Второго декабря во вторник утром в районе шёл снег.

Не сильный; первый настоящий за зиму. Сухой, мелкий, ложащийся на дорогу тонким ровным слоем, ещё не уплотнённый колёсами. УАЗик Толика выехал из «Рассвета» в семь сорок, к восьми двадцать пришёл в районный центр. Я сидел спереди; Кузьмич сзади, в тулупе, кепка на голове, не в руке. На коленях лежала Тамаринская ивовая корзинка с тёмно-серой папкой. Папку я с пятницы держал в шкафу с замком; в субботу и воскресенье не трогал; в понедельник перед отъездом достал и переложил в корзинку, как было задумано.

Кузьмич всю дорогу молчал, смотрел в окно: в первый день зимы он всегда держал свой режим тишины, я это с семьдесят восьмого выучил. В районный центр он со мной в УАЗике ездил редко — сегодня был третий раз за восемь лет.

Толик остановил у площади перед райисполкомом, не у самого входа. Я попросил так заранее. Так фасад был виден со стороны, не в упор.

Кузьмич вышел первый, придерживаясь рукой за дверцу. Колено у него с октября болело меньше, но в первое утро со снегом пошаливало. Я подал ему руку; он отказался: «сам, Палваслич, сам», и встал на снег самостоятельно.

К входу пошли вместе.

Райисполком: серое здание в три этажа, с парадной лестницей и широким крыльцом. У крыльца возилась дворничиха, посыпала ступени солью. Мы прошли мимо неё, поздоровались; она в ответ кивнула, узнав Кузьмича.

В вестибюле дежурный знал нас обоих в лицо; поднял глаза от своего журнала.

— Павел Васильевич. К кому?

— К начальнику. По регистрации.

— На второй этаж, к секретарю. Кабинет восемь.

— Понял, спасибо.

Поднялись.

В коридоре второго этажа пахло мастикой; полы натёрты накануне. У восьмого кабинета у двери на стуле уже сидели двое: пожилая женщина в платке, видно, с заявлением о пенсии; и мужчина средних лет с папкой на коленях. Я их не знал.

Я постучал, не садясь.

— Войдите.

Секретарь, женщина лет сорока пяти, в строгом костюме, очки на цепочке. Она меня знала: год назад я к Сухорукову через неё пару раз заходил.

— Лидия Семёновна.

— Павел Васильевич.

— К начальнику.

— У него с девяти приём по личным вопросам. Подождёте?

— У меня не личный. По регистрации.

— По какой?

— Артель «Рассвет-Плюс». Из «Рассвета».

Она подняла глаза.

— Вы один?

— С товарищем Кузьмичёвым.

Она посмотрела через моё плечо. Кузьмич стоял у двери, корзинка в руке. Лицо ровное.

— Сейчас сообщу.

Она подняла телефонную трубку, что-то коротко сказала. Потом мне:

— Заходите. Минуту подождёт.

Мы зашли.

В кабинете за широким столом сидел человек, которого я раньше не видел. Сорок с небольшим, плотный, в костюме обычного качества; на лацкане значок «Отличник народного контроля». На стене за его спиной висел портрет Горбачёва, а под ним табличка с фамилией: «Зимаков Виктор Степанович». Не Сухоруков. Сухоруков ушёл, как он и говорил, в ноябре; на его место с двадцать четвёртого ноября поставили Зимакова. Я о нём знал по фамилии, не по лицу.

— Павел Васильевич.

— Виктор Степанович.

— Товарищ.

— Кузьмичёв.

— Здравствуйте. Садитесь.

Я сел. Кузьмич справа от меня, чуть в стороне; корзинку поставил на пол у ноги. Зимаков смотрел на нас секунду, оценивая. Я смотрел на него.

— Чем могу.

— Артель «Рассвет-Плюс». Подаём документы на регистрацию.

Я открыл корзинку, достал тёмно-серую папку. Положил перед Зимаковым на стол.

Он не стал открывать папку сразу. Сначала перевёл взгляд на меня.

— Артель, — сказал он. Так, будто пробовал слово на вес.

— Артель «Рассвет-Плюс». По Закону об индивидуальной трудовой деятельности от девятнадцатого ноября.

— Закон вступает в силу с первого мая восемьдесят седьмого. До мая, Павел Васильевич, рано. Вы ведь это знаете?

