Новый год в «Рассвете» закончился второго января. Тридцать первое декабря праздновали дома, узким кругом: Валентина, Катя, Мишка (приехал из Курска двадцать восьмого), Артур с Бэлой подошли к десяти вечера, посидели до часу. Селёдка под шубой, оливье, утка с яблоками. Я не пил больше двух рюмок; на январе у меня была своя дисциплина. Первого вышли всей улицей к Кузьмичу — у Тамары пироги. Второго в правлении уже выходили на работу.

Третье и четвёртое января — суббота и воскресенье. Я их провёл частично в правлении, частично дома. В правлении разбирал документы, сложенные к Новому году; дома читал то, что не успел в декабре. Валентина была спокойна; Катя ездила в Курск к подруге по литкружку.

Пятого января — понедельник. Партсобрание по выдвижению.

Дата стояла у меня в блокноте с двадцатого декабря. Нина Степановна согласовала её с райкомом ещё до Нового года; в районном комитете партии знали, что на партсобрании в «Рассвете» будет повестка о выдвижении кандидата в депутаты областного Совета. Фамилия в повестке не значилась; повестка стояла — «Выдвижение кандидата», без имени. Так делалось для того уровня собрания.

Утром пятого января в восемь сорок я был в правлении. Зинаида разбирала почту; в ящике лежали два письма из района, одно из Москвы (Корытин, по бумагам артели), две накладные и одна газета. Газета была «Курская правда» за пятое число; на третьей полосе шла короткая заметка о подготовке к выборам в местные Советы. Я её прочитал.

— Зинаида Фёдоровна. Зал к двум успеваем?

— Зал готов с утра, Павел Васильевич. Стулья расставлены, графин с водой на столе, протокольную тетрадь Нина Степановна заберёт после обеда. Президиум на три места — Нина Степановна, Артур Самвелович, Семёныч, как она и распорядилась.

— Значит, оставляем как есть.

— Я и не собиралась переставлять. У такого собрания всё должно стоять ровно ещё до того, как соберутся люди.

К десяти позвонила Нина Степановна сама. Из своего парткомовского кабинета, что в правлении на втором этаже.

— Павел Васильевич. Найдёте пять минут — поднимитесь ко мне. По речи надо свериться, пока ещё утро.

— Поднимусь через пять минут, Нина Степановна.

Поднялся.

Нина у себя в кабинете сидела за маленьким письменным столом; на столе лежал лист бумаги с напечатанным текстом речи, два карандаша (один красный, один простой), деревянные счёты у локтя. Она при моём входе не встала. Жестом: садись.

— По речи у меня готово. Перечитайте.

Я взял лист. Прочёл медленно.

Речь была короткая. Шесть строк. Канцелярит минимальный; партийной риторики не было. Последнее предложение, как мы договорились в декабре: «Голосую — за».

— Речь хорошая. Короткая, без партийных украшений. Так и надо.

— Тогда главный вопрос — про вступительную формулировку. Вы её слышали в декабре, повторю целиком: «Не как представителя партии. Как человека, на котором стоит эта деревня». Под этими словами я готова подписаться. А Вы?

— Под этими словами — готов. Они точные.

— Точные, да. И непривычные. — Нина положила лист, простым карандашом подчеркнула одну строку. — Тридцать пять лет я в каждой своей речи говорила «как представитель партийной организации». Сегодня впервые скажу иначе. И скажу это не оттого, что забыла формулу, а оттого, что выбрала другую. Сознательно.

— Я понимаю, чего Вам это стоит, Нина Степановна.

— Не уверена, что до конца понимаете. — Она глянула на меня поверх очков, без упрёка. — Но это и не нужно. Нужно другое. У меня к Вам последний вопрос, не по протоколу. Вы отдаёте себе отчёт, что после сегодняшнего выдвижения я перестаю быть Вашим парторгом в чисто протокольном смысле?

— Отдаю.

— По форме я остаюсь парторгом. А по существу Вы с сегодняшнего дня — мой кандидат. Это две разные конструкции, и вторая тяжелее.

— Я её беру на себя. И тяжесть в том числе.

