Двадцать третьего декабря к четырём часам в «Рассвете» стало темно. Декабрь у нас в этом году шёл тёмный: солнце поднималось к девяти, садилось к четырём, и к пяти на дороге уже горели редкие жёлтые фонари. Снег днём подтаивал; к вечеру схватывался коркой.

С утра я работал в правлении до обеда. Сводки за неделю; договор с молокозаводом на январь подписали через Артура; артель «Рассвет-Плюс» отгрузила первую партию консервированной капусты по школьному заказу — двадцать восемь килограммов. Мелочь по объёму; крупная по факту первой накладной с печатью артели.

К двум я был дома. Валентина пекла. Я съел, не торопясь.

— Паш, за тобой в шесть «Чайка» придёт? — Валентина не отрывалась от теста, но голос был внимательный.

— В шесть. Обкомовская, как в восемьдесят четвёртом.

— И до утра, значит.

— До двух ночи примерно. Ужин у Стрельникова длинным не бывает, но дорога.

— Толик хоть с тобой?

— До Курска — Толик. А по городу уже стрельниковская «Чайка».

На это она ничего не ответила. Но к сегодняшнему вечеру у неё было своё, тихое — я заметил это по тому, как уверенно, не поднимая глаз, она вымешивала тесто.

К пяти я переоделся. Тёмно-синий пиджак, который Валентина в субботу почистила; галстук тонкий, серый; рубашка свежая. Ботинки в прихожей обтёрла Катя — приехала из школы к четырём, увидела ботинки у двери и протёрла без слов. Я её за это не благодарил вслух; она от меня в эти моменты благодарностей не ждала.

К шести у крыльца правления остановилась чёрная «Чайка». Шофёр Стрельникова, Володя, я его знал по восемьдесят четвёртому году. Постарел; седина на висках стала плотнее.

— Павел Васильевич. Доброго вечера. — Володя придержал заднюю дверцу. — Сколько лет Вас не возил, а гостиница всё та же. В «Курск»?

— В «Курск», Володя. Здравствуйте. Дорогу Вы и без меня помните.

— Эту дорогу я и в метель найду.

Я сел сзади, как тогда. «Чайка» пошла.

Дорога из «Рассвета» в Курск в декабре шла медленнее, чем в августе: снег, два километра обкатанного просёлка до асфальта, потом сорок пять минут по областной. Володя «Чайку» вёл аккуратно; в обычной служебной езде у обкомовских шофёров был свой уверенный темп, не быстрый и не медленный. Я сидел сзади у окна, смотрел на тёмное поле слева, на лесок справа, на редкие огоньки сёл по сторонам шоссе. У меня в этой дороге шёл свой счёт, и я его не торопил.

Стрельниковский ужин восемнадцатого декабря восемьдесят четвёртого я помнил по часам. Тогда я ехал в Курск с заранее заготовленной речью по итогам года; Стрельников меня в ресторане встретил коротким: «Дорохов. Цифры», и весь вечер мы перебирали цифры по урожаю восемьдесят четвёртого, по запасам, по сводкам. Тогда у меня в голове Стрельников был — начальник; в восемьдесят пятом он внутри перестал быть начальником; в восемьдесят шестом он у меня стал — собеседник по полю, а к концу восемьдесят шестого, после семинара в сентябре и Москвы в ноябре, — стал партнёр по расстоянию. Сегодняшний ужин у нас был не первый и не последний; он был — поворотный.

К Курску мы подъехали к семи. Городские огни поднялись из-за горизонта спокойной жёлтой линией. «Чайка» прошла по объездной, потом по улице Ленина в центр. К семи пятнадцати остановились у гостиницы.

«Курск» стояла на своём месте у площади: тёмный куб семи этажей, освещённый прожекторами по карнизу. Лобби — то же, что в восемьдесят четвёртом: ковёр темно-красный, большие пальмы в кадках по углам, стойка администратора с латунной табличкой «Регистратура». Я зашёл; гардеробщица приняла пальто; номерок легла в верхний внутренний карман.

В лобби пахло знакомо: старый ковёр, лак с дубовых панелей и слабый запах табака от мужчины, который только что прошёл к лифту. Эти три запаха я узнавал сразу — они стояли в этой гостинице с шестидесятых годов. У стойки регистратуры за стеклом сидела та же дежурная, что в восемьдесят четвёртом: пожилая, в круглых очках, с волосами в седой пучке. На меня она не поднимала глаз — обкомовский гость по приглашению Стрельникова в гостинице «Курск» не оформлялся через её стойку.