— Знаю. Но подзаконные акты предусматривают регистрацию уже с декабря — по решениям областных властей. Я как раз в этом окне.

Он сделал короткую паузу. Открыл папку, перелистал титул, потом устав; на третьей странице остановился. Поднял глаза.

— Подзаконные акты ещё на согласовании в министерствах. Окончательной редакции у нас в районе нет.

— Окончательной редакции нет. Но есть резолюция заместителя первого секретаря обкома. — Я показал на титульный лист. — Тимофеев, двадцать первое ноября. Это областная санкция.

Он перелистал назад, нашёл резолюцию, прочитал её про себя. Потом прочитал вслух — одно слово:

— «Ознакомлен». Не «согласовано», не «утверждаю». Ознакомлен.

— По смыслу это санкция обкома на работу с документами. Не на регистрацию — на работу. Разницу я понимаю.

— Разницу Вы понимаете. Это уже немало.

Он закрыл папку. Положил руки сверху, ладонями вниз. У него было это движение, мне знакомое по аппаратчикам подобного уровня: не агрессивное, но обозначавшее границу.

— Павел Васильевич. Я в этом кабинете девять дней. Я Сухоруковский район принял двадцать четвёртого ноября. У меня по канцелярии лежит план работы района на декабрь, и в этом плане Вашей регистрации нет. Я не могу зарегистрировать артель, по форме которой на сегодня нет окончательного нормативного акта. Я при всём уважении к Тимофееву, и к Вам, и к товарищу Кузьмичёву не вижу формальной возможности.

Кузьмич за моим плечом не пошевелился. Лицо у него оставалось спокойным.

Я подождал секунду.

— Виктор Степанович. У меня в Москве есть один телефонный звонок. Если я этот звонок сделаю, Вам через сорок-шестьдесят минут позвонят сверху. Я бы предпочёл не делать этот звонок, потому что мне с Вами здесь, в районе, ещё много лет работать. Я бы предпочёл, чтобы решение, которое сегодня будет принято, было принято Вашими руками, а не звонком сверху. Я Вам это говорю не как угрозу. Я говорю как условие.

Зимаков смотрел на меня.

В этом взгляде у него было то, что у новых районных начальников бывает по первому конфликту в их кабинетах: оценочная пауза. Он быстро прокручивал в голове, кто я и кто за мной. Орденоносец восьмидесятого года; председатель колхоза, известного в области; недавний докладчик на областном семинаре; человек с телефоном из Москвы. Всё это он знал по бумагам, не по лицу. Сейчас он эту бумагу складывал с моим лицом и с лицом Кузьмича у меня за плечом.

Кузьмич спокойно дышал. Тулуп его пах овчиной и снегом; запах в кабинете был отдельный, рабочий.

— Где Ваш телефон? — спросил Зимаков.

— Из соседнего кабинета. Лидия Семёновна меня соединит с междугородней.

Он на полсекунды переглянулся с собой; принял решение.

— Соединит. Идите.

Я встал. Кузьмич остался. Корзинку он не поднял, она стояла у моей ноги, и Кузьмич у этой корзинки сидел теперь как часовой. Зимаков на это движение посмотрел и не возразил.

Я вышел.

В приёмной у Лидии Семёновны было пусто; те двое из коридора, видно, ушли своим путём. Лидия Семёновна на меня посмотрела.

— Лидия Семёновна. Мне нужна междугородняя, Москва, Минсельхоз РСФСР, замначальника управления Корытин Алексей Павлович. Соединение прямое, по приоритету.

— Сейчас.

Она набрала через коммутатор. Соединение шло три минуты; в эти три минуты я стоял у окна, видел площадь перед райисполкомом, снег, дворничиху, которая теперь возилась со ступенями с обратной стороны крыльца.

— Москва на линии. Кабинет Корытина. Берёт секретарша.

Я взял трубку.

— Дорохов. Из Сухоруковского района. Алексея Павловича срочно.

— Минуту.

Через сорок секунд подошёл Корытин.

— Дорохов.

— Алексей Павлович. Я у Зимакова в Сухоруковском райисполкоме. По регистрации. Получаю формальный отказ формально.

— По чему именно.

— Нет окончательного нормативного акта в районе. Резолюция Тимофеева «ознакомлен» Зимакова не убеждает.

