К десятому декабря в «Рассвете» уже неделю стояла зима по-настоящему. Снег лёг точь-в-точь, без оттепелей; держалось минус восемь, минус двенадцать; ветер по утрам слабый, к вечеру усиливался. Двор чистили дважды в день.

«Рассвет-Плюс» работал восемь дней. Артур с понедельника четвёртого числа сидел в малой комнате правления с отдельной табличкой: «Артель „Рассвет-Плюс“. Председатель А. С. Карапетян». Зинаида заказала её в районной мастерской, повесили в четверг. Карапетян утром встал в дверях, посмотрел на табличку, потом на меня; ничего не сказал, только хмыкнул, коротко, и зашёл внутрь. У Артура это означало многое.

Среда десятого декабря началась обычно.

Я приехал в правление в восемь. Зинаида разбирала почту: накладные, две справки из района, письмо из Минсельхоза с резолюцией Корытина и одно из Курского обкома — на имя председателя «Рассвета», без обратного адреса отдела. На конверте стоял штамп: «Отдел контроля».

— Из обкома, Павел Васильевич. Из контроля. — Зинаида подала мне конверт через стол, держа его за уголок, будто он мог запачкать.

— Откройте.

Она вскрыла конверт костяным ножом для бумаг, достала один лист, прочла про себя и положила передо мной.

Лист короткий, на бланке обкома. Подпись: «А. И. Семихин, заведующий отделом контроля».

«Уважаемый Павел Васильевич! В порядке плановой работы отдела контроля Курского обкома КПСС прошу Вас принять меня по вопросу регистрации артели „Рассвет-Плюс“ в удобное Вам время в течение текущей недели. Готов подъехать в правление „Рассвета“ по согласованию. С уважением, А. И. Семихин».

Я прочёл дважды. Зинаида ждала, не садясь.

— Отвечать письмом или звонить?

— Звонить. Письмо на письмо — это неделя туда, неделя обратно, а он хочет на этой неделе. Соедините меня с обкомом, отдел контроля.

Зинаида набрала через коммутатор. Соединение шло долго: на коммутаторе обкома сегодня сидели медленно, я успел дочитать справки из района. Через четыре минуты в трубке отозвалась секретарша Семихина — молодой голос, заученно-вежливый. Алексей Иванович на совещании; я попросил передать, что звонил Дорохов из «Рассвета» по его письму. Семихин перезвонил через двадцать минут.

— Павел Васильевич? — Голос в трубке шёл с лёгкой задышкой, будто Семихин только что одолел лестницу. Он, скорее всего, и одолел: кабинет у него был на третьем этаже обкома, а лифт там работал не каждый день.

— Рад, что застал. Я Вас через коммутатор с утра ищу — связь с районами у нас, сами знаете: то есть, то нет.

— Здравствуйте, Алексей Иванович. Письмо Ваше получил.

— Вот и хорошо, вот и не пропало. — Он коротко, без всякого повода, засмеялся; один раз, негромко. — У меня к Вам вопрос по новой регистрации. По Вашей артели. Хотелось бы подъехать, посмотреть на месте, поговорить по-человечески. Когда Вам удобно меня принять?

— Я на этой неделе открыт. С утра до часа в правлении, после обеда по селу. Выбирайте день, Алексей Иванович.

— А давайте не будем тянуть. Завтра. С утра. В десять — Вам не рано?

— В десять подойдёт.

— Вот и договорились. Я с водителем подъеду; к двенадцати мне надо обратно в обком, так что надолго не задержу. Час, может, полтора — и разойдёмся.

— Жду Вас, Алексей Иванович.

— До завтра, Павел Васильевич. Всего доброго.

В трубке щёлкнуло.

Я положил аппарат, глядя на письмо.

«У меня к Вам вопрос». Семихинская присказка. Я её слышал три раза за восьмой год: в восемьдесят третьем, по орденскому распределению, она не значила ничего; в восемьдесят пятом, по семинару о севооборотах, значила половину; сегодня — значила всё.

Зинаида ничего не спросила. У неё в эту минуту хватило понимания не задавать вопросов; она просто стояла у своего стола и ждала, что я скажу.

— Зинаида Фёдоровна, завтра в десять — гость из обкома. Подготовьте к девяти сорока: кабинет чистый, на столе ничего лишнего, чай в графине, не в стакане — и пусть будет горячий. Печать колхозную уберите в сейф. Печать артели у Артура — пусть оставит у себя.

