Вернувшись в дом, я испытала облегчение, хоть и ненавидела себя за это. К утомлению примешивалась благодарность, даже по отношению к Исабель, которая напомнила мне отца: когда-то он вот так же отсылал меня в мою комнату. Я сидела на краю кровати, пытаясь собраться с силами, чтобы принять душ, когда она вошла ко мне. Я знала, что еды мне не принесут, но у Исабель в руке оказался длинный тонкий черный предмет. Что это, я не поняла, пока она не замахнулась им и не ударила меня по лицу.

Хлыст.

Упав спиной на кровать, я приложила руку к горячему рубцу, протянувшемуся через щеку. Глупо было думать, что инцидент исчерпан, как в детстве, когда отец шлепал меня за провинность: раз – и готово.

Она ударила меня еще трижды, прежде чем мне хватило ума перевернуться на бок и защитить лицо. Хлыст был жестким, но на гибком конце имелся твердый узел, который при определенном угле замаха разрезал голую кожу. Остановилась Исабель только раз, чтобы расстегнуть на мне лифчик и сдернуть трусы до лодыжек.

Сначала я представляла, что запомню каждый удар, но к тому времени, как экзекуция закончилась, горящие полосы наложились друг на друга и тело от шеи до коленей превратилось в сплошной кусок сырого мяса.

Закончив порку, Исабель распластала меня на кровати, растянув руки и ноги в стороны, и схватила за волосы. Я пыталась сбросить ее, но она встала коленями мне на поясницу и вжала мое лицо в матрас.

Я была слишком слаба, чтобы сопротивляться, и совсем не могла дышать. Мелькнула мысль: «Так вот как я умру».

– Из-за тебя нас всех могли убить! – проорала мне в ухо Исабель три или четыре раза подряд, а потом слезла с меня.

Я втянула воздух так быстро, что задохнулась и закашлялась. Исабель, часто дыша, осела на край кровати. И вдруг заплакала. Казалось, десятилетия боли и горя вырвались наружу. Выплакавшись и помолчав, она вынула из кармана пачку сигарет и закурила.

Потом заговорила.

– Ты думаешь, я не знаю, каково это – быть запертой, но я знаю. Куда лучше тебя. Дело было сразу после моего дня рождения. Мать отправила меня выполнить кое-какие поручения. Вместе с сестрой мы сбегали на почту, потом в церковь, чтобы отнести чистые рясы для певчих. Мне хотелось пойти в торговый центр, купить себе что-нибудь на деньги, полученные в день рождения, но мама запретила. Только почта, а потом церковь.

«Не доверяй незнакомцам», – учили нас в семье, но Мартина я знала. Он был партнером отца, они вместе вели строительный бизнес. К тому же Мартин служил дьяконом в церкви. Там часто затевали всякие благотворительные проекты, нанимали на работу парней из тюрьмы, приглашали их в церковь, помогали завязать, начать жизнь сначала. Всякая наивная херня.

До моего рождения отец был одним из подопечных Мартина: тот спас отцу жизнь, помог снова встать на ноги после тюрьмы. Так папа и говорил о нем: «Если бы не Мартин, кормить бы мне червей». Мама тоже его уважала. Он считался почти членом семьи. Дядя Мартин, вот как мы его звали, хотя он не был дядей. Но умел внушить тебе, что ты особенная и он тобой дорожит. Это Мартин подарил мне деньги на день рождения. Вынул бумажник и вручил купюру в пятьдесят долларов. Для меня это было целое состояние.

Когда мы с сестрой пришли в церковь, он спросил, что я собираюсь купить в торговом центре. Я пожаловалась, что мама не разрешила нам туда пойти. Вместо этого надо возвращаться домой и помогать делать уборку. «Вредная старая командирша» – вот как он звал мою мать у нее за спиной. Это был наш секрет. Вот и тогда он сказал: «Может, вредной старой командирше и не нужно знать, что вы ходили за покупками». Мартин пообещал прикрыть нас. Если мама спросит, он заверит ее, что мы поздно вернулись домой, поскольку помогали ему в церкви. Все равно как получить разрешение нарушить заповеди у самого Христа. Мы не испытывали вины за то, что отправились гулять по магазинам, ведь дядя Мартин разрешил, если только мы не скажем маме.

В молле мы отправились в музыкальный магазин. Я купила диски «Jars of Clay» и альбом Бритни Спирс «…Baby One More Time», который, как я знала, маме не нравится. Думала, спрячу его и буду слушать, пока родителей нет дома.