— Принял. Я Вам перезвоню через двадцать минут на этот номер. Лидия Семёновна?

— Лидия Семёновна.

— Соединение знает. Ждите в её кабинете.

— Жду.

Линия замерла. Я повесил трубку. Лидия Семёновна на меня смотрела поверх очков, не задавая вопросов. У неё, я знал, в районе была своя сеть; Лидия Семёновна к Сухорукову за двенадцать лет привыкла принимать звонки от Корытина не реже трёх раз в год. Зимаков по этой части был ей ещё неизвестен, но процедуру она помнила.

Я сел на стул у окна. Корзинку оставил у Кузьмича в кабинете. Папка осталась там же; в этом смысле я в приёмной у Лидии Семёновны сейчас никого не оставлял.

Минут двадцать прошло точно.

Телефон у Лидии Семёновны зазвонил. Не междугородний, а внутренний. Она подняла; послушала.

— Виктор Степанович, Москва на линии. Корытин. Соединить с Вашим кабинетом или Вы возьмёте здесь?

Послушала ответ. Кивнула.

— Соединяю.

Положила трубку. Посмотрела на меня.

— Виктор Степанович попросил Вас подождать в моём кабинете ещё пять-семь минут. Он сам выйдет.

— Жду.

Лидия Семёновна налила мне стакан чая из своего чайника — не горячего, среднего. Я отпил, подождал.

К концу седьмой минуты дверь кабинета Зимакова открылась.

— Павел Васильевич. Зайдите.

Зашёл.

Кузьмич сидел на своём же месте; корзинка у его ноги; лицо то же. Зимаков за столом, ладони уже не сверху на папке, а сбоку, на подлокотниках кресла. У него на лице стояло другое выражение, чем десять минут назад: рабочее, не оборонное.

— Павел Васильевич. Я с Алексеем Павловичем переговорил. Подзаконные акты по Вашей регистрации признаны действующими по линии управления, и Корытин подтвердил мне это лично, со ссылкой на письмо за подписью заместителя министра, которое поступит ко мне на этой неделе. На основании этого подтверждения я готов принять Ваши документы к регистрации сегодня.

— Спасибо, Виктор Степанович.

— Регистрация займёт у нас около часа: проверка устава, оформление справки, выдача регистрационного удостоверения, печать. Если у Вас есть час времени — оформляем сегодня. Если нет — оформляем завтра утром.

Я посмотрел на Кузьмича. Кузьмич дышал размеренно, без выражения.

— Час есть.

— Тогда оформляем сегодня.

Он нажал кнопку на коммутаторе. Лидия Семёновна вошла через секунду.

— Лидия Семёновна. Возьмите у Павла Васильевича устав, пройдитесь по протоколу, подготовьте регистрационное удостоверение. Печать у меня. Через час ко мне на подпись.

Лидия Семёновна забрала папку с моего колена. Я подал ей; не из корзинки — папку я уже достал.

— Идите, — сказал Зимаков. — В столовую через два кабинета. К часу будет готово.

Мы вышли.

В коридоре Кузьмич подождал, пока за нами закрылась дверь, и сказал тихо:

— Корытин не подвёл. И Зимаков твой, гляжу, не из вредных: упёрся для порядка, а как сверху подтвердили — так и отпустило. С таким работать можно.

— Можно. Зимаков нормальный.

— Нормальный — это сегодня. А каким он будет в январе, поглядим.

Мы пошли по коридору в столовую. По дороге в дальнем конце коридора я заметил движение. Не моё. Кто-то поднимался на второй этаж, шёл в нашу сторону, не торопясь.

Сухоруков.

В обычном гражданском пальто, без шарфа (на улице потеплело к двенадцати), с папкой в руке: небольшой, чёрной, я её узнал. Эту папку Сухоруков носил последние два года; в ней лежали личные документы и пара рабочих копий. На пенсии Сухоруков, как я и думал, в район заходил по делам, раз в неделю или раз в десять дней.

Подошли ближе. Сухоруков нас увидел сразу. Лицо его на меня просветлело: не широко, по-стариковски, на полпальца у углов рта.

— Павел Васильевич. Иван Михайлович.

— Пётр Андреевич.

— Зашли по делу?

— По регистрации.

Сухоруков чуть наклонил голову.

— У Зимакова?

— У Зимакова. Сегодня оформляем.

Он постоял секунду. Папку взял в левую руку.