— Вот это я и хотела услышать. — Она опустила глаза к листу. — Тогда — к двум.

Я вышел.

В коридоре у дверей парткома меня ждала Зинаида с папкой.

— Павел Васильевич, Корытин звонил, пока Вы были у Нины Степановны. Просил перезвонить — но не срочно, после обеда.

— Тогда наберём его после двух, когда собрание уже закроется.

— Я так и записала: после двух.

К двенадцати я обедал у себя дома. Валентина уже знала о пятом января; знала по календарю, не по разговору. На столе стояли щи, котлеты с гречкой, чай.

— Паш. Собрание в два?

— В два, в большом зале.

— Я приду. Беспартийная, а приду: на выдвижение пускают и сочувствующих, ты знаешь.

— Знаю. Приходи.

Валентина была учительницей шестого «А»; пятого января у неё было два урока с утра, дальше свободно. На партсобрании в «Рассвете» по выдвижению депутатского кандидата собирались члены партийной организации колхоза, двенадцать человек. Валентина в их числе не была; она была беспартийная. Но на партсобрание по выдвижению, по уставу, могли приходить и беспартийные коммунисты-сочувствующие; и обычно приходили: Тамара (Кузьмичёва жена, тоже беспартийная), Бэла, кое-кто ещё. Никто не выгонял.

— А Катя дома была?

— В школе. После уроков обещала сразу в правление зайти.

— Пусть зайдёт. Ей это полезно увидеть.

— Паш. Я тебе одно скажу. Не как жена — как учительница.

— Говори.

— Когда я в декабре в школе говорила с шестым «А» о Великой Отечественной войне, по программе у нас был параграф про оккупацию Курской области; зима сорок второго. Я им рассказывала ту главу, которую ты в три раза прочёл. В классе тогда сидело двадцать восемь детей. Все слушали. Один поднял руку: «Валентина Юрьевна, а почему люди шли в партизаны, если знали, что не выйдут?». Я ему ответила, как могла: потому что когда выбора нет, идут не за победу, а за себя. Сегодня я тебе говорю эту же фразу. Если у тебя выбора нет, иди за себя.

— Я тебя услышал, Валя. И — спасибо. Это сейчас было нужнее, чем ты думаешь.

Валентина у плиты не оборачивалась. Жарила сырники к чаю; запах ванили шёл с кухни в коридор.

— Я тебе это говорю не потому, что у тебя сегодня сложно. Я тебе это говорю потому, что у тебя сегодня твоё. Не Корытина. Не моё. Твоё.

— Знаю, что моё. Сегодня — впервые целиком моё.

К часу я вернулся в правление. Прошёл по двору; снег днём подтаял, потом снова схватился. У крыльца стояла «Волга»: не обкомовская, а районная, чёрная, но с другими номерами. Я не сразу узнал её; на ходу узнал. Зимаков.

В вестибюле Зимаков сидел на стуле у окна, в зимнем пальто, со снятой шапкой на коленях. Поднялся, увидев меня.

— Павел Васильевич.

— Виктор Степанович. Здравствуйте.

— Я к Вам по короткому делу. Не задержу.

— Поднимемся.

Поднялись в кабинет. Зинаида в коридоре посмотрела на нас, не задавая вопросов; пошла за чаем.

Зимаков сел напротив. Не снял пальто; короткий визит, видно по позе.

— Павел Васильевич. У Вас на сегодня в два — партсобрание по выдвижению.

— Так и есть.

— Я подъехал по двум причинам. Первая, по форме. Я как председатель райисполкома по протоколу присутствую на партсобраниях по выдвижению кандидатов в депутаты областного Совета. Не голосую, присутствую. Это мой статутный долг.

— Понимаю. Долг есть долг.

— Вторая: у меня к Вам короткий разговор перед собранием. Не для протокола.

— Слушаю.

Зимаков повернулся ко мне. Лицо у него за этот месяц стало другим: с того второго декабря, когда мы с ним сидели у него в кабинете и я снимал телефонную трубку, прошло пять недель. За эти пять недель Зимаков по «Рассвет-Плюс» вёл себя точь-в-точь: не блокировал, не лез; периодически просил у меня по телефону цифры по отгрузкам. Я давал.

