В ту зиму я балансировала на грани депрессии. Каждое утро просыпалась с мыслью о том, что нахожусь в этом доме больше года. Скучает ли кто-нибудь по мне? Интересно ли кому-нибудь, куда я пропала? Ищут ли меня? Нестор, по крайней мере, знал, что родители его любят. Я же была одна. Мне казалось, я уже справилась с тоской, но я ошибалась.

Я не солгала Нестору, сравнив его похищение со своим удочерением, потому что тогда это ощущалось именно как похищение. Чужие люди приходили и уводили меня, плачущую, из больничной палаты матери. Отвозили меня в дом, где воняло лизолом и где я делила комнату с тремя незнакомыми девочками, тоже удочеренными. Мое имущество, уже тогда умещавшееся в пластиковой коробке и мешке для мусора, так и осталось в приюте.

В ванной приемного дома лежал коричневый коврик, на синих стенах висели панно с вышитыми крестиком цитатами из Библии. Две двухъярусные койки и два комода. Каждая девочка имела спальное место и три выдвижных ящика. Нам разрешалось брать в кровать по одной плюшевой игрушке.

Гарберы не были плохими людьми. Они нас не обижали, как случалось, по словам моих новообретенных сестер, в других приемных семьях, но они и не стали нам близкими людьми. У них были двое своих отпрысков и комната, полная сменяющих друг друга разбитых сердец. Дети, чьи родители умерли, как вскоре умерла моя мама. Дети, чьи родители нарушили закон. Дети, чьи родители их бросили, как поступил мой отец, хотя тогда я так не думала. Он просто развелся с матерью, переехал в Калифорнию и женился снова. Мне никогда не приходило в голову, что он за мной приедет, и на самом деле это было на пользу, поскольку он и не приехал.

Гарберы нас кормили, водили в школу и заботились о том, чтобы мы были относительно ухоженными и сносно одетыми. «Будь доволен тем, что имеешь, и не капризничай» – таков был девиз миссис Гарбер. Если тебе не нравились запеченные сырные буррито, до следующего приема пищи ничего другого есть не давали.

Если приемный ребенок плохо себя вел, его отправляли куда-то в другое место. Те, кто вел себя хорошо и выполнял свои обязанности, могли остаться. «Научись ладить с людьми, чтобы наладилась жизнь», – повторяла миссис Гарбер. Среди прочих у них жила девочка, чья судьба сложилась хуже, чем у нас всех. Поскольку она постоянно пряталась в нашей комнате и много плакала, я выполняла за нее все обязанности, чтобы ей не влетело. Когда меня за этим поймали, ее отослали в другую семью, а мне прочитали лекцию. Приемным детям не позволялось тосковать. Если ты не выпрыгивала из кровати и не принималась немедленно трудиться, Гарберы считали, что ты ленишься. Если ты вдруг расстраивалась или злилась, к тебе относились неласково.

Обычно в доме жили четыре приемные девочки, пустая кровать вскоре легко занималась очередной сироткой. Девочки сменяли друг друга так часто, что к тому времени, когда я ушла от Гарберов, я пробыла там дольше всех. Характеристика, которую дала приемная мать, гласила: «Милая девочка. Тихая». Прочитав эту рекомендацию, я впервые почувствовала себя невидимкой. По выходным, когда не надо было идти в школу, я иногда за весь день не говорила ни слова. Я была призраком, который мыл посуду, выносил мусор и читал библиотечные книги.

Я прожила у Гарберов год и три месяца, а потом однажды мой куратор из службы опеки привела в дом странную женщину, которая забрала меня. Это была не очередная приемная мать, а моя новая мачеха Синтия.

– Ее отец очень занят на работе, а мне не понравилось, что девочке придется лететь в самолете одной, – объяснила она. По пути в Сан-Диего она сказала мне то же самое: что приехала, потому что у отца много работы. Она уже тогда обманывала себя в отношении того, что за человек мой отец. Потребовалось семь лет и диагностированный рак, чтобы она перестала питать иллюзии на его счет.

Короче говоря, я знала, как чувствует себя ребенок, которого отрывают от матери, но не была готова к тому, чтобы заменить своему воспитаннику родителей. Скажешь или сделаешь что-то не так – и невольно заставишь Нестора страдать еще больше. Бывали дни, когда мне хотелось лежать в кровати и плакать, но я не могла этого себе позволить из-за ребенка. Он не был мне сыном, но я несла за него ответственность и обязана была каждое утро вставать и ради него делать довольное лицо.