— Хорошо.

Тон у него был не служебный. Я слышал личную ноту, не свойственную Сухорукову в его рабочие годы; на пенсии она у него появилась.

— Павел Васильевич. По-человечески.

— Спасибо, Пётр Андреевич.

Сухоруков повернулся к Кузьмичу.

— Иван Михайлович. С Павлом Васильевичем, значит, приехал?

— С ним. Куда он — туда и я, по такому делу.

— Вот это по-стариковски правильно, — сказал Сухоруков. — Молодого одного в новый кабинет не пускают.

Кузьмич с Сухоруковым говорил коротко; так у них с восьмидесятого года было заведено. Они уважали друг друга на расстоянии, но не сближались.

Сухоруков сделал шаг в сторону.

— Я к Лидии Семёновне на минуту. Извините.

— Конечно.

Он прошёл мимо. У двери приёмной обернулся.

— Павел Васильевич. Если будете сегодня вечером в районе, заходите. К пяти буду дома.

— Зайду.

— Иван Михайлович, и ты заходи, если время будет.

— Время найду, Пётр Андреевич.

— Тогда до вечера.

Он зашёл к Лидии Семёновне.

Мы с Кузьмичом ушли в столовую.

В столовой райисполкома работала повариха Раиса Михайловна, известная мне с восьмидесятого. Щи у неё были стандартные, второе: котлета с гречкой, на третье компот. К десяти двадцать в столовой обедало человек шесть-семь, в основном местные служащие; на нас обернулись, но не подошли. Мы взяли поднос на двоих: щи мне, борщ Кузьмичу; котлеты обоим; компот.

Сели в дальнем углу.

— Ну, первую часть мы с тобой сегодня закрыли, Кузьмич.

— Закрыли. Бумага есть, печать будет. — Он отломил хлеба, обмакнул в борщ. — А вечер не профукай. Сухоруков ждёт, а старику ждать незачем.

— Не профукаю. Заедем.

Ели. Я молчал, Кузьмич тоже: у нас с ним за прошедшее время в районных поездках выработался ровный ритм еды без слов — разговор шёл на дороге, не за столом.

К двенадцати минут двадцать Лидия Семёновна постучала в стекло.

— Павел Васильевич. Готово.

Мы поднялись.

В кабинете Зимакова на столе лежало регистрационное удостоверение. Лист серый, плотный, с печатью; в верхнем поле название артели; в основном поле текст; внизу подпись Зимакова и дата. Дата: 2 декабря 1986 года.

— Распишитесь, Павел Васильевич. Здесь и здесь.

Я расписался. В двух местах. Возвратил.

Зимаков положил перед собой папку, открыл на последней странице — на чистом листе подшивки; на нём расписался сам, поставил дату и печать.

— Артель «Рассвет-Плюс» зарегистрирована.

— Спасибо, Виктор Степанович.

— Не за что. Удачи в работе.

Он подал мне руку. Рукопожатие крепкое, не «начальственное»; пожал так, как пожимают коллеге. У него на лице теперь стояло то, что у нормальных аппаратчиков бывает после первого совместного решения: рабочее доверие первого слоя.

— Виктор Степанович.

— Да.

— Я в район буду ездить ещё. По разным поводам. Если будет повод, зайду к Вам.

— Заходите.

Он сел; я не задерживался. С Кузьмичом мы вышли в коридор.

Удостоверение я держал в руке. Не в папке; в руке. Папку с уставом Лидия Семёновна оставила у себя в архиве — копия пошла Зимакову, копия в министерство, копия Зинаиде в правление по почте к концу недели. У меня на руках лежало одно удостоверение.

К часу мы были на крыльце.

Снег к этому часу растаял с дороги; на ступенях оставался тонкий мокрый слой. Толик у УАЗика курил, в кепке, без рукавиц. Увидел нас, выкинул окурок, выпрямился.

— Поехали?

— Поехали. На улицу Гагарина. К Сухорукову.

Толик не спросил; знал.

К Сухорукову домой мы подъехали к двум часам дня; он сказал «к пяти», но я подумал, что в декабре в гости в два допустимо, тем более что мы из района. Толик остановил у его дома; калитка во дворе была открыта, во дворе большая собака сидела на цепи, не залаяла; меня и Кузьмича она знала.

Любовь Петровна открыла дверь.