Когда мы вышли на парковку торгового комплекса, там был Мартин. Он припарковал свой фургон возле нашей машины и сказал: «А хотите я покажу вам кое-что интересное?» Конечно, мы хотели. Но когда Мартин открыл дверцу, сзади в машине сидел парень. Один из тех, кого перевоспитывали в церкви. Он схватил меня, а Мартин – мою сестру.

Сначала они использовали хлороформ. Потом в ход пошли средства потяжелее.

На следующий день пришел человек и заплатил за нас Мартину. Купил нас. Снова накачал и сунул в другой фургон. Я не знала, чем меня пичкают, пока не началась ломка, и тогда Они окончательно завладели мной.

Исабель замолчала, возможно ожидая от меня какой-то реакции. Потом сделала длинную затяжку сигаретой, как будто собиралась с силами.

– Нас с сестрой держали вместе две недели, пока ее не продали кому-то еще. Больше я ее не видела.

Меня отправили туда, где были и другие девушки. В городскую квартиру, не знаю где. Мы слышали шум шоссе, но окна были закрашены и щели законопачены. В день приходилось принимать по десять – пятнадцать клиентов. Тот дом называли дворцом, а женщина во главе именовалась императрицей. Некоторые клиенты звали ее Дианой, но нам разрешалось обращаться к ней только по титулу. Если мы ходили по струнке, она нас не обижала.

Там была женщина, которая готовила и убирала, но, если мы чем-то сердили императрицу, нас наказывали, например заставляли скрести пол нагишом. Другие наказания были хуже. У меня на глазах одну девушку так сильно избили, что у нее кровь пошла из ушей. Еще одну, которая грубила клиентам, императрица заперла в чулане и морила голодом, пока у несчастной не начались судороги. Не знаю, умерла она или ее отправили в место похуже.

Я привыкла к тому, что Исабель использовала фразу «место похуже» как угрозу, но сейчас в ее словах звучал страх. И я верила ей, как никогда раньше.

– Через несколько месяцев мне высветлили волосы, и врач – императрица сказала, что он врач, – увеличил мне грудь прямо в спальне, превращенной в операционную. Он работал еще с несколькими девушками: пластика груди, перевязывание труб. По словам императрицы, девушки, над которыми он потрудился, получат место получше. «Служить подстилкой любая тупая шалава может, – объяснила она. – А вы будете хостес».

В новом дворце мебель оказалась дороже, одежда красивее, клиенты богаче. Однако новой императрице подчиняться надо было точно так же, как и на прежнем месте. Днем мы не работали, но приходилось каждую ночь участвовать в вечеринках. Начинались они в девять и продолжались до утра: выпивка и столько клиентов, сколько тебя закажут. Иногда находился тип, который платил дополнительно, чтобы снять девушку на всю ночь, но чаще всего там царил полный хаос. Весь день спишь, потом тебя имеют, снова и снова. Отключаешься, и в следующую ночь все повторяется. Отказаться нельзя. Ни от чего.

Там я наконец услышала альбом Бритни – тот, что купила в торговом центре. Обычно в пересменок между клиентами я включала диск на полную громкость и танцевала под музыку. Вот почему Они назвали меня Бритни.

Через четыре или пять лет я познакомилась с девушкой, которая в Гонконге присутствовала на вечеринке с участием моей сестры. Хозяин привел ее туда, чтобы похвастаться и поделиться с друзьями. Настоящее имя сестры было Кристабель, но Они звали ее Серен. Клиент обращался с ней как с болонкой, водил повсюду на поводке.

Раньше она была для меня просто милой сестренкой, но к тому времени я уже понимала, какой видят ее мужчины: темно-синие, почти фиолетовые глаза, длинные каштановые волосы и рот как у херувимчика.

Во время той вечеринки один из клиентов открыл дверь балкона, чтобы выйти покурить. Кристабель пошла за ним, перелезла через перила и спрыгнула. Полиция соскребла ее останки с тротуара и положила в карман деньги, полученные от хозяина апартаментов.

Даже если бы шея не болела так отчаянно и я могла повернуть голову, я бы побоялась смотреть на Исабель. Она наклонилась вперед, под ее весом матрас прогнулся, и на мгновение мы оказались совсем близко, так что она уперлась в меня коленями. По спине у меня сбежала струйка крови. Я напряглась, ожидая новых ударов, но Исабель лишь затушила сигарету о мою тумбочку и зажгла новую.