— Павел Васильевич. У меня по линии районного исполкома нейтральная позиция по Вашей кандидатуре. Не за; не против. По уставу районный исполком в выдвижении не участвует. Но Вы должны знать: ко мне поступило письменное обращение из обкома, отдел контроля, за подписью Семихина. Просьба: воздержаться от поддержки Вашей кандидатуры на районном уровне до особого распоряжения.

Я смотрел на него. Не моргнул.

— Письмо из отдела контроля. От Семихина. Я не удивлён, Виктор Степанович.

— Я этого обращения не выполнил по двум причинам. Первая: обращение носит рекомендательный характер, обязательного указания в нём нет. Вторая: у меня служебно не возникало момента, в котором я мог бы Вашу кандидатуру не поддержать; я с ней до сегодняшнего дня не сталкивался публично. На сегодняшнем собрании я буду молчать. Это и есть мой компромисс.

— Молчание на собрании — это Ваша честная позиция. Я её так и принимаю.

— Я Вам это говорю, потому что считаю — между нами должна стоять прозрачность по этому пункту.

— Спасибо, Виктор Степанович.

— Не за что. И ещё одно. — Зимаков подождал секунду. — У Семихина к началу следующей недели будет первая бумага. Я по своей линии вижу: бумага идёт в прокуратуру области, не в обком. Я её не визирую; район её не визирует. Я её увижу через прокурора района, у которого она ляжет на стол.

— Про прокуратуру области я знаю. Спасибо, что подтвердили путь бумаги.

— Если у Вас будут к моменту бумаги вопросы по моей позиции, звоните напрямую.

— Спасибо.

Зимаков встал. Подал руку. Я пожал.

— До встречи в зале, Павел Васильевич. Через два часа.

— До встречи, Виктор Степанович.

Он вышел.

Зинаида внесла чай. Поставила на стол; не задержалась. Поняла, что разговор у нас был серьёзный, и в комнате её сейчас не нужно.

Я остался один. Открыл тетрадь. На сегодняшней странице записал:

5 января, понедельник. Зимаков был. Письмо Семихина в районе — нейтрализовано Зимаковым. Бумага Семихина в прокуратуру области — на следующей неделе.

Закрыл.

К часу сорока пяти я спустился в зал. Зал в правлении был большой: сорок мест в ряд, длинные деревянные скамьи в три ряда, президиумный стол на низком подиуме, портреты Ленина и Горбачёва на стене. Стулья за столом президиума уже стояли; три. Нина Степановна в центре; Артур справа; Семёныч слева. Графин с водой и три стакана на подносе.

К двум зал заполнился. Двенадцать членов партийной организации, шесть человек из беспартийных-сочувствующих: Валентина, Тамара, Бэла, Иголкин-старший (отец Володи; Володя сам в Курске на занятиях), Кузьмич, ещё одна пожилая женщина из доярок. Всего восемнадцать человек, плюс Зимаков с краю у двери (как сказал — молча, в пальто).

Я сел в зале, во втором ряду; не в президиуме. По уставу кандидата на выдвижении в зале сажают; в президиум кандидат не садится до момента голосования.

Нина открыла собрание.

— Товарищи. Партийная организация колхоза «Рассвет» открывает собрание по выдвижению кандидата в депутаты областного Совета народных депутатов от Сухоруковского избирательного округа номер семь. Повестка одна; вопрос один. Слово предоставляется парторгу Козловой Нине Степановне.

Она сделала короткую паузу. Подняла лист.

— Партийная организация колхоза «Рассвет» выдвигает кандидатом в депутаты областного Совета Дорохова Павла Васильевича. — Голос её был размеренный. — Не как представителя партии. Как человека, на котором стоит эта деревня. Голосую — за.

В зале тишина шла секунду.

Потом — Артур, в президиуме, поднял руку. За.

Семёныч — поднял руку. За.

В зале двенадцать рук партийных, плюс Артур и Семёныч в президиуме. Все за.

Нина зачитала формальную часть. «За четырнадцать. Против нет. Воздержавшихся нет. Решение принято единогласно». Записала в протокол.