— Артур Самвелович с Вами в кабинете будет?

— Будет. Поставьте ему стул справа от меня, чуть в стороне. И найдите его сейчас — скажите, нужен.

— Сейчас схожу.

Она вышла. Через четверть часа в кабинет вошёл Артур.

В коричневом свитере, без пиджака (в правлении натоплено), в руке тонкая папка артели. Сел напротив, не дожидаясь приглашения; за двенадцать лет он у меня садился, как у себя.

— По лицу твоему вижу — не порадуешь, — сказал он.

— Завтра в десять приедет Семихин.

Артур не пошевелился. Лицо у него стало точно тем, каким становилось по серьёзному поводу: ровное, без выражения, с расчётом за глазами. Эту маску он за двенадцать лет отработал до двух секунд.

— По регистрации.

— Письмо у меня на столе, прочти.

Артур взял лист, прочёл, не торопясь, дважды, как и я.

— «В порядке плановой работы». — Он положил письмо обратно. — Плановая работа в неделю после регистрации? Дорохов, это не плановая работа. Это атака.

— Это пока разведка. Первая фаза. Он завтра соберёт нашу формулу (устав, удостоверение, копии договоров с молокозаводом и хлебокомбинатом), унесёт к себе на стол, разложит. Атака будет следующей. Недели через две.

Артур слушал, не перебивая. Это у него тоже было: он умел молчать, пока не дослушает.

— Завтра ты сидишь со мной за столом. По нашему уставу председатель артели — ты, и Семихин обязан говорить с тобой. Говорить он будет всё равно со мной, и пусть; спор о форме нам не нужен. От тебя нужно одно: ровное лицо. Что бы он ни спросил, как бы ни засмеялся, ни одного лишнего движения.

— Засмеётся он обязательно, — сказал Артур. — Я Семихина по семинару помню. Смеётся, когда ему неуютно.

— Тем более. Папку держишь у себя, печать — у себя в кабинете, не выноси. Устав у нас в одном экземпляре. Семихин его завтра полистает, но с собой не получит: ни копии, ни выноса. Пусть запросит письменно, тогда подготовим.

— Принято. — Артур поднялся, забрал папку, но у двери задержался. — Дорохов. У меня к тебе тоже разговор. Не сейчас.

— Когда скажешь.

— После Семихина. Когда он уедет.

— Хорошо.

Он вышел.

Зинаида заглянула через минуту:

— Павел Васильевич, опять обком. Тот же коммутатор. Дымов Алексей Петрович.

Я снял трубку.

— Дорохов.

— Павел Васильевич, это Дымов. — Голос у Дымова был, как всегда, точный, на одной ноте, будто он читал по строке.

— Я знаю, что у Вас завтра в десять. По этому поводу и звоню.

— Слушаю Вас, Алексей Петрович.

— Семихин на новой линии с октября. На эту линию по пустякам не приглашают и сами по пустякам не ездят. Когда он напрашивается в район, это значит, что у него по Вам уже сложилось задание. Не от обкома задание. С другой стороны.

— Я понимаю, о какой стороне Вы.

— Понимаете. Деталей я Вам не назову; не имею права, да и не всё знаю. Скажу то, что знаю. До Нового года у Семихина по Вам два хода: завтрашний к Вам и ещё один в районный отдел, через знакомых, тихо. К началу года у него будет первая бумага. В обком она не пойдёт, обкому она не нужна. Пойдёт по его линии.

— По прокурорской.

— По ней. Поэтому это не партийная проверка, Павел Васильевич. Это сбор материала для письма. Первый.

Я подождал секунду.

— Что посоветуете на завтра, Алексей Петрович?

— Принять спокойно. Без сопротивления по регламенту: он на сопротивление и рассчитывает, оно ему в бумагу ляжет красивее всего. Дайте ознакомиться с уставом и удостоверением. Копию — только по письменному запросу, ни в коем случае не сегодня. По формулировкам в уставе отвечайте коротко и точно, не объясняйте лишнего. На подначки не отзывайтесь. И вот ещё что. Один он не приедет.

— С помощником?

— С помощником. Шарапов Михаил Юрьевич, до октября в орготделе, теперь у Семихина. Вот на него смотрите внимательнее, чем на самого Семихина. Семихин будет говорить, а Шарапов — записывать. Что попадёт к Шарапову в тетрадь, то и пойдёт дальше по линии.