— Павел Васильевич, Иван Михайлович. Заходите. Пётр сейчас спустится.

В прихожей пахло пирогом. Запах был не армянский, а обычный русский пирог с капустой; Любовь Петровна его пекла лет тридцать по одному рецепту, и я этот рецепт по запаху узнавал с первой минуты в её доме.

Любовь Петровна провела нас в гостиную. Гостиная: две комнаты на первом этаже, объединённые проёмом. Стол посередине; над столом небольшая люстра советского образца, не самая дешёвая. Диван у дальней стены; за стеклом серванта посуда, фотография Сухорукова с медалью «За доблестный труд». В углу ёлка, ещё без украшений; видно, начали ставить, не закончили.

Сухоруков спустился через пять минут. В свитере поверх рубашки, без пиджака. Домашняя одежда.

— Павел Васильевич.

— Пётр Андреевич.

— Иван Михайлович.

— Здравствуй, Пётр.

Сели. Любовь Петровна принесла чай, варенье из чёрной смородины (я привёз две банки от Антонины ещё в воскресенье, через Лидия Семёновну, как Кузьмич советовал; теперь они стояли в их буфете) и пирог. Чай в простом стакане, без подстаканника. У Сухорукова дома герба не было; никогда не было.

— Ну, Павел Васильевич. Рассказывай, как съездили. — Сухоруков по старой привычке начинал издалека, хотя по лицу моему уже всё прочёл.

— Съездили хорошо, Пётр Андреевич. «Рассвет-Плюс» зарегистрирован.

— Зимаков подписал, стало быть. Сам подписал или через звонок?

— Через звонок. Корытину пришлось вмешаться.

Сухоруков чуть улыбнулся.

— Зимаков на это и рассчитан. Я его знаю по Орловской области, ещё с семидесятых; в восемьдесят первом он у меня две недели на стажировке был. Жёсткий по форме, спокойный по сути. Звонок Корытина для него — понятный сигнал, не обида. С ним сработаешься.

— Уже почти сработался.

— Павел Васильевич. По-человечески: поздравляю. И тебя, Иван Михайлович, тоже.

— Не за что меня. Я в кресле сидел, корзинку держал.

— Кресло и корзинка, корзинка и кресло. На своих местах: вот человеческая работа.

Сухоруков посмотрел в окно. За окном садик, в саду молодая яблоня в снегу.

— Я её этой осенью посадил, — сказал он. — Антоновка. Когда Любовь Петровна сказала, куда тебе на пенсии яблоня, у тебя свой сад в селе, я ответил: тут начну заново. На пенсии другой счёт. Сад здесь. Дойдёт до плодов через пять лет; я её ещё застану.

— Застанете, Пётр Андреевич.

— Может быть.

Стало тихо. Любовь Петровна принесла ещё чая; ушла на кухню. Она у Сухорукова — деликатная; когда муж говорит с гостем, в комнате её обычно нет.

— Павел Васильевич.

— Да.

— Я тебе скажу одно. Не для протокола; ни для кого.

— Слушаю.

— На Семихина смотри внимательно. У него на новой должности не повышение. Он сам в это вступил, потому что выбора у него не было. Стрельников ему предложил, Семихин принял. По хорошему он принял бы и в Орловскую область, и куда угодно, лишь бы не такую должность. На контроле в Курске он на это не похож.

— Я тоже не думаю, что похож.

— У него до Нового года будет один сбор материала. Тихий. Не публичный. Он будет читать твои бумаги, все, какие есть в области. Через прокурорского, через ОБХСС, через свои каналы. К январю у него будет первая попытка.

— К январю — первая попытка. Этот срок я себе уже отметил.

— Я тебе это говорю, потому что Семихина я знаю с восьмидесятого. Когда он в районном комитете работал, у нас с ним пересечений было немного, но достаточно. Он умный, не глупый. И обиженный. Обиженные на новой должности в Семихинском возрасте: это самое опасное сочетание в советской системе.

— Умный и обиженный. Худшее сочетание — тут я с Вами согласен.

— И ещё. Зимаков по тебе будет нейтрально. Тимофеев нейтрально-положительно. Стрельников по обстоятельствам. Дымов твой. Семихин против. По этому раскладу ты сегодня вечером посчитай у себя в блокноте, какие у тебя на январь сценарии.

Я выслушал. Не перебивая.