Если бы дело касалось только меня, вероятно, я бы не нацеливалась сбежать. «Милая девочка. Тихая». У Гарберов я подчинялась правилам, и то же самое я делала тут, в доме посреди леса. Однако теперь я была не одна и начала волноваться, что Нестор никогда не вернется домой, что Они будут вечно удерживать мальчика, чтобы манипулировать его отцом. Тогда я начала ломать голову, как нам покинуть это место. Первой мне на ум пришла мысль найти заболевание, которое нельзя вылечить в доме. Одной женщине в Германии удалось сбежать из подземелья, где держал ее отец, потому что один из ее детей заболел.

Загвоздка была в том, что нужно было найти такую хворь, которую можно убедительно симулировать. Пока Нестор корпел над картой мира, запоминая страны и столицы, я штудировала изданный в шестидесятых годах справочник по оказанию первой помощи, пытаясь подобрать что-нибудь подходящее: аппендицит, кисту яичников, ангину. Чем дальше я читала, тем больше сомневалась, что смогу убедить Исабель. Она была слишком подозрительной, чтобы верить мне на слово в чем бы то ни было.

И вот однажды утром в октябре Нестор проснулся с опухшей левой щекой, и, заглянув ему в рот, на одном из зубов я увидела темную полость. Когда я сказала об этом Исабель, она прислала обезболивающие и антибиотики. Лекарства вроде бы помогли, но, как только курс препаратов закончился, щека снова опухла.

Затем отек увеличился, и у Нестора поднялась температура.

Я попросила Исабель посмотреть на его зуб, но она отказалась. Она стояла в дверях комнаты мальчика и наблюдала за нами с подозрением, словно мы каким-то образом симулировали флюс и лихорадку. Руку она не вынимала из кармана, как будто ждала, что мы вот-вот набросимся на нее.

– Наверно, надо вырвать зуб, – сказала она.

– Вы умеете рвать зубы?

Исабель не ответила. Раз она решила удалить зуб, это предстояло сделать мне.

– Его нужно отвести к стоматологу.

– Посмотрим, – протянула Исабель и отправилась к двери на лестницу.

С ужином она прислала еще обезболивающие, которые не возымели действия, разве только позволили Нестору заснуть.

Вернув тарелки с нетронутой мальчиком едой, я присовокупила записку: «Флюс увеличился, дыхание гнилостное. Если ничего не сделать, инфекция может распространиться в мозг, и ребенок умрет. Если не верите, погуглите случай Диамонте Драйвера»[19].

Хоть я и надеялась получить таким образом шанс связаться с внешним миром, меня всерьез волновало, что, подобно Диамонте, Нестор может умереть от абсцесса. Я даже не возражала, чтобы Исабель наказала меня, пусть только предпримет что-нибудь для спасения ребенка.

В тот вечер ответ не пришел, но на следующее утро я проснулась от гула вертолета. Это разъяснило некоторые вопросы, которые у меня были, но породило новые. Не таким ли образом меня доставили сюда? На кого зарегистрирован вертолет? В отличие от машины, вертолету требуется лицензированный пилот, а не два примитивных мордоворота. Пилот тоже работает на Них?

Человек, вышедший из кабины, не походил на мордоворота, и под курткой у него был медицинский костюм. Эйден помог Лазло выгрузить два больших медицинских чемодана и занес их в дом. Я оделась, приготовившись, когда Исабель позовет, отвести Нестора на первый этаж. Написала маленькую записку, хотя спрятать ее было трудно. Поскольку карманов в одежде не было, я зажала листок между указательным и средним пальцами, стараясь не выронить. Я сделала послание как можно короче, но сложила в форме лебедя, чтобы оно не выглядело как ненужный клочок бумаги. Как передать записку врачу, я не знала.

В гостиной стоматолог разложил инструменты вокруг большого кресла, опертого в наклоненном виде о козлы для пилки дров. Нестор, накачанный обезболивающим, откинулся назад, глаза у него быстро бегали, пока врач работал с нарывом во рту.

– Я назначу фторсодержащие препараты, но ему следует лучше чистить зубы и пользоваться зубной нитью, – сказал мне доктор, поставив еще две небольшие пломбы и сделав чистку полости рта.

