После жестокого разочарования с передачей записки стоматологу и последовавшего наказания ноябрь стал особенно гнетущим. Нестор растерял былой энтузиазм и порой сидел за столом, бессмысленно глядя в книгу и не переворачивая страниц. Его маленькое грустное лицо убедило меня обратиться к Исабель через интерком. Столовая была единственным местом, где находилась кнопка вызова, и я не осмеливалась злоупотреблять этой привилегией. В противном случае мне грозило новое наказание.

– Я бы хотела кое о чем поговорить, – сказала я, когда она ответила на звонок.

– Сколько продлится этот разговор?

– Не знаю. Я помню, что вы запретили дни рождения, но можем мы устроить празднование Рождества?

Нестор сидел за столом, ожидая, когда я накрою на стол к обеду, но при этих словах оживился.

– Нет. Никаких дней рождения. Никакого Рождества.

– Нестор – ребенок, и он застрял здесь вдали от своей семьи. Пожалуйста, позвольте нам как-нибудь отметить праздник! – Я всегда смелее разговаривала с Исабель через интерком, чем лицом к лицу, но знала, что она может устроить мне свидание с ведром и шваброй, если я буду давить на нее. Что ж, по крайней мере, во второй раз это не станет неожиданностью.

Этажом ниже, в кухне, она поворчала и сказала:

– Я поднимусь.

Она говорила мне, что я могу звонить, если что-то понадобится – в пределах разумного, – но узнать, что разумно, а что нет, можно было только обратившись к ней.

Пока мы с Нестором обедали, она стояла в дверях со скрещенными руками.

– Елки не будет. Слишком много грязи, – произнесла она, прежде чем я упомянула об этом. Какая несправедливость, ведь на втором этаже убирала не она, а я.

– Можно нам сделать украшения из цветного картона?

– Полагаю, для этого вам понадобятся ножницы.

– Безопасные ножницы. – Мне позволялось пользоваться ими, чтобы стричь Нестора под наблюдением Исабель.

– Посмотрим.

– А как насчет игрушек? У него их совсем нет. У нас есть только колода карт.

Я промолчала о том, что детство Нестора зависело от ее решений. Он уже потерял год в этом ужасном доме.

– Каких еще игрушек?

– Не знаю. Может, посмотрим в интернете?

– Нет.

– Тогда вы сами можете посмотреть в интернете и выбрать что-нибудь для него. А может, устроить рождественский ужин? Скромный, чтобы для вас не было дополнительной работы. Я готова помочь готовить.

– А что плохого в моей стряпне? – возмутилась Исабель, расправляя руки. В ее цинизме наметилась крошечная трещина, напоминавшая обиду.

– Ничего плохого. Вы очень хорошо готовите, но разве в детстве у вас дома не было праздничных блюд? Моя мама всегда готовила на рождественское утро датское кольцо. И сахарное печенье. А на обед у нас был большой окорок и…

– Посмотрим. – Это казалось обнадеживающим началом переговоров. Если я проявлю осторожность и не разозлю Исабель, возможно, мне удастся ее уломать. Но прежде, чем я успела предпринять попытку, у нее зазвонил телефон, и она вышла в коридор, чтобы ответить.

Мы с Нестором закончили обед, а когда Исабель снова появилась, уже пришли в класс заниматься. Губы у нее были раздраженно сжаты, рука в кармане.

– Отведи мальчишку в его комнату, – приказала она.

Я повиновалась. Она ждала меня в коридоре. Когда я вышла из комнаты и закрыла дверь, она задвинула засов.

Мы вернулись в столовую, и она приказала:

– Жди здесь.

Из-за внезапной перемены распорядка дня обед у меня в животе перевернулся.

Когда она ушла, я выглянула в переднее окно и увидела, как прибыли мордовороты.

Они поднялись на второй этаж, Исабель явно злилась, а у Лазло в руках опять была спортивная сумка. Я закрыла рукой рот, чтобы не закричать, но думать могла только о том, что было в предыдущей сумке. Неужели и в этой тоже ребенок?

– Не смотри на меня так, – буркнул Лазло Исабель. – Нам позвонили в то же время, что и тебе. Мы приехали прямо из аэропорта.

Я никогда не слышала, чтобы раньше они упоминали аэропорт, но это было логично. Вряд ли мордовороты везли Нестора на машине от самого Каракаса в этот холодный северный край, где бы он ни находился, а вертолеты наверняка так далеко не летают.

– А меня наконец с ней познакомят? – поинтересовался Густав, уставившись на меня.

– Нет, – отрезала Исабель.

– Это Беатрис, – сообщил Лазло. – Она из Канзаса.

Исабель провела нас по коридору в комнату за спальней Нестора. Лазло шагал следом со спортивной сумкой. Я шла за ним, глядя на его ношу. Густав топал позади меня и воспользовался этим, чтобы ущипнуть меня за зад. Я чуть не выпрыгнула из кожи, и непроизвольный звук, вырвавшийся у меня, был чем-то средним между криком ужаса и визгом. Достаточно громким, чтобы Исабель остановилась и недовольно оглянулась на нас. Не знаю, что я сделала бы в реальной жизни, если бы незнакомец вот так меня ущипнул. Однако в той ситуации, видя очертания пистолета под курткой у Густава, я ничего не осмелилась предпринять.