Сухоруков на пенсии говорил о районе как о месте, к которому у него больше не было формальной ответственности, но к которому у него осталась личная привязанность. Этой привязанностью он сейчас распоряжался, раздавая мне информацию, которую при должности он по протоколу не имел бы права раздавать. На пенсии мог.

— Спасибо, Пётр Андреевич.

— Не за что.

Сидели тихо. Кузьмич у дальнего края стола ел пирог не торопясь; в разговор не вмешивался, слушал. У Кузьмича с Сухоруковым была своя манера общего молчания при чужих важных разговорах; они оба её соблюдали восьмой год.

— Иван Михайлович, — Сухоруков повернулся к Кузьмичу, — а ты что молчишь?

— Я слушаю, Пётр Андреевич.

— И что слышишь?

— Слышу то же, что и Палваслич. Семихин опасный. Зимаков нормальный. Сеть у Палваслича крепкая. Январь будет.

— Будет.

— И я в этом январе с ним поеду снова, если надо.

— Это я в тебе и узнаю.

Они посмотрели друг на друга. Не долго; одну секунду. Потом Сухоруков повернулся ко мне.

— Павел Васильевич. У меня к тебе одна просьба. Не по работе.

— Слушаю.

— На моей яблоне посмотри весной. Если приживётся, хорошо. Если нет, скажи Любовь Петровне, у тебя в саду молодая есть, можно пересадить. Не себе, ей. Она в этом доме будет одна, когда меня не будет. У тебя, я знаю, в селе яблонь хватает.

Я слушал его. Сухоруков говорил это спокойно, не драматично, как человек, который рассчитал свой остаток времени и теперь договаривается о деталях.

— Сделаю, Пётр Андреевич.

— Не за что благодарить. Это взаимность за двенадцать лет.

Он встал. Не сразу. Медленно, придерживаясь рукой за стол. Не от слабости, а от рабочей привычки старого человека. Подошёл к буфету, достал из верхнего ящика небольшую папку. В папке — фотографии; он показал мне одну, не выкладывая всю папку.

Фотография была старая: восемьдесят первый год, ноябрь, я в правлении «Рассвета», за моим столом, в пиджаке без ордена (ордена ещё нет, он будет в восемьдесят третьем). На стене портрет Брежнева, ещё не Андропов. Я этой фотографии не помнил; видимо, кто-то из районной газеты снимал.

— Это у меня осталось в архиве. После ноября я часть архива забрал домой. Это тебе.

— Спасибо, Пётр Андреевич.

— Не за что.

Сухоруков положил фотографию обратно в папку, папку — в ящик. Не стал передавать; вышел жест присутствия, не передачи.

К четырём часам мы стали собираться. На улице снова пошёл мелкий снег, но не сильнее, чем утром. Любовь Петровна вышла проводить.

— Павел Васильевич. Передавайте Валентине поклон.

— Передам.

— И Антонине Григорьевне за варенье. Очень хорошее.

— Передам.

Сухоруков на крыльце руку мне подал не сразу. Сначала Кузьмичу — Кузьмич протянул свою, рукопожатие у них вышло короткое, профессиональное. Потом — мне.

— Павел Васильевич.

— Пётр Андреевич.

— Заходи, если будешь в районе.

— Зайду.

— А не если — то к Новому году.

— Будет видно.

Не обещание — уговор «если будет видно». Таких уговоров у нас с Сухоруковым с восемьдесят третьего набралось несколько; не все исполнялись, и в каждом с обеих сторон была своя честная неопределённость.

Сели в УАЗик. Толик завёл; машина пошла.

К пяти были в «Рассвете».

Я поднялся в правление с регистрационным удостоверением в руке. Зинаида Фёдоровна меня уже ждала в кабинете; ей я в обед звонил из райисполкомовской столовой через Лидию Семёновну. Когда я вошёл, она встала.

— Зарегистрировались, Павел Васильевич? — Она спросила это от двери, не дойдя ещё до стола.

— Зарегистрировались. Вот, держите.

Я подал удостоверение. Зинаида прочла его медленно, от первой строки до печати, подержала секунду в руке — и положила на мой стол так бережно, как кладут не бумагу, а что-то живое.

— Полтора месяца работы — и вот он, серый лист с печатью. — Она поправила очки. — Я Вам сейчас принесу для него свою папку. Не в общую: у такого документа должна быть своя.