В лобби у стойки стоял Дымов. Не в служебном костюме; в более простом, тёмно-сером. С небольшим портфелем под мышкой. Увидел меня; не подошёл сразу. Кивнул через пять метров.

— Алексей Петрович. Вы здесь по совпадению?

— По графику, Павел Васильевич. — Дымов чуть улыбнулся. — У Виктора Петровича в восемь мой доклад по новой статистике, я в семь сорок уже на месте. А что мы с Вами оказались в одном лобби в один вечер — это не совпадение. Это декабрь так устроен.

— Декабрь в этом году тесный.

— Тесный. Стрельников ждёт Вас в ресторане, тот же столик у окна. Я в восемь ухожу на доклад, к одиннадцати вернусь сюда, в лобби. — Он оглядел меня коротко, без нажима. — К разговору готовы?

— Готов, Алексей Петрович.

— Тогда не задерживайтесь. Стрельников не любит, когда стынет солянка.

Я пошёл к ресторану. Ресторан в «Курске» работал в полуподвале, по короткой лестнице вниз. Лестница та же, что и два года назад: десять ступеней, латунные поручни, ковёр посередине. Я спускался не торопясь.

В дверях стоял метрдотель. Не тот, что в восемьдесят четвёртом; другой. Я ему назвал фамилию. Он провёл меня вглубь зала.

В дальнем углу у окна, за столиком на двоих, сидел Стрельников. Один; перед ним стакан минеральной воды в подстаканнике. Подстаканник я узнал: мельхиоровый, с гравировкой шестидесятых годов, тот же. Стрельников сидел на своей прежней стороне, спиной к стене, лицом к залу.

Я подошёл. Он встал.

— Павел Васильевич.

— Валерий Иванович.

— Садитесь.

Сел.

К столику подошёл официант. Я поднял глаза. Тот же. Не тот, кто два года назад работал в восемьдесят четвёртом — этот не уволился. Седеющий, лет пятидесяти пяти, в чёрном пиджаке, с салфеткой через руку. Узнал меня сразу — по углу рта; не подал виду.

— Добрый вечер.

— Добрый вечер.

— Что у Вас сегодня в меню? — спросил Стрельников.

— Сегодня: солянка домашняя, бефстроганов с гречкой, котлета по-киевски, телятина в горшочке. Из закусок: селёдка с луком, грибы маринованные, винегрет. Хлеб: белый и ржаной. Чай или кофе на третье.

— Мне солянку, бефстроганов, чай.

Официант записал. Посмотрел на меня.

— Мне то же.

— Понял.

Он отошёл.

Стрельников развернул салфетку. Положил на колено. Это движение у него было всегда первое; я его помнил с восемьдесят второго.

— Павел Васильевич.

— Валерий Иванович.

— Два года назад в этом же ресторане мы с Вами сидели восемнадцатого декабря. Тогда я говорил с Вами по фамилии. Сегодня — иначе.

— Замечаю.

— У меня к Вам сегодня вечером один разговор. Не служебный. Точнее служебный, но не от обкома; от меня лично. Я бы хотел его провести спокойно, без спешки.

— Готов.

Официант вернулся с двумя глубокими тарелками солянки на подносе. Поставил аккуратно; не пролил. Хлеб подал на особой тарелочке, в плетёной корзинке. Ушёл.

Стрельников взял ложку. Я тоже. Ели тихо минуту.

— Хорошая солянка.

— Хорошая, — согласился я.

Минуту ещё ели.

Стрельников отложил ложку. Подождал, пока я тоже отложу. Промокнул губы салфеткой.

— Павел Васильевич. В обкоме с октября — перестановка. Семихин ушёл на новую линию; Зимаков сел в районе; в обком пришёл новый зам по сельскому хозяйству. Это Вы знаете.

— Знаю.

— Семихин на новой линии работает по своему плану. У него этот план не партийный; он Вам известен в общих чертах. Дымов Вам говорил.

— В общих чертах.

— Меня в этом плане Семихина устраивает не всё. Я Вам это говорю прямо. Меня в этом плане устраивает результат: чтобы кооперативная волна в области шла не вразброс, а под контролем. Меня в этом плане не устраивает форма: что контроль идёт через прокурорскую линию, а не через нашу.