– Я знаю, что ты думаешь. Что мне якобы здесь нравится. Что мне, видимо, доставляет удовольствие работать на Них, раз я не уезжаю, но нет такого места, где Они меня не достанут. Куда мне ехать? Домой? Заявиться туда и рассказать маме с папой, что я позволила насиловать сестру, которую должна была защищать?

В конце концов я стала слишком стара для роли хостес. Мне не так много лет, но карьера заканчивается быстро: такая жизнь скоро изнашивает тело. Но я была на хорошем счету. Делала свою работу. Не доставляла неприятностей. Поэтому меня повысили.

Примерно десять лет я служила императрицей, распоряжалась в собственном дворце своими хостес. Регулировала прием препаратов и проверяла, что девушки выполняют свои обязанности с улыбкой. Пользовалась для дрессуры хлыстом, вроде вот этого, чтобы наказывать тех, кто отказывался подчиняться, кто грубил клиентам. Кто сопротивлялся. Так и делается карьера. Если у тебя симпатичная мордашка и ты способна оставаться любезной, когда десяток незнакомцев в день пользуются твоим телом, получаешь повышение. Возможно, в конце концов даже станешь императрицей, но все равно останешься Их собственностью.

Я работала в Берлине, прекрасный город. Они доверяли мне, так что мне разрешалось выходить на улицу, делать покупки и самой решать проблемы. Мне помогли слезть с иглы – с помощью метадона. Вот как Они держат тебя под контролем. Я хорошо относилась к своим хостес и не потеряла ни одной. Никто из них не пытался сбежать или сознательно умереть от передоза. Я хорошо выполняла свою работу.

Пока не облажалась. Примерно три года назад мне прислали новую девочку, и она до боли напомнила мне Кристабель. Я должна была приготовить бедняжку к приходу гостя. Вымыть, сделать прическу, приодеть. Это часть работы: убедиться, что клиент доволен. Полагаю, раньше мне везло, потому что в мой дворец никогда не привозили детей.

Она надолго замолчала, и я решила, что исповеди конец. Но потом Исабель откашлялась.

– И я не смогла, потому что все время думала о Кристабель.

Я поскандалила с клиентом, и перевозчики меня отметелили. Так сильно, что я не могла ходить. Сломали нос… Вот почему я здесь. Прежде чем дать мне эту работу, Они отправили меня в Манилу. Вся в синяках, я сидела в грузовом контейнере на верфях и брала по пятьсот песо с портовых грузчиков и моряков за право развлечься с девицами самого низкого пошиба. Однажды моя подопечная умерла, а я не заметила. Девушки умирали постоянно, но к этой я целый день посылала клиентов, пока один из них не вернулся с жалобой.

Так что здешняя работа не так уж и плоха. Хотя бы не надо мириться с ужасами. Знаю, ты не согласна, но, не устрой ты тогда сцену, мне бы не пришлось смотреть на кровь того ребенка на подъездной дороге.

Мне показалось, что Исабель вот-вот снова заплачет, но она, похоже, взяла себя в руки.

– Ты не захочешь этого слышать, но той малышке и правда лучше было умереть. Ее отца убили, а без него ее не могли использовать как рычаг давления. Единственная ее ценность теперь состояла бы в том, чтобы продать какому-нибудь извращенцу. Можешь ненавидеть меня сколько угодно, но я оказала ей услугу. – Даже теперь Исабель не могла заставить себя называть заложницу по имени. – И умей ты держать свое дерьмо при себе, она бы не умерла у нас на глазах. Ей бы просто вкололи большую дозу и убили тихо, как топят котят в мешке. Иногда только на это и остается надеяться: не видеть самого страшного.

Из-за сравнения Мину с мешком никому не нужных котят слезы навернулись мне на глаза, и я ожидала, что Исабель рявкнет, чтобы я заткнулась или «выключила водокачку», как она обычно выражалась. Но она позволила мне поплакать. Потом взяла меня за запястье и положила мою руку себе на колено ладонью вниз. Я еще никогда не прикасалась к Исабель, и мне стало неловко.

– Чтобы ты не забывала, – сказала она. – Каждый раз, когда увидишь это, помни: попытаешься выкинуть нечто подобное еще раз – я не стану посылать за тобой Эйдена и ты сюда не вернешься. Тебя убьют. Если повезет, быстро, если нет, медленно. Без обид, но ты не настолько смазлива, чтобы работать во дворце.

Она сделала последнюю долгую затяжку и прижала горящий кончик сигареты к тыльной стороне моей ладони. Запах паленой кожи был даже хуже боли.