– И что ты с ней сделала, Бритни? Она какая-то припадочная, – оскалился он.

– Оставь ее. И прекрати вести себя как кобель.

На мгновение я испытала облегчение, пока Исабель не зыркнула на меня, держа руку в кармане.

– А ты перестань вести себя как цаца.

И она снова пошла по коридору, а мы следом за ней. В третьей спальне Лазло поставил сумку на пол и наклонился, чтобы открыть ее.

– Ты свое дело сделал. Пора на выход. – Исабель оттолкнула его руку.

Я еще не видела, чтобы кто-то из них прикасался к другим.

Лазло мгновение поколебался и вышел из комнаты. Я хотела, чтобы он поскорее убрался и можно было открыть сумку.

– Наслаждайся своим новым проектом, – сказала Исабель.

– Нормальные люди не суют детей в сумки. – Когда я закончила фразу, она уже ушла.

Лежащая внутри девочка была совсем маленькой, годика два, с кудрявыми темными волосами и неправдоподобно длинными ресницами. Она была в грязном розовом комбинезончике и казалась мертвой. Я не могла даже уловить ее дыхание. Уже плача, я собралась с силами и проверила пульс у нее на шее.

Жива. Она была жива, но пострадала еще сильнее, чем Нестор. Неужели они вообще не приняли во внимание, что она совсем крошка?

Как и Нестор, она описалась, и комбинезон весь промок. Поскольку малышка была без сознания, я обтерла ее теплой влажной салфеткой. Чистой одежды для нее не подготовили, поэтому я натянула на нее свою футболку и отнесла к себе в комнату. На бедрах у девочки виднелись следы от уколов. Такие же, как и у Нестора. Подгузника на ней не было, но я уложила ее в кровать, на всякий случай подсунув свернутое полотенце. Когда я вышла в коридор, чтобы бросить ее комбинезон в стирку, Нестор окликнул меня:

– Беатрис, это ты? Что случилось?

– Все в порядке. У нас появился новый друг.

Я отперла его дверь, и пустота на лице мальчика сменилась любопытством, что хоть как-то утешало.

Второй этаж был и его зоной, поэтому я отвела Нестора посмотреть на спящую малышку. Я снова проверила у нее пульс. Она была жива, но я боялась, что однажды Лазло доставит в спортивной сумке труп. Мысли об этом так растревожили меня, что я не смогла оставить девочку одну. Нестор чуть не плакал. Я не знала, о чем он думал, глядя на крошку, которую привезли в нашу тюрьму, но явно ничего хорошего.

– Семнадцать минус четыре равно?.. – спросила я.

– Тринадцать.

– Правильно. Семнадцать умножить на четыре?

– М-м… Шестьдесят четыре.

– Почти. Иди принеси задачник, и мы проведем урок здесь.

Остаток дня мы с Нестором сидели за столом в моей комнате и занимались математикой. Девочка проспала до вечера, но вскоре после ужина проснулась. Увидев, что она в незнакомой обстановке и с чужими людьми, она испугалась и принялась громко плакать, пока ее не вырвало.

– Не! Не! Не! – рыдала она, пока я, подавляя рвотный рефлекс, вытирала с ее груди водянистую желтую кашицу. «Не» явно означало «нет». Я догадалась об этом, поскольку девочка шлепала меня по рукам, пытаясь прогнать. Она забилась в угол между моей кроватью и стеллажом, а я перебирала все известные мне языки, из которых знала хотя бы несколько слов. Девочка не ответила ни на один из них.

Слова «Bubo» я не знала, но по тому, как она его произнесла дрогнувшим тоненьким голоском, я догадалась, что это значит «мамочка». Я гадала, где ее мама, но мне невольно вспомнилось, что стало с людьми, сопровождавшими Нестора, когда его похитили. Была ли мама малышки с ней?

Я отослала Нестора в его комнату, чтобы он не видел отчаяния девочки, но знала, что он слышит ее рыдания через стену между нашими спальнями. В конце концов она довела себя до изнеможения. Когда я взяла ее на руки и положила на кровать, она затихла там со стеклянными от утомления глазами и только шептала «Bubo, Bubo, Bubo», пока я тоже не заплакала.

Чего бы ни требовали правила, в ту ночь я оставила девочку у себя, и, когда утром проснулась, ее маленькая ручка стискивала мою рубашку. Она не хотела меня отпускать. Раз ее Bubo рядом не было, я стала ее Bubo. В классной комнате она сидела у меня на коленях, крепко вцепившись мне в рубашку, а мы с Нестором пытались выведать ее имя.