— Через прокуратуру, а не через обком. Эту разницу я слышу.

Стрельников посмотрел в окно. За окном — снег падал ровно; фонари у площади горели жёлтым; машин было мало.

— В обкоме с октября стоит вопрос: кто будет заведовать отделом сельского хозяйства. Эта позиция была у Семихина до перестановки; сейчас её занимает временно Лысенко Николай Андреевич, на ставке и.о., до января. С января я этот вопрос закрою.

Я слушал. Не перебивал.

— Я бы хотел, чтобы эту позицию занял Вы.

Слова легли на стол ровно. Я их ждал; Дымов меня в субботу предупредил вежливо, не прямо, но всё-таки предупредил. И всё же — услышать вслух в этом ресторане, за этим столиком, после этой солянки — было отдельно.

Я не сразу ответил.

Стрельников ждал. Не давил; ждал.

— Валерий Иванович, — сказал я. — Спасибо за доверие.

— Это не доверие. Это расчёт.

— Тогда спасибо за расчёт. Расчёт я уважаю больше доверия — он надёжнее.

— Дальше.

— Тогда слушаю. С формы и начнём.

Стрельников налил себе минеральной воды из графина. Не выпил сразу; поставил стакан перед собой.

— По форме: завотделом сельского хозяйства обкома. Кабинет на втором этаже; зарплата на сорок процентов выше Вашей нынешней; служебная «Волга» с водителем; квартира в Курске, двухкомнатная, с обстановкой; «Рассвет» оставляете своему — Андрей через два года готов. Технически это закрывается за неделю; в январе Вы переезжаете в Курск.

— Форму я услышал. Кабинет, «Волга», квартира, неделя на сборы.

— По существу: эту позицию я бы хотел отдать человеку, который умеет работать с цифрами и не работает на сторону. У меня в области таких двое. Вы и Дымов. Дымов на этом месте не сядет; ему нужна экономика, а не сельское хозяйство. Вы на этом месте сядете.

Я молчал. Не из растерянности; из расчёта.

В голове у меня в эту минуту шла короткая сборка. Стрельниковский расчёт был выдержанный: переместить меня из «Рассвета» в обком значит снять с района; снять с района значит обнулить мою связь с Корытиным в Москве (московская связь Дороховых уйдёт по тонкой обкомовской линии Стрельникова); снять с района значит отнять у меня собственно поле, в котором мои цифры работали. Завотделом это аппаратчик; аппаратчик не сеет хлеб, аппаратчик распределяет сводки. На бумаге повышение. На деле нейтрализация.

И второе. С января я выдвигался в депутаты областного Совета. По депутатскому статусу я не могу быть в обкоме на самостоятельной позиции; либо депутат с независимым мандатом, либо аппаратчик с партийной вертикалью. Стрельников меня переводом в обком закрыл бы и эту дверь.

Третье. Январский пленум по «новой кадровой политике» Горбачёва будет публичным документом. После пленума такие переводы выглядят как «ответ Семихинской атаке через Стрельниковскую защиту»: меня прячут в обкоме от прокурорской бумаги. Я при таком развороте теряю самостоятельность. Все знают: Дорохов в обкоме это Дорохов под Стрельниковым. Не партнёр; человек на ставке.

И четвёртое: Михаил Сергеевич. Канал в ЦК. Если я в обкоме, мой канал автоматически становится каналом Стрельникова. По любому звонку оттуда отвечать буду я; слышать ответ будет Стрельников через мою спину.

Всё это в голове у меня сложилось за двадцать секунд. Я не торопился.

Поднял глаза. Стрельников ждал.

— Валерий Иванович.

— Да.

— Спасибо за предложение. Я ценю; ценю отдельно — за форму, в которой оно сегодня прозвучало. Сейчас — нет.

Стрельников выдержал паузу. Не больше пяти секунд. Лицо у него не изменилось.

— Почему.

— Потому что я в «Рассвете» работаю восьмой год и в этой работе я на месте. Я Вам в обкоме буду менее полезен, чем здесь. У меня в районе сеть, цифры по которой я знаю не из сводок, а из ям и полей. В обкоме я этих цифр не наработаю; я буду перебирать чужие. Это второе. Третье: у меня в январе выдвижение в депутаты областного Совета; депутатство и обкомовская позиция, как Вы знаете, не сочетаются. Я об этом сегодня говорю Вам прямо.