— Запомнил. Шарапов.

— Шарапов. — Дымов сделал паузу; я слышал, как он на той стороне чем-то шуршит, бумагой, наверное. — И последнее, Павел Васильевич. На следующей неделе Вас позовут на ужин. От Стрельникова.

— На ужин?

— На ужин. Гостиница «Курск», ресторан. Без жён. За столом будут Виктор Петрович, Стрельников, Тимофеев, я. Зимаков — может быть, может нет, это пока не решено. Семихина не будет. Дата — двадцать третье декабря.

— Принял.

— Я Вам это заранее говорю не для красоты. Стрельников ставит этот ужин без надрыва на тот график, на котором у Семихина — заход к Вам. Так не совпадает само собой. Так совпадает, когда двое в обкоме читают один календарь.

— Понял Вас.

— Тогда до завтра. Спокойного вечера, Павел Васильевич.

— И Вам, Алексей Петрович.

Гудок отбоя. Двадцать третье декабря. Гостиница «Курск», ресторан. Я его знал по восемьдесят четвёртому: восемнадцатого декабря того года Стрельников вызывал меня в Курск, мы сидели втроём за тем же столом у окна. Двадцать третье восемьдесят шестого — перекличка с тем декабрём. Стрельников её устраивает нарочно; и Дымов нарочно показывает мне её заранее.

В голове это легло двумя контурами. Первый: Семихин завтра в десять. Второй: Стрельников двадцать третьего вечером. Между ними тринадцать дней.

Я достал тетрадь, записал:

10 декабря, среда. Письмо Семихина. Завтра в десять — приём. Шарапов: записи. Дымов предупредил. Стрельников: 23 декабря, ужин в «Курске». Без жён.

Закрыл.

К одиннадцати я вышел из правления. У меня в эти дни был свой порядок: если назавтра предстояло тяжёлое, в середину сегодняшнего дня я уходил из кабинета, не по делу, а просто на воздух, и шёл через двор к Лёхе в мастерскую.

Лёха курил у входа, в ватнике, без шапки. Снег ложился ему на плечи и не таял.

— Палваслич. — Он мотнул головой на дверь, не выпуская сигареты. — Зайдёшь? У меня печка с утра топлена, тепло.

— Постою с тобой. Я на воздух вышел.

Лёха посмотрел на меня сбоку, коротко. Он лица читал не хуже Валентины, только вслух об этом не говорил.

— Завтра, стало быть.

— Завтра. Семихин в десять.

Лёха докурил до конца, бросил окурок в снег, придавил валенком.

— У меня под мастерской с пятницы новый компрессор стоит. Финский, два месяца по разнарядке выбивал. Думал завтра к одиннадцати на ходовые испытания ставить. Шум от него хороший, уверенный. Минут на сорок.

— Не надо специально, Лёха.

— А я и не специально. — Угол рта у него подвинулся; улыбаться Лёха не умел, это движение ему её заменяло. — Компрессор я с октября выбивал, не под Семихина. Совпало — и совпало.

— Совпало.

— Артур мне вчера сказал, что завтра будет гость. Так что мы с ребятами тут все знаем. Мастерская в двадцати шагах от твоего окна, Палваслич. Если что — крикни в форточку, услышим.

— Спасибо, Лёха.

— Не за что. Иди в тепло, не студись на ровном месте.

Я постоял ещё минуту и вернулся в правление.

К часу обедал дома. Валентина ставила тарелки и на меня не смотрела прямо; смотрела поверх, краем, как умела, когда хотела что-то прочесть и не спросить.

— Паш. Завтра у тебя что?

— Семихин. Из обкома, из контроля. В десять.

Она поставила передо мной тарелку, села напротив, руки сложила на столе.

— Тот самый, про которого Сухоруков говорил?

— Тот самый.

— И ты его — спокойно.

— Спокойно. По-другому с такими нельзя. Артур со мной будет в кабинете.

— Хорошо, что Артур. — Она договорила тише: — Я по тебе с утра увидела, что не обычная среда. У тебя перед такими днями плечи по-другому стоят.

— Стоят?

— Стоят. Восемь лет смотрю — научилась.

Я доел. Валентина не уговаривала добавки, не суетилась — просто была рядом, и в этом её «рядом» сегодня было больше, чем в любых словах.