Когда он присел перед ней и сказал:

– Я Нестор. А как тебя зовут? – она лишь внимательно на него смотрела. Мы еще несколько раз повторили наши имена, показывая: Нестор, Беатрис, Нестор, Беатрис, – но, когда указывали на нее, она молчала.

После обеда, от которого она отказалась, Нестор перечислял нам американские штаты и их столицы. Когда он дошел до Миннесоты, она отпустила меня и указала сначала на него, потом на меня, потом на себя.

– Миннесота? – спросила я.

Нестор проговорил по слогам:

– Мин-не-со-та. Сент-Пол, Миннесота.

– Мину, – произнесла девочка.

– Мину? – уточнила я, указывая на нас всех по очереди: – Нестор. Беатрис. Мину?

– Мину.

Было это ее имя или нет, мы звали ее так, и она откликалась. В тот же день я начала учить ее английскому. Тем же словам, с которых начала бы с любым маленьким ребенком: молоко, ванна, горшочек, кровать, спать.

Назавтра Исабель отправила нам завтрак и обед рано утром, потом села в серый седан и уехала. Мы остались в доме одни, надежно запертые на втором этаже.

Разбудив Нестора, я посадила Мину в ванну в ее желто-синей ванной комнате с велосипедами на обоях, чтобы искупать как полагается и помыть ей волосы. Я жалела, что у меня нет для нее резиновых уточек или других игрушек, но пришлось удовольствоваться сочинением незамысловатой песенки с ее именем: «А ну, искупаем мы Мину. А ну, водичкой мы польем Мину. А ну, помоем ножки мы Мину. А ну, помоем ручки мы Мину. А ну, помоем пальчики Мину». И далее в таком духе. Другие слова были ей непонятны, но она повторяла свое имя каждый раз, когда я его пела.

Выпрямившись, чтобы взять полотенце, я бросила взгляд на окошко над изножьем ванны. Как и на окне в моей ванной, как и на всех окнах второго этажа, на нем были решетки. Но, в отличие от остальных окон, на этом были заметны головки шурупов. Повсюду в других помещениях они были утоплены в рамы или спилены, но здесь явно виднелись плоские шляпки шурупов, с помощью которых решетка была прикручена к оконной раме. Всего восемь штук, все с тонким слоем краски. Они более новые? Или их просто забыли закрасить?

Мозг немедленно начал оценивать возможность побега. Можно ли использовать край ложки как инструмент? Столовые приборы у меня были только в течение дня. Получится ли открутить шурупы и снять решетку днем, а сбежать ночью? Что делать с Нестором и Мину? Мне придется пуститься в бега одной и привести помощь. По словам Исабель, вокруг ничего нет, кроме леса, и мы больше чем в ста километрах от цивилизации, но я молодая и здоровая. Физически я была в хорошей форме и могла идти пешком, вероятно, довольно долго.

До возвращения Исабель я не успела продумать все возможности, а она, вернувшись, прислала нам полную корзину новой, но без этикеток одежды для Мину. Разбирая ее для стирки, я поддалась искушению прочитать что-то в выборе Исабель. Пижамы с единорогами. Розовая кофта с перламутровыми пуговицами. Как она выбирала покупки – недолго думая, просто хватая одежду нужного размера? Или размышляла над каждой вещью, прикидывая, как маленькая девочка будет в ней выглядеть?

Одежда, которую она приобрела для Нестора несколько месяцев назад, выглядела довольно расхожей, на любого мальчика, а не лично на него. Вещи, которые она покупала для меня, были такими же, какие она надела бы сама, носи она такой размер.

Одежда для Мину казалась подобранной специально для малышки.

– Они сказали вам, как зовут девочку? – спросила я, не желая делиться с ней тем, что мы с Нестором выяснили.

– Нет. И спрашивать бессмысленно.

– То есть Они время от времени подкидывают вам ребенка и ничего не говорят? – поднажала я, любопытствуя, смогу ли заставить ее выплеснуть раздражение.

– Не знаю. Я здесь ровно на три недели дольше тебя.

– Вы раньше этим не занимались?

– Этим? Нет.

– А как тогда вы начали на Них работать? – Я попыталась произнести это как ни в чем не бывало, словно интересовалась карьерными перспективами.

– Зря стараешься.

– Но вы…

– Хватит вопросов, – отрезала Исабель. – Чем больше знаешь, тем меньше вероятность, что рано или поздно ты вернешься домой.

– Думаете, есть шанс, что меня отпустят?

– Может быть.

Я хотела спросить, почему не уезжает она сама. Интересно, как она ответит: так же, как Эйден, или снова ткнет в меня электрошокером. Или напомнит, что мне некуда возвращаться. Где мой дом? Ищет ли меня кто-нибудь? Новости до меня не доходили, так что мне неоткуда было узнать, заметил ли кто-нибудь мое исчезновение.

Зря я задумалась об этом, потому что мне захотелось плакать.

Однако, купая перед сном Мину, я осмотрела шурупы, которыми была привинчена к окну решетка. Мне нужны были подходящие инструменты и счастливый случай.