— О выдвижении я знаю.

— Знаю, что знаете.

Стрельников отпил воды. Поставил стакан.

— Депутатство Вашими руками, не моими.

— Моими и Корытина.

— Значит, и московскими. — Стрельников сказал это без срывов, без укора, просто отмечая, где проходит граница.

Он сделал паузу. Потом — спокойно, без напряжения:

— Павел Васильевич. У меня к Вам по этому отказу больше вопросов нет. Я ждал такого ответа. Не сегодня; в принципе ждал. Я Вам предложение сделал, потому что у меня есть служебная обязанность закрыть позицию с января. Я её закрою через другого человека.

— Это Ваше право, Валерий Иванович. Позицию надо закрыть — закрывайте.

— Лысенко с января становится завотделом на постоянной основе. По цифрам он слабее Вас, по аппарату — сильнее. Для меня это тоже расчёт.

— Лысенко я знаю. По аппарату он Вам подойдёт.

— На том и расчёт.

Подошёл официант. Принёс бефстроганов. Поставил аккуратно; принял пустые тарелки от солянки. Ушёл.

Стрельников взял вилку. Я тоже. Минуту ели.

— Павел Васильевич.

— Да.

— У меня к Вам ещё один вопрос. Не по позиции; по январю.

— Слушаю.

— На январском пленуме ЦК будет публичный доклад Михаила Сергеевича по новой кадровой политике. Документ для нас тяжёлый; для области — поворотный. В этом докладе будут несколько позиций, которые в Курской области будут реализованы в первой волне. Я бы хотел, чтобы Вы как депутат — если выберут — вошли в рабочую группу по этим позициям.

— По каким именно.

— По сельскому хозяйству. По цифрам урожая. По экспериментальной зоне «нечернозёмки».

Я выдержал паузу.

— Это «если», Валерий Иванович. Сперва выборы, потом рабочая группа.

— Сперва выборы, — согласился он. — Я так и говорю: если выберут.

— Если выберут — войду. По экспериментальной зоне у меня свои тезисы есть, готов предоставить.

— Тезисы пригодятся.

— Валерий Иванович. У меня к Вам тоже вопрос.

— Слушаю.

— Семихин по моему «делу» работает. У него к началу января пойдёт первая бумага по своей линии. Я об этом знаю. Дымов знает. Тимофеев знает. Знаете ли Вы.

Стрельников перевёл взгляд за окно. В этот момент по площади медленно прошла «Волга» с зажжёнными фарами; свет прошёл по столу, по его лицу — и ушёл.

— Знаю.

— Значит, знают все четверо. Хорошо, что в этом счёте нет случайных людей.

— Павел Васильевич. На этой бумаге я работать не буду; и блокировать её через обком не буду. Это её путь по своей линии. Я Вам это говорю прямо. Дымов на этой бумаге внутри обкома будет работать по своей служебной линии; он Вам это уже сказал.

— Сказал.

— Я не буду — потому что это бумага не моей юрисдикции. Я могу за неё не отвечать; я могу её не закрыть. По форме обкома я не могу её отменить. По существу — я бы её и не отменял; меня в ней устраивает результат, который Вы знаете.

— Знаю.

— Если эта бумага дойдёт до прокуратуры области — это будет дело областного прокурора. Я этому прокурору тоже не звоню. Это мой принцип.

— Ваш принцип я понял, Валерий Иванович. На него я, признаться, и рассчитывал.

Стрельников отложил вилку. Промокнул губы.

— Дальше Ваш расчёт. У Вас есть депутатская защита; у Вас есть Корытин в Москве; у Вас есть Дымов в обкоме. У меня служебная нейтральность. Это всё, что я могу Вам сказать сегодня по этой теме.

— Спасибо.

— Не за что.

Подошёл официант. Принёс чай в стаканах с подстаканниками. Мой — обычный, мельхиоровый; его — тот самый, который я узнал в восемьдесят четвёртом. Тот же. Я этот подстаканник в восемьдесят четвёртом разглядывал минуту, потому что он на свету у окна давал самостоятельный блик. Сегодня этот блик ушёл — снег за окном дал другое освещение.

Я поднял стакан. Стрельников — тоже.

— За Вашу работу, Павел Васильевич.

— За Вашу, Валерий Иванович.

Чокнулись стаканами; еле слышно. Отпили.