– Хорошо. – Видимо, я плохо следила за гигиеной Нестора. У меня не было опыта работы няней.

После того как он закончил и я помогла мальчику добраться до дивана, врач спросил меня:

– А давно вы сами посещали стоматолога?

– Несколько лет назад.

Я не проверяла зубы с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать и отец вычеркнул меня из своей страховки. Стартап, над которым я работала, не предоставлял соцпакета.

– Садитесь. – Врач похлопал по креслу.

Я взглянула на Исабель, ожидая ее возражений, но она кивнула.

Я так волновалась, как передать доктору записку, и вот он усаживает меня перед собой и моя рука находится в нескольких сантиметрах от кармана медицинского костюма. Когда врач наклонился ко мне, чтобы заглянуть в рот, оставалось только вытолкнуть записку большим пальцем, сунув его между указательным и средним, и опустить листок в карман доктора. Пока он чистил мне зубы, мой маленький лебедь пустился в полет прямо под носом у Исабель. Из-за прилива адреналина я даже не чувствовала манипуляций стоматолога.

– Вам я тоже назначу фторсодержащие препараты, но нужно лучше работать нитью. – После этого врач покопался в своем сундучке и вынул полиэтиленовый пакетик с зубными щетками, пастой и флоссами. – Есть кто-нибудь еще?

– Эйден, – ответила Исабель.

Садовник, видимо, топтался в коридоре вместе с мордоворотами, потому что, как только прозвучало его имя, ступил в гостиную. Тогда Исабель повернулась ко мне:

– Наверх.

Когда Эйден проходил мимо меня, чтобы занять мое место в кресле, мне показалось, что он собирается заговорить со мной. Но он только едва слышно произнес мое имя. На мгновение наши глаза встретились, и я вспыхнула, еще даже не понимая почему. Оказавшись вблизи, его грустные глаза взглянули на меня с затаенной нежностью, и он не отводил взгляда достаточно долго, чтобы создать интимность в этот случайный момент, в присутствии Нестора, врача и Исабель. Моя тюремщица нарочито кашлянула, и Эйден покосился на нее. Потом мы разошлись в разные стороны, и я попыталась вести себя как ни в чем не бывало.

С пакетом туалетных принадлежностей в руке я отвела Нестора наверх и уложила в постель. Потом вернулась в свою комнату и предалась надежде. Слушая, как взлетает вертолет, я представляла, как в ближайшее время здесь приземлятся полицейские. Воображала, как меня спасут, и всё благодаря записке, переданной стоматологу во время визита. Так я мечтала, пока садилось солнце.

Вскоре после этого Исабель позвала меня вниз. Ковровая дорожка в фойе была скатана. На длинном плиточном полу стояло ведро со шваброй, лежали тряпка и зубная щетка, еще в пластиковой пленке от стоматолога.

Исабель сунула руку в карман – не в тот, где лежал электрошокер, а в другой. Когда она раскрыла ладонь, в ней оказался мой маленький лебедь. Я оцепенело наблюдала, как большим и указательным пальцами она разворачивает его и записка с моей просьбой о помощи медленно падает на пол.

– Думала, ты очень умная, да? Он даже не стал читать ее, потому что ему заплатили достаточно, чтобы он этого не делал. Никто из тех, кто приезжает сюда, тебе не поможет. Все, кто появляются здесь, работают на Них. Теперь ты понимаешь?

– Да. – Теперь я действительно все поняла, и это меня убило.

– Раздевайся.

Голова у меня была опущена, но, услышав это, я удивленно вскинула ее.

– Что смотришь? Снимай одежду.

Меня затрясло. Я не могла сдержать дрожь. Исабель вынула из другого кармана электрошокер.

– У тебя есть выбор: сделать, что я говорю, или получить удар током и все равно сделать, что я говорю.

Исабель не шутила. Пока я раздевалась, она вынула пачку сигарет и закурила. Хотя дрожь не унималась, я даже не пыталась прикрыться, когда осталась голой. Исабель оглядела меня, оценивая с неизвестной мне целью, потом указала на ведро.

– Теперь скреби пол.