Я в этот момент в зале сидел без надрыва. Не поднимал руку; кандидата на собственном выдвижении руку не поднимает. Смотрел на портрет Ленина у стены.

— Слово предоставляется кандидату.

Я встал. Подошёл к президиумному столу; не сел. Поднял глаза.

В зале сидели восемнадцать человек, которых я знал по фамилии и по дому. Двенадцать партийных: Артур, Семёныч, Зинаида (она в протоколе писала, не в зале), Лёха Фролов, бригадир Михайлов, доярка Сергеевна, ещё несколько. Шесть беспартийных: Валентина в третьем ряду у окна, рядом с Тамарой; Бэла рядом с ними; Кузьмич чуть в стороне, в той же кепке, что и второго декабря.

— Товарищи.

Я подождал секунду.

— Я в «Рассвете» с семьдесят восьмого года. Сегодня — девятый. По работе у нас за эти годы накопилось столько, что ни у меня, ни у кого из вас в этом зале сегодня нет необходимости говорить о ней долго. Все цифры на местах. Все люди на своих местах.

Пауза.

— Я даю согласие на выдвижение. Принимаю ответственность. Если избирателями округа номер семь буду доверен в качестве депутата — буду работать в областном Совете по тем же правилам, по которым работаю в «Рассвете»: цифры — настоящие, бумаги — за подписью, отказы — открытые. По форме партийной организации — благодарю за доверие. По форме перед избирателями — буду готов к встречам.

— Кратко, — добавил я через секунду. — Спасибо.

Сел.

В зале наступила тишина на две секунды. Потом короткие хлопки, не аплодисменты. Артур, Семёныч, Кузьмич, Валентина. По шесть хлопков. Хлопали без энтузиазма; хлопали ровно. Получилось правильное количество, не больше, не меньше.

Нина закрыла собрание.

— Протокол подпишут товарищи Козлова Нина Степановна, Карапетян Артур Самвелович, Семёнов Пётр Семёнович. Копия — в районный комитет партии в течение трёх дней. Копия в облизбирком — через районный комитет. Собрание закрыто.

Зал начал расходиться. Зимаков у двери надел шапку; не подошёл ко мне; только короткий кивок через зал. Я ответил ему таким же кивком.

К трём зал был пуст. Я остался на минуту; Зинаида забрала графин и стаканы.

— Зинаида Фёдоровна. Соедините с Москвой — Корытин ждёт звонка.

— Уже набираю. Через коммутатор он у нас всегда отвечает быстро.

Поднялись в кабинет. Зинаида набрала через коммутатор; соединение шло быстро, как обычно с Москвой. Через две минуты Корытин был на линии.

— Дорохов.

— Алексей Павлович. Собрание прошло. Выдвинут единогласно — двенадцать партийных и двое в президиуме, ни одного против.

— Поздравляю, Павел Васильевич. Хотя поздравлять, по правде, ещё рано. Письмо Семихина у нас в Минсельхозе тоже видели: копия пришла к нам в пятницу третьего числа, через одного знакомого товарища. Письмо на согласовании в прокуратуре области. Согласуют — две недели. Дальше прокуратура. Дальше снять можно за день. Депутата так просто не снимают. Депутатские выборы — в конце января. У вас три недели. Выдвигайтесь.

— Я уже выдвинут. Сегодня.

— Знаю, что выдвинуты. Я говорю — не останавливайтесь. Впереди районная партконференция и регистрация в облизбиркоме. До регистрации — две недели. Пройдёт регистрация — и Семихинская бумага в прокуратуре будет работать против Вас уже в другом правовом поле. Вот это сейчас для Вас главное.

— Я понял Вас, Алексей Павлович. Регистрация — раньше бумаги.

— Я говорю: только так. Слышите?

Я держал трубку. Не сразу ответил.

— Слышу.

Корытин на той стороне выдержал короткую паузу.

— Хорошо. У меня всё. До связи.

— До связи, Алексей Павлович.

Аппарат отключился со щелчком провода. Положил трубку на рычаг. Посидел секунду, не двигаясь.