Чай был горячий. Я отпил ещё. Поставил.

Стрельников некоторое время молчал. Смотрел в окно. Потом — медленно, как у него получалось по серьёзным разговорам:

— Я Вас на этой позиции в обкоме не услышу. Принимаю. Я Вас в депутатах услышу. Тоже принимаю.

— Спасибо.

— Не за что. Закончим ужин.

Закончили без слов. Не неприятно; точно. У Стрельникова, я понимал, в эту минуту шёл свой расчёт; он перебирал в голове, кого ставить на отделе сельского хозяйства вместо меня, и что с этим связано по январскому пленуму. Я ему в эту сборку не мешал.

К десяти вечера мы вышли из ресторана. Официант принёс счёт; Стрельников расплатился сам, через подпись на бланке обкомовского представительского фонда. Я этому не возражал; правила обкомовских ужинов в этой гостинице у меня были выучены с восьмидесятого года.

По лестнице наверх Стрельников шёл первым; я на полшага позади. В лобби он остановился.

— Павел Васильевич.

— Валерий Иванович.

— Я ждал такого ответа. Доброй ночи.

— Доброй ночи.

Он пожал мне руку. Рукопожатие у него было то же, что и в восемьдесят четвёртом: крепкое, без сжима, не «начальственное»; человек, который пожимает не за работу, а за положение.

Володя у выхода ждал «Чайку». Стрельников пошёл к ней; я остался в лобби.

Дымов сидел в дальнем кресле у пальмы, в том же костюме, что и в семь сорок. С портфелем у ноги. У него на коленях лежала газета «Курская правда» за двадцать третье; он её не читал, держал в руке для виду.

Я подошёл. Сел напротив.

— Алексей Петрович. Услышали, чем кончилось?

— Услышал, Павел Васильевич. Не всё — лобби не ресторан, — но главное по Вашему лицу прочёл. Отказались.

— Отказался. По форме — вежливо.

— Это правильно. — Дымов положил газету на колено. — Готовьтесь к следующему.

— К следующему — это к Семихину.

— К Семихину. Бумага у него по графику — около пятого января. Я увижу её внутри обкома через сутки после появления и сразу дам Вам знать.

— Буду ждать Вашего звонка.

— Стрельников сегодня не стал блокировать Вам депутатство. Вот это и есть Ваш главный сегодняшний итог, Павел Васильевич. Остальное — следствия.

— Я это понял ещё за столом.

— И ещё. — Дымов посмотрел на меня. — В январе на пленуме у Виктора Петровича в Москве будет четыре дня; с двадцать седьмого по тридцатое. В эти четыре дня Вы в Курске не звоните в обком; звоните только в Москву, Корытину. Понимаете, почему.

— Понимаю.

— Хорошо. Я к одиннадцати уйду. Завтра у меня в восемь сводка.

— До свидания.

— До свидания.

Он встал, забрал портфель. Газету сложил, оставил на кресле. Я остался один в лобби.

В лобби стояла тишина. Гардеробщица за стойкой считала номерки; за стеклом главного входа было видно «Чайку» Стрельникова, которая отъезжала. За «Чайкой» — поехали остатки городского трафика, редкие в этот час.

Я попросил у гардеробщицы своё пальто. Она подала; не торопясь, по-обкомовски аккуратно. Я надел; пуговицы застегнул не все, только две верхние; пошёл к выходу. У главного входа вахтёр поклонился мне коротко, я ему ответил кивком. Это был тот же вахтёр, что встречал меня здесь в восемьдесят четвёртом; за два года он, как и я, прибавил в плечах.

Вышел на улицу.

На улице снег шёл ровно. Снежинки падали крупные, не торопясь; на брусчатке у входа в гостиницу лежал свежий сантиметр. Площадь у «Курска» была пуста: две машины такси у бордюра, один милиционер на дальнем углу, фонари жёлтые, ровные. Часы на здании напротив показывали десять сорок.

Толик ждал меня у входа в УАЗике; курил. Увидел меня; затоптал сигарету.

— Павел Васильевич. — Толик затоптал сигарету. — Долго они Вас держали.

— Долго, Толик. Поехали домой, в «Рассвет».

— Домой так домой. — Он распахнул дверцу. — Кемарьте дорогой, я разбужу у крыльца.

Сел сзади. Толик завёл; машина пошла.