К двум я вернулся в правление, и почти сразу зашёл Артур, сам, как и обещал утром.

— Дорохов. Мой разговор. Можно сейчас?

— Садись. Дверь прикрой.

Он прикрыл дверь, сел напротив. Я достал из стола чистый лист, положил между нами, взял авторучку и написал в столбик, не торопясь, чтобы он видел каждую строку:

Семихин — заход 11.12. Сбор бумаги — до 25.12. Письмо по своей линии — около 5.01. Селектор Стрельникова — 20.01. Выборы — 25.01. Пленум — 27.01.

Артур читал лист долго, дольше, чем требовалось, чтобы просто прочесть шесть строк. Потом поднял глаза.

— Тут не про артель. Тут про депутатство.

— Про депутатство. Двадцать пятого января — выборы в местные Советы. По нашей территории идут четыре кандидата, Нина Степановна среди них. Выберут — у нас в районе своя депутатская связка. Не выберут — будем работать иначе.

— А ты сам в этом столбике где?

— По мне областной уровень. Тоже двадцать пятого. Корытин в Москве настоял на моей кандидатуре по областному списку. Дымов и Стрельников знают. Семихин узнает четырнадцатого, на партсобрании, не раньше.

Артур не отвечал с минуту. Потом заговорил медленно, как у него выходило, когда мысль складывалась на ходу:

— Тогда я тебе скажу, что вижу. Депутатство меняет твою защиту целиком. По депутату областного Совета бумага «по линии» уже не идёт сама — нужна санкция прокурора области. Это другой порог. У Семихина после двадцать пятого окно закрывается.

— Не после двадцать пятого. После четырнадцатого — когда о выдвижении объявят на партсобрании, об этом будет известно всем. С четырнадцатого по двадцать пятое у него останется одна попытка. На одну бумагу он успеет. На вторую — нет.

— А первую как пройдём?

— Первую переживём. Дымов будет работать на ней изнутри обкома. Не блокировать в лоб — отводить вбок. У него это получается.

Артур кивнул не торопливо, обдумав. Я свернул лист, убрал в стол. Эту бумагу (на ней вся январская конструкция стояла в одном кадре) я показал именно Артуру, не случайно: он должен был видеть всё поле, не угол.

— Дорохов. — Артур не поднимался. — А если бумага у Семихина пойдёт раньше? Скажем, ко второй неделе января?

— Тогда ты с папкой артели уезжаешь в Москву. На три дня, к Корытину. Везёшь всё — устав, удостоверение, копии. У Корытина в министерстве для нас открыта параллельная регистрация в реестре Минсельхоза РСФСР, по новому положению с пятого декабря. Бумага Семихина в Курске останется бумагой. А в Москве у артели будет вторая опора, и до неё его рука не дотянется.

— Я готов хоть завтра.

— Знаю, что готов. Пока не завтра.

Артур поднялся. И опять задержался у двери: у него сегодня всё важное говорилось от порога.

— Дорохов. Я в этой работе с тобой третий год. До артели я был при тебе консультантом — со стороны, советом. С артелью я председатель. Это другое место, и я его чувствую другим.

— Чувствуешь верно.

— И вот что ещё. Завтра при Семихине я буду молчать. Так ты решил, и так правильно. Но ты пойми: это не я молчу. Это устав молчит моими губами. А сам я — на своём месте, не сбоку от тебя. Сбоку я был раньше.

— Я тебя, Артур Самвелович, давно слышу. И не сбоку — рядом.

Он посмотрел на меня секунду, уже без маски, в открытую, и вышел, ничего больше не сказав.

К шести я был дома. Валентина на кухне с тетрадями шестого «А»; Катя у себя; Мишка с утра уехал в Курск к Иголкину, не звонил — что было нормально.

Я сел в кабинете, включил лампу, Открыл блокнот, не на основной странице, а на полях, мелко:

Артур — партнёр. Не помощник. С 10 декабря.

Закрыл.

К восьми Дымов позвонил второй раз.

— Павел Васильевич, я коротко — уже из дома. Про двадцать третье декабря уточняю официально. Виктор Петрович в приглашении напишет «без жён»; это формулировка для конверта, для протокола. А по сути будет вот что: после ужина Стрельников задержит Вас одного у столика. Минут на десять-пятнадцать. И в эти минуты скажет Вам по январскому пленуму первое слово.