И я стала скрести. Нагая, стоя на четвереньках, я надраивала пол зубной щеткой от передней двери до задней, а Исабель тем временем сидела на стуле и курила. Когда одна сигарета догорала, она бросала ее на пол, и я собирала тряпкой пепел, пока она зажигала другую. Моего маленького лебедя постигла та же судьба: он был сожжен дотла, и пепел утонул в ведре с грязной водой. К тому времени, как я добралась до задней двери, колени у меня покрылись синяками, кончики пальцев сморщились и меня трясло от холода. Тогда Исабель развернула меня и велела повторить процесс в обратном направлении. Как только она решала, что пришло время, я должна была нести ведро в кухню и менять воду. Потом она заставляла меня начать сначала.

В танцах мне нравилось, что одно и то же движение повторяется снова и снова и скоро мышцы выполняют его автоматически. Это утомительно и порой болезненно, но в конце тренировок получается нечто мощное и красивое. Нечто многозначительное. Чистя пол таким образом, тоже повторяешь одни и те же движения, пока все тело не начинает ныть, но ничего не создаешь. В этом нет никакой красоты, и через несколько часов колени деревенеют, руки опухают, спину ломит, плечи горят, а если ты плачешь, кто-нибудь вынимает электрошокер и, как раньше делал твой отец, грозит: «Хватит ныть, или я устрою так, что заплачешь по-настоящему».

Не знаю, сколько времени прошло. Достаточно много, и я уже давно надеялась, что Исабель вот-вот наскучит пытка, но ей никак не надоедало. Она продолжала курить и наблюдать, как я ползаю на карачках, пока я снова не добралась до входной двери. Там я остановилась в ожидании приказаний. Она наклонилась надо мной – так близко она еще не подходила ко мне, сигарета изящно качалась у нее между пальцев. Я затаила дыхание, собираясь с силами перед тем, что последует дальше. Через мгновение Исабель бросила сигарету в ведро.

– Даже не помышляй снова выкинуть что-либо подобное. Твоя жизнь для Них не стоит и гроша, так что не вздумай навлекать на Них проблемы. – Я ожидала, что она спросит, поняла ли я, но она не спросила. – Теперь тащи свою задницу наверх.

На дрожащих ногах я поковыляла к подножию лестницы, где была свалена одежда. Когда Исабель снова подошла ко мне, я была почти одета.

В темноте своей комнаты я рухнула на ковер и заплакала, как в тот день, когда меня похитили и в первый раз ударили током. То, что меня поймали, что моя записка оказалась смятой в руке Исабель, нанесло мне сокрушительный удар. Он оставил рану, через которую утекла вся моя надежда. Почти вся моя надежда. Выплакавшись, я открыла ящик тумбочки и достала еловую шишку, которую хранила там.

В конце лета мы попросили разрешения принести в нашу зону еловые шишки.

– Зачем? – спросила Исабель.

– Чтобы они напоминали нам о прогулках, пока мы будем в доме.

– Да вы просто помешаны на этих прогулках. – Она закатила глаза.

– Шишки вкусно пахнут, – сказал Нестор с улыбкой, которую я узнала. Он улыбался так, когда старался быть вежливым с Исабель и мордоворотами. Эта маска скрывала его истинные чувства, а именно страх. Представьте, каково приучиться так лукавить к восьми годам.

Каждому из нас позволили взять по одной-единственной шишке. Нестор хранил свою на подоконнике, где мог видеть ее с кровати. Я прятала шишку в ящике тумбочки, чтобы каждое утро можно было открыть его и глубоко вдохнуть запах свободы.

В ту ночь я держала шишку в руках, прокручивая в голове то, на что могла влиять, в отличие от стоматологов, бумажных лебедей и Исабель. Синяки на коленях расцвели пурпурным цветом, и я вернулась мыслями к поискам возможностей сбежать. Как же это сделать?

Круговая подъездная дорожка перед домом находилась к востоку, а дорога, которая вела к ней, шла с севера. С той стороны прибывали мордовороты на своем джипе. Если удастся сбежать отсюда, нужно будет незаметно двигаться по той дороге.

Но сначала надо найти способ выбраться из дома. Задний двор вовсе не представлял собой надежную крепость, сколько я ни убеждала Исабель, что бежать оттуда невозможно. Правда, мне недоставало проворства, как в те времена, когда я лазила по деревьям, но я ничуть не сомневалась, что сумею залезть на ель и перемахнуть через забор.

Я гадала, приходят ли Нестору в голову такие же мысли, поскольку по молчаливому соглашению ни один из нас никогда даже не пытался вскарабкаться на дерево. Хотя этот маленький секрет мы держали при себе.