Сорок минут до «Рассвета» я молчал. Толик за весь мой председательский срок привык: после серьёзных встреч в Курске я в машине не разговариваю. Он этого правила не нарушал.

В эту дорогу у меня прокручивалось своё. Стрельников отступил, но не от «дела» Семихина; от позиции, которую он мне предлагал. Стрельников меня не закрыл; он обнаружил во мне самостоятельную фигуру. С этого вечера он со мной говорит как с равным по полю; не как с подчинённым; не как с инструментом. Что-то новое.

И второе. У Стрельникова была собственная позиция по январю: дать мне Курскую область как поле; не отдать меня Москве; держать на расстоянии. «Стрельников передал Вас. Не Москве. Себе самому — на расстояние. Это другое» — Дымовская формула, которую он мне в январе скажет. Сегодня вечером я её услышал в ином звучании, в живом. Стрельников меня сегодня в обком не взял, потому что я ему в обкоме был бы нужнее. Не взял, потому что я ему в «Рассвете» нужнее. В этом расчёте была у него своя логика.

К полуночи мы были в «Рассвете». На крыльце дома горел свет, Валентина оставила. Я расплатился с Толиком короткой кивкой, поднялся.

Валентина ждала. На кухне.

— Паш. Чаю налить? — Валентина уже держала чайник.

— Налей. Горячего.

Налила, поставила, села напротив. Ждала, пока я отопью.

— Ну. Предложение было?

— Было. Завотделом сельского хозяйства обкома. Кабинет, «Волга», квартира в Курске.

— И ты отказался. — Это был не вопрос: она прочла ответ раньше, чем я открыл рот.

— Отказался. По форме — вежливо, без ссоры.

Валентина ничего не сказала. Но что-то у неё в эту минуту внутри улеглось — я не уточнял что, я услышал это по тому, как она выдохнула.

— А чем кончился вечер?

— Доброй ночью. Стрельников сказал: «Я ждал такого ответа». Дымов в лобби сказал: «Готовьтесь к следующему».

— Следующее — это Семихин?

— Семихин. Бумага у него пойдёт около пятого января.

— Пятое января, — повторила она тихо, будто записывая дату туда, где у неё уже лежали другие мои даты.

Сидели, пили чай. Я ел кусок пирога с яблоками; Валентина не ела, держала чашку в руках. На кухне горела одна лампа над столом, остальные я не включал. Часы на стене над холодильником тикали размеренно; я их слышал так же без отклонения, как тиканье у Сухорукова в гостиной двадцатого декабря.

— Паш. Артур-то в понедельник вернулся?

— Вернулся. Второй экземпляр устава теперь у Корытина в министерском реестре. Параллельная регистрация прошла.

— Значит, у тебя на январь две страховки. Депутатство и Москва.

— Две. И обе настоящие.

— Тогда я спокойнее засну. — Она поднялась убрать чашки.

К часу ночи я лёг.

Перед сном у меня уверенно стояли три сегодняшние короткие фразы. Стрельниковская: «Я ждал такого ответа». Дымовская: «Готовьтесь к следующему». И сухоруковская, из второго декабря: «На Семихина смотри внимательно». Они шли в одной линии.

Я закрыл глаза. Уснул не сразу.

На улице, у двора Артура, кто-то ещё ходил — судя по шагам, сам Артур, второй раз за вечер. Он по приезде из Москвы в понедельник привёз второй экземпляр устава с параллельной регистрацией; этот экземпляр теперь лежал у Корытина в Москве в министерском реестре. Завтрашний день у Артура с Бэлой начнётся со сверки декабрьских отгрузок — у Бэлы за два дня в Москве к ним накопилось пять новых поручений. Об этом я ещё думал, засыпая. Потом перестал думать.

В самом краю засыпания у меня ещё прошла одна короткая мысль. О Сухорукове. Сухоруков второго декабря в гостиной у себя дома пригнул голову над чаем и сказал ровно: «Я этой осенью её посадил. Антоновка. Дойдёт до плодов через пять лет; я её ещё застану». Сегодня двадцать третье; от второго декабря прошло двадцать один день. Сухоруков на этой неделе был у нас в правлении один раз, в среду, ненадолго; заходил к Зинаиде по бумаге, со мной не пересекался. Я ему через Зинаиду передал поклон.

К двум ночи в «Рассвете» стояла тишина.

Двадцать третье декабря закрылось.