Нет. Потому что для тебя здесь есть работа. И никто не знает, что ты уходила. Кроме меня и Эйдена.

– Ты не известила Их, что я сбегала? – Меня накрыла такая мощная волна облегчения, что на минуту я забыла о боли.

– Эйден обещал, что вернет тебя. И вернул.

– Спа…

– Шла бы ты со своей благодарностью. Сообщи я Им, что ты пыталась сбежать, Они бы наверняка зачистили всех обитателей дома: меня, Эйдена, может, даже детей. Лежать бы нам жмуриками в яме в лесу из-за того, что тебе вздумалось пойти в турпоход. Будь моя воля, я бы тебя пришибла, имей это в виду. Но Эйден заставил меня пообещать, что я тебя не убью, если он привезет тебя назад. Так что сейчас ты сидишь на самом коротком поводке в мире.

В другой раз, когда она принесла еду, я спросила:

– А вас с сестрой искали? Когда вас похитили.

– Дядя Мартин бросил машину на междугородном автобусном вокзале, поэтому копы решили, что мы сбежали. Я прочитала об этом в газетах. Так Они дали понять, что никто не собирается меня спасать. Копы прекратили поиски, а у родителей не было денег, чтобы продолжать искать своими силами. Я все еще значусь в списках пропавших без вести, но меня занесли туда как виновницу исчезновения сестры. Мило, а? – Исабель захлопнула рот, словно случайно наговорила лишнего.

– Вряд ли кто-то разыскивает меня, – заметила я, чтобы отвлечь ее от сожалений о невольной откровенности. – Мама умерла, отец говнюк, так что всем наверняка до лампочки. Еще одна пропавшая без вести.

– Ой, думаешь, кто-нибудь подавал заявление о твоем исчезновении?

– Ну, вдруг кто-то заметил, что я больше не перезваниваю.

– Ты доела?

Она поставила поднос на тележку и молча укатила ее. Раньше Исабель никогда не сидела со мной, пока я ела.

В один из дней она сказала:

– Тебе пора вернуться к детям. Надоело, что они присылают записки с вопросами о тебе вместе с грязной посудой. И стирать мне осточертело.

Сейчас, когда я поняла, какому риску подвергла мальчиков своим глупым планом, мне было донельзя стыдно.

– Извини, что испортила кеды. – Я надеялась вывести Исабель на разговор о покупке новых. Поскольку я была заперта в своей комнате, мне пришлось доверить тюремщице стирку моей одежды, включая и мокрые грязные вещи, в которых я бродила по лесу, однако кеды стирки не перенесли.

Исабель разразилась жестким смехом, означавшим, что я идиотка.

– Обуви ты не получишь. Больше никогда. Скажи спасибо, что я позволяю тебе оставить носки.

После этого разговора мою дверь перестали запирать, и на следующее утро я в носках отправилась в класс. Увидев, как я вхожу, Нестор подбежал и обнял меня. Не как обычно, а со смертельным страхом, но и с ужасной надеждой. Сетка рубцов у меня на спине вспыхнула болью, и все же я стиснула мальчика настолько крепко, насколько хватило силы в руках, ощущая вину, которую Исабель внушила мне. «Из-за тебя нас всех могли убить».

– Ты вернулась! С тобой все хорошо? Ты… Они побили тебя? – Нестор отступил назад, чтобы оглядеть меня.

Синяки на лице и шее невозможно было отрицать. Они уже зеленели, но мне предстояло ходить с ними еще несколько недель. А ссадины на спине заживали еще медленнее.

– Все нормально, – заверила я, стараясь защитить его от правды. – А как вы?

– Мы тоже нормально, она не пытала нас, чтобы получить информацию, ничего такого, – ответил Садик. Он медленно приближался, пока я не сообразила, что он тоже намеревается обнять меня. Это был неуклюжий жест, его плечи уперлись мне в грудь, затем он пожал ими. – Почему ты оставила письмо Нестору, а не мне?

– У меня было время написать только одному из вас. К тому же я и к тебе обратилась.

– Да, P. S. Что бы это ни значило.

– «Постскриптум». То, что прибавляется в конце…

Садик сердито хмыкнул.

– Как же тебе удалось сбежать? – спросил Нестор с проблеском обожания во взгляде. – Она нас заперла и ничего не рассказывала.

– И я не стану рассказывать, потому что совершила ужасную ошибку, о которой жалею. Я думала, что смогу привести помощь, но поступила безответственно. Вы понимаете?

Оба мальчика неуверенно прищурились на меня.

– Я серьезно. Никогда не пытайтесь совершить что-нибудь подобное. Я могла погибнуть в лесу. Мы так далеко от ближайшего города, что раньше сдохнешь, чем доберешься туда. – Меня коробило оттого, что приходится читать подопечным эту лекцию, упрочивая идею, что отсюда не сбежишь, но еще больше я беспокоилась, как бы они сами не решились на авантюру. Даже если бы Исабель не убила меня, я определенно протянула бы ноги, не отыщи меня Эйден.

– Действительно очень далеко? – спросил Садик.

– Очень.

– Я рад, что ты вернулась, – сказал Нестор. – Жаль, что не удалось сбежать, но я рад тебя видеть.

– Как и я тебя. – Я тоже жалела, что не смогла сбежать, но, если выбирать между смертью в лесу от холода и заключением в доме вместе с Нестором и Садиком, последнее все же лучше. – Ну ладно, давайте почитаем.

– Можно мне? Я сам почитаю. – Нестор побежал в свою комнату и принес книгу, сел за парту и начал читать вслух:

Это был молодой человек лет восемнадцати – двадцати, высокий, стройный, с красивыми темными глазами и черными как смоль волосами; весь его облик дышал спокойствием и особой решимостью, присущей людям, привыкшим с самого детства сражаться с опасностью.

– Ах, это вы, Дантес? – воскликнул человек в лодке. – Что случилось и откуда это уныние на вашем судне?

– Большая беда, М. Моррель, – ответил молодой человек, – большая беда, особенно для меня! Возле Чивитавеккьи мы потеряли нашего храброго капитана Леклера[23].

– «М.» – это не буква, а сокращение слова monsieur, что по-французски значит señor, – вмешалась я.

Нестор продолжил:

– А груз? – быстро осведомился судовладелец.

– Доставлен в целости, месье Моррель; и я полагаю, в этом отношении вы будете довольны. Но бедный капитан Леклер…

– Что с ним случилось? – поинтересовался судовладелец с заметным облегчением. – Что случилось с нашим славным капитаном?

– Он умер.

– Упал за борт?

– Нет, месье. Скончался в страшных мучениях от мозговой лихорадки.

Вот так запросто мы вернулись к прежнему распорядку дня: уроки, игры, приемы пищи, гимнастика. Все дни мы проводили вместе, пока нас не начинало тошнить друг от друга. Иногда во время уроков, когда мальчики тихо занимались, я брела по коридору в ванную Мину. Там я стояла, глядя в окно, которое забрали новой решеткой, прикрепив ее шурупами с круглыми головками без прорезей. Вероятно, решетку ставил Эйден, ведь это была его обязанность.

Теперь сбежать через это окно было нельзя. Вообще никак нельзя было сбежать. Я ходила туда, только чтобы осмыслить выученный урок, который отличался от того, что пыталась преподать мне Исабель.

Я взяла себе на заметку: если впредь доведется бежать, кое-кого придется убить.