— Первое.

— Первое, Павел Васильевич. Не последнее — первое. Готовьтесь не к ужину. Готовьтесь к этим пятнадцати минутам.

— Принял, Алексей Петрович. Спасибо, что назвали заранее.

— За тем и звоню. Спокойной ночи.

— И Вам.

Связи больше не было. Я посидел с трубкой в руке секунду, потом положил её на рычаг. На столе передо мной лежали тетрадь, авторучка, чашка с остывшим чаем и письмо. Семихинское. Текстом вверх.

Я взял его, перечитал последний раз. «В порядке плановой работы отдела контроля». В советском письме эта формула означала ровно одно: завтра в десять в мой кабинет войдёт человек, у которого моё лицо в папке лежит уже не меньше месяца. С ним будет помощник с тетрадью. Семихин будет вежлив, помощник будет писать, я буду отвечать коротко и точно. Через час они уедут. И ещё через час у Семихина на третьем этаже обкома на столе ляжет первая папка с надписью, которой пока нет, но которая будет: «Дорохов».

Я положил письмо обратно.

Лёг к одиннадцати. Валентина уже спала; я лёг рядом, не разбудив.

В голове у меня в эту ночь поверх двух фраз — семихинской «У меня к Вам вопрос» и сухоруковской «На Семихина смотри внимательно» — стояла одна, общая. Она и была сегодняшним итогом.

Уснул.

Утром одиннадцатого декабря к девяти сорока Зинаида подготовила кабинет, как я просил. Стол чистый. Графин с чаем на приставном столике, под салфеткой, чтобы держал тепло. Печать колхоза в сейфе. Я сидел за столом; Артур — справа, чуть в стороне, с папкой артели на коленях.

К девяти пятидесяти у крыльца остановилась чёрная «Волга». Из неё вышли двое. Первый, Семихин, в чёрном пальто с каракулевым воротником, в шапке-ушанке, без шарфа. Второй — молодой человек лет тридцати, в коричневом пальто, с тонкой кожаной папкой в руке.

Шарапов.

Зинаида встретила их у входа, провела к кабинету. Семихин шёл первым, Шарапов на полшага позади.

— Павел Васильевич! — Семихин протянул руку ещё с порога, широко, тепло. — Вот и свиделись. Дорога-то у Вас не дорога, а испытание характера: я думал, мы в этот Ваш «Рассвет» до обеда не доедем.

— Здравствуйте, Алексей Иванович. Доехали — и хорошо. Раздевайтесь, проходите.

— Знакомьтесь, кстати: Шарапов Михаил Юрьевич, мой помощник. Он у нас человек тихий, но при деле — будет вести запись, Вы на него внимания не обращайте.

— Здравствуйте, — сказал я Шарапову.

— Здравствуйте, — ответил тот точно, без выражения, и больше за всю встречу почти не открыл рта.

Шарапов сел сбоку, у стены, не за главным столом. Раскрыл папку, достал тетрадь, положил на колено. Лицо гладкое, спокойное; глаза за стёклами очков внимательные и сухие.

Семихин сел напротив меня. Артур остался на своём месте справа, не пошевелился.

— Алексей Иванович, представлю и я: Карапетян Артур Самвелович, председатель артели «Рассвет-Плюс».

— А, вот он какой. — Семихин подал Артуру руку через стол, и тяжёлые часы золотистого металла на его правой руке звякнули о столешницу. — Рад, рад познакомиться. Наслышан.

Артур пожал руку коротко, размеренно, и сел обратно.

Семихин поправил часы, провёл рукой по столу, устраиваясь поудобнее. Это движение у него было привычное: он, видимо, делал его в любом чужом кабинете, помечая место как своё.

— Ну-с, Павел Васильевич. У меня к Вам вопрос по новой регистрации.

— Слушаю Вас.

— Артель «Рассвет-Плюс». Зарегистрирована вторым декабря в Сухоруковском райисполкоме, у Виктора Степановича Зимакова. По Закону об индивидуальной трудовой деятельности от девятнадцатого ноября, подзаконные акты на согласовании. Так?

— Так.

— У нас в отделе контроля по линии новой регистрации идёт плановая сводка — Вы понимаете, область, кооперативная волна, всё новое, всё нужно держать в поле зрения. — Семихин говорил гладко, не спеша, будто стелил скатерть. — Я бы хотел ознакомиться с уставом артели и с регистрационным удостоверением. По-хорошему, по-рабочему.