«Только так. Слышите?» Это новое для Корытина. Корытин у меня в трубке за свои годы здесь никогда не говорил инструктивно — он всегда говорил рекомендательно, в той интонации, которая оставляла мне поле для решения. Сегодня он говорил как человек, который знает, что у меня поля нет.

Я открыл блокнот. На сегодняшней странице, после записи о Зимакове и Семихинской бумаге, добавил:

5 января, понедельник. Собрание прошло. Выдвинут единогласно. Корытин: «Только так». Слышу.

Закрыл.

К пяти я был дома. Валентина уже пришла; прямо с собрания. Поставила чай. Села напротив.

Я снял пиджак, повесил в прихожей. Шапку с верхнего крючка. Прошёл на кухню. Сел.

На кухне стояло тепло. Печь Валентина растопила к четырём, как обычно по понедельникам зимой. На плите грелся чайник; запах яблочного варенья шёл от блюдца на столе. На подоконнике у меня в кухонном окне стояла та же герань, которую Валентина пересадила в декабре в новый горшок; листья к январю стали тёмно-зелёные, плотные.

— Паш. Ну что — сделал?

— Сделал, Валя. Выдвинут единогласно.

— А дальше у тебя что по числам?

— Регистрация в облизбиркоме до девятнадцатого. Районная партконференция двенадцатого. Встречи с избирателями с пятнадцатого по двадцать пятое. Голосование — двадцать пятого.

— А Семихин?

— Его бумага — на следующей неделе. Корытин сегодня линию подтвердил: «только так».

— Тогда иди этим «только так». Раз другого пути нет — иди и не оглядывайся.

— Иду.

Валентина не ела. Держала чашку в руках. На столе между нами стоял хлеб, тарелка с маслом, банка варенья. Чай в стаканах. Это была картина, которую я по этой кухне знал восемь лет; и которая сегодня вечером в моей памяти сложилась отдельно. Валентина в этот вечер у меня в кухне была не просто женой. Была голосом подтверждения. Этот голос у меня в восемьдесят шестом году звучал у Нины раз в декабре, и теперь у Валентины раз в январе. Они в этом совпадали.

Я доел сырник. Валентина забрала тарелку, поставила в раковину; не мыла сразу — у неё была привычка не мыть посуду, пока со мной за столом серьёзный разговор. Сидела напротив. Чашку держала обеими руками.

— Паш.

— Да.

— Мишка вчера спросил.

— О чём.

— Будут ли его в институте в Курском политехническом цеплять, если у тебя в области пойдёт «дело».

Я подождал секунду.

— Что ты ему ответила?

— Что не будут. Мишка не из тех, кого цепляют: у него своя работа на кафедре, свои цифры. Михалёв за него отвечает как научный руководитель, и никакая бумага против тебя до Михалёва не дойдёт. А до Тополева — тем более: Тополев в политехническом ректор девятый год, у него своя устойчивость.

— Ты ему ответила верно. Так оно и есть.

— А Катя? За Катю я тоже могу быть спокойна?

— За Катю спокойна. Она в школе у тебя, а директору твоей школы я верю. В декабре я был на родительском собрании — у каждого учителя по нашей фамилии лицо ровное, я смотрел. И в селе за наш дом — Антонина с Семёнычем, а Кузьмич сам по себе целая стена. Четыре линии защиты по семье. Прокурорская бумага такую не пробьёт.

— Тогда я спокойна. — А это значило, что она и вправду спокойна: словами Валентина не разбрасывалась.

Валентина допила полчашки, поставила её.

— Тогда я к Тамаре пойду — обещала на пять, доделать у неё пироги. Завтра в школу: бабушка Шура придёт на ветеранское выступление, дети по программе ждут.

— Иди. Я тут управлюсь.

Она встала и у двери в прихожую обернулась.

— Паш. Если Корытин сегодня вечером позвонит ещё раз — передай ему, что я тоже за. Слышишь? Тоже за.

— Передам слово в слово.

К шести я набрал Артура.

— Артур. Выдвинут. Единогласно. Корытин из Москвы линию подтвердил.