— Артур Самвелович, покажите Алексею Ивановичу устав.

Артур открыл папку, достал устав, подал через стол. Семихин взял, положил перед собой, но раскрывать не стал; сначала поднял глаза на меня:

— Председатель артели, значит, Артур Самвелович.

— Председатель — он.

— А скажите-ка про него. Для сводки.

— Гражданин СССР, сорок один год, прописан в «Рассвете» с восемьдесят второго. Жена Бэла, дочь — обе здесь.

Семихин кивал на каждый ответ и что-то черкал, не на нашем уставе, а на полях своих листков. Шарапов у стены писал в свою тетрадь, не поднимая головы.

— Хорошо. — Семихин наконец раскрыл устав, перелистал титул, дошёл до третьей страницы, провёл по ней пальцем. — Цель деятельности артели.

— Переработка молочной и мясной продукции, овощей и фруктов в межсезонье. Сбыт через районные предприятия общественного питания. Дополнительно — консервирование и копчение.

— Источники сырья?

— Колхоз «Рассвет» — основной. Пять соседних колхозов сети — дополнительный, по договорам. Договоры подписаны в ноябре, копии в сейфе.

— Капитал?

— Уставной — двенадцать тысяч рублей. Внесён из паевых взносов восьми членов артели. Список членов — на четвёртой странице.

Семихин перелистал, нашёл список, прочёл его весь, не пропуская, опять что-то отметил у себя.

— Вот тут любопытно. Председатель «Рассвета» — Вы. Председатель артели — Карапетян. А связь между ними какая?

— По договорам. Артель — самостоятельное юридическое лицо. Помещения арендует у колхоза, по договору, копия в сейфе.

— Аренда возмездная?

— Возмездная. Сумма символическая. Рыночной аренды в советской системе нет — Вы это знаете не хуже меня.

— Знаю, знаю. — И вот тут Семихин засмеялся. Один раз, громко, слишком громко для этой комнаты и для этого разговора. Шарапов на смех не поднял глаз; Артур не пошевелился.

Я подождал, пока смех закончится. Лицо у меня осталось спокойным.

— По этой главе устава у Вас ещё есть вопросы, Алексей Иванович?

— По этой — нет. А вот по следующей. — Он перелистнул на пятую страницу — на главу о распределении прибыли. — Распределение. Сорок процентов — паевым держателям, по взносу. Тридцать — в фонд развития. Двадцать — на социальные нужды членов. Десять — в резерв. Я верно читаю?

— Верно.

— «Социальные нужды членов» — это что у Вас?

— Премии к праздникам, материальная помощь по болезни, обучение детей членов артели в средних специальных заведениях.

— «Обучение детей членов». — Семихин повторил это медленно, будто пробуя на вкус. — Хм. Павел Васильевич, эта формула — из устава потребительской кооперации. А у Вас она стоит в уставе производственной артели. Запрещать я её не запрещаю — но это, скажем мягко, не стандарт.

— Не стандарт. И стоит она там сознательно.

Семихин поднял взгляд поверх устава. Часы снова легли на стол; в этот раз не звякнули: он придержал руку.

— Сознательно. Ну хорошо. — Он закрыл устав. — По этой главе у меня всё. Покажите теперь регистрационное удостоверение.

Артур достал удостоверение, подал. Семихин прочёл, перевернул, прочёл оборот, отметил у себя.

— Удостоверение в порядке. Подпись Зимакова, печать, дата — второе декабря.

— Всё так.

— Алексей Иванович. — Я выдержал короткую паузу. — У Вас есть письменный запрос на копию устава?

Семихин не ответил сразу. Шарапов у стены продолжал писать.

— Письменного запроса при себе сегодня нет. Я подъехал, как и писал, в порядке ознакомления.

— В порядке ознакомления я Вам устав показал — Вы его прочли весь. А копию по сегодняшнему ознакомлению я выдать не могу: устав у нас в одном экземпляре, мы его не размножали. Будет письменный запрос — копию подготовим в течение недели и передадим установленным порядком.

Семихин выждал секунду. Потом — ровно, без раздражения, даже с одобрением в голосе:

— Аккуратно. Хорошо. Запрос я пришлю, копию заберу по запросу. Будут ещё вопросы — приеду ещё.