— Знаю уже. Зинаида дозвонилась раньше тебя — у неё новости быстрее телефона.

— Завтра в восемь жду тебя в правлении.

— Буду в восемь. — И, помолчав, добавил: — Дорохов.

— Да.

— Ты в это идёшь не один. Я с тобой. С пятого января по двадцать пятое — рядом, каждый день.

— Знаю, Артур. На том и держусь.

В наушнике пошёл сдержанный гудок. Я положил.

К семи я сидел в кабинете один. Лампу включил. На столе передо мной лежало открытое расписание на январь. Я его заранее набросал в декабре; сегодня дополнил.

К расписанию я добавил один свой лист с фамилиями. Не для аппарата, для себя. На листе три колонки.

В первой: кто за меня в области: Дымов, Тимофеев (нейтрально-положительно), Корытин в Москве, Виктор Петрович в Москве, Тополев и Михалёв в Курском политехническом, Сухоруков на пенсии.

Во второй: кто против: Семихин, его помощник Шарапов, прокурор области Чернышёв (по линии бумаги, через Семихина), Лысенко в обкоме на новой ставке.

В третьей: нейтральные: Стрельников, Зимаков, новый зам обкома Лысенко (отдельно, кроме «против» по бумаге, он по сути нейтрален и пассивен), районный комитет партии.

Лист я долго смотрел. Потом свернул, положил в верхний ящик стола, рядом с регистрационным удостоверением «Рассвет-Плюс». Эта моя январская карта пусть лежит рядом с декабрьским документом. Лежат в одном ящике.

Развернул тетрадь. На новой странице, не на сегодняшней, записал:

Январь, расписание. 5.01 — выдвижение (сделано). 12.01 — районная партконференция. 14.01 — регистрация в облизбиркоме (рабочая дата). 15–25.01 — встречи с избирателями. 20.01 — селектор Стрельникова (плановый). 25.01 — голосование. 27–28.01 — пленум ЦК.

И ниже:

5 января — партсобрание. Выдвижение от партийной организации.

Закрыл.

За окном — был обычный январский вечер. Снег днём не шёл; к семи на улице потеплело до минус пяти. У Кузьмичёва дома горело окно; у Артура тоже. Двор у правления был пустым; «Волга» Зимакова уехала час назад.

В голове у меня в этот вечер шла короткая мысль. О Корытинской фразе. «Только так». У этой фразы была своя глубина: Корытин в декабре по моей кандидатуре в депутаты убедил московскую партийную линию; в январе он по той же кандидатуре убеждает меня. Я в той линии был для него не одолжение, не услуга. Я в той линии стоял как расчёт. Корытин в Москве восемь лет работал с моим именем, и у него к январю восемьдесят седьмого по этому имени накопилась своя ставка. Сегодня вечером он эту ставку поставил на меня вслух.

И я её взял.

К восьми тридцати позвонила Нина Степановна. С парткомовского аппарата на втором этаже правления.

— Павел Васильевич. Не поздно ещё для делового звонка?

— Для Вашего, Нина Степановна, не поздно. Слушаю.

— Протокол подписан, все три подписи стоят. Копию в районный комитет я отнесу завтра утром сама; копию в облизбирком — через районный комитет, в среду. До партконференции двенадцатого с моей стороны больше ничего не требуется.

— Тогда первый шаг закрыт. Спасибо Вам — и за речь, и за подпись.

— Не за что. Доброй ночи, Павел Васильевич.

— Доброй ночи.

В трубке щёлкнуло.

Я опустил трубку.

К девяти я лёг. Валентина рядом, не сразу.

— Паш. Двадцать пятое января. Я уже эту дату наизусть выучила.

— И я. Теперь это главная дата месяца.

— Что бы на ней ни вышло — я с тобой. Ты это знаешь.

— Знаю. Этим и держусь.

Она не сказала больше ничего. У неё это был — особый голос, на эту ночь свой.

Перед сном у меня стояла одна корытинская фраза: «Только так. Слышите?». И мой ответ: «Слышу».

Над этим «слышу» я и закрыл глаза — не сразу, не быстро, и не выпуская его из головы.