— Приезжайте.

Он закрыл устав, подал его обратно Артуру. Артур убрал устав в папку.

— Павел Васильевич, у меня на сегодня всё. — Семихин поднялся. — Не буду злоупотреблять Вашим временем, у Вас тут хозяйство.

Шарапов встал на полсекунды позже, закрыл тетрадь, аккуратно вложил её в кожаную папку.

— Я Вас провожу.

— Не нужно, не нужно, мы сами. Дорогу запомнили. — Семихин уже у двери обернулся. — До свидания, Павел Васильевич. Артур Самвелович, и Вам всего доброго.

— До свидания.

Они вышли. Через минуту я услышал, как «Волга» завелась во дворе и пошла.

Мы с Артуром остались в кабинете. Артур не двигался ещё секунды три, глядя на закрытую дверь.

— Это разведка, — сказал он наконец.

— Знаю.

— Дорохов, ты заметил? Шарапов записывал не только мои ответы. Он записывал паузы. Где я задумывался — там он ставил пометку.

— Заметил.

Артур повернулся ко мне. Маски уже не было; на лице у него стояло то, что за восемь лет я видел от силы три раза: собранное, точное понимание противника.

— В январе он напишет бумагу. Я это сегодня по нему увидел: не по словам, по тому, как он держал карандаш.

— Я и сам знаю, Артур.

— Тогда слушай, что я думаю. До января мы должны успеть положить в Москве, у Корытина, параллельный экземпляр — устав и удостоверение. Я отвезу. Не на той неделе. На этой. До двадцать третьего.

— Поезжай в субботу. В понедельник вернёшься.

— Поеду в субботу.

Артур забрал папку, пошёл к двери и снова, по сегодняшней своей привычке, задержался на пороге.

— Дорохов. Я в этой работе теперь не сбоку.

— Я знаю, Артур.

Он вышел.

Я остался один. Сел глубже в кресло. Графин с чаем стоял нетронутый: Семихин от чая отказался жестом, не словом, ещё когда садился. Я налил себе. Чай был тёплый — салфетка держала. Отпил.

В голове осталась картинка: Семихин с уставом в руках, Шарапов у стены с тетрадью, «Волга» за окном, Артур справа от меня. Эта картинка теперь становилась точкой отсчёта на ближайшие три недели.

Я открыл тетрадь:

11 декабря, четверг. Семихин был, час двадцать. Шарапов писал, в том числе паузы. Часы на правой руке. Один громкий смех — на слове «аренда». Копия устава — по письменному запросу. Артур едет в Москву в субботу. Срок — три недели максимум.

Закрыл.

К полудню позвонил Дымов.

— Павел Васильевич, по моим сведениям, Семихин у Вас был и уже уехал. Сколько он у Вас просидел?

— Час двадцать.

— Долго для разведки. — Дымов произнёс это так, будто сверял с какой-то своей таблицей. — Долго — значит, он ехал не вообще посмотреть, а с готовыми вопросами. У него уже есть тезисы. Те самые, по которым он будет писать.

— Тезисы я Вам назову. Распределение прибыли. Формула «обучение детей членов». И, может быть, аренда помещений у колхоза.

— Принял. На аренде он смеялся?

— На аренде. Один раз.

— Узнаю. Он смеётся, когда нашёл, за что зацепиться, и сам этому радуется. А Шарапов?

— Молчал. Писал. Не поднял глаз ни разу.

— Это и есть Шарапов: в их паре он рабочая половина, Семихин говорит — Шарапов делает. — Дымов помолчал. — И ещё про двадцать третье. Виктор Петрович подъедет за Вами сам, к шести вечера, на «Чайке». Дорога, ужин, разговор — часа четыре.

— Принял, Алексей Петрович.

— До завтра.

— До завтра.

В трубке щёлкнуло.

Я положил трубку, раскрыл блокнот на следующей чистой странице, добавил две строки:

Стрельников. 23.12. Шесть вечера, «Чайка». Четыре часа.

Закрыл.

За окном стоял ровный декабрьский день. Двор у правления опустел; «Волга» Семихина уехала час назад.

Январь был впереди. До января двадцать дней. До Стрельникова тринадцать. До отъезда Артура в Москву два.

Эта декабрьская конструкция складывалась сама. Я ей не мешал.