— Несите свою.

Она ушла, вернулась через минуту. Папка новая, тёмно-бордовая, с тиснёным узором. У Зинаиды для важных документов имелся запас особых папок, и она их использовала по моменту.

Удостоверение легло в папку. Папка отправилась в стол.

— Зинаида Фёдоровна. Это ведь и Ваша победа. Половина — Ваша.

— Половин я не считаю, Павел Васильевич, я бухгалтер. — Уголок рта у неё снова дрогнул. — Но за то, что сказали, — спасибо.

Она вышла, не задерживая.

Я остался один. Сел. Лампу не включал; за окном уже темнело, но в кабинете света хватало от коридорного.

«Рассвет-Плюс» зарегистрирован. Первый в Курской области. Резолюция Зимакова в архиве; копия в обкоме у Тимофеева; копия в Москве у Корытина; удостоверение у меня в верхнем ящике стола.

Сухоруков: попрощались.

Семихин: на январь.

Я открыл свою тетрадь. На новой странице записал:

2 декабря, вторник. «Рассвет-Плюс» — есть. Сухоруков — попрощались. Семихин — в работе, до Нового года тихо, январь — попытка. Зимаков — нормальный. Тимофеев нейтрально-положительно. Корытин — звонок прошёл. Дымов — позвонит. Январь — мой главный месяц.

Закрыл.

К шести я был дома. Валентина не задавала вопросов; смотрела на меня, не уточняя. Я снял пальто, повесил, прошёл на кухню. Сел.

— Зарегистрировали? — Валентина спросила, не оборачиваясь от плиты.

— Зарегистрировали. «Рассвет-Плюс» теперь есть.

— А Сухоруков как?

— Попрощались, считай. Он тебе поклон передал, а Любовь Петровна — за варенье.

Помолчали.

— Паш. А дальше у тебя что?

— Дальше — январь.

Она ничего не ответила. У неё это значило, что ответ услышан — и что в одном слове «январь» она услышала больше, чем одно слово.

Катя зашла на кухню за стаканом воды. Утром у неё было литературное собрание, контрольной не задали — вечер свободный. Подошла, глянула на стол, на меня.

— Пап, зарегистрировал свою артель?

— Зарегистрировал, Кать. Сегодня, в районе.

— Значит, теперь у неё есть день рождения. Второе декабря. — Она сказала это и сама себе чуть улыбнулась тому, как сказала. — У всего, что начинается, должна быть дата.

Эту фразу я отметил про себя. У Кати к шестнадцати с половиной начала прорезаться привычка из её стихов: находить точную дату для всего живого.

Сидели за столом до восьми. Картошка, котлеты, чай, варенье из чёрной смородины: то же, что у Сухорукова, по тому же рецепту от Антонины. Я этого совпадения не комментировал.

К девяти Катя ушла к себе. Валентина — на кухне с тетрадями; шестой «А», изложение.

Я пошёл в кабинет. Сел за стол. Не включал лампу.

Сухорукова фраза про яблоню стояла в этот вечер у меня ровно. Не давила; стояла. У Сухорукова, я понимал, шёл расчёт; и расчёт честный. Шестьдесят два года; здоровье; район за плечами. По его внутренней арифметике, может быть, два-три года, не больше. Он это знал; и я знал, что он это знает.

Я открыл блокнот не на сегодняшней странице, а на следующей чистой. На полях, сбоку, маленькими буквами, моим карандашным почерком записал:

Яблоня. Антоновка. У Сухорукова в саду. Весна — проверить.

Закрыл.

У Артура с Бэлой на той стороне двора шёл вечерний разговор: я слышал их голоса через двор — голос Бэлы выше, Артуров глуше; они после Москвы возились с какими-то цифрами. Кузьмич сегодня вернулся с района без отклонения в шесть; Тамара его, я знал, ждала с горячим ужином; они в восемь уже легли.

«Рассвет-Плюс» зарегистрирован.

Сухоруков попрощался.

Январь впереди.

Я выключил несгоревшую лампу, в смысле оставил её невключённой, как было весь вечер. Закрыл кабинет. Прошёл в спальную.

Валентина уже легла. Не спала; ждала.

— Паш. — Голос её в темноте был тихий, уже полусонный. — Хороший был день. Длинный, а хороший.

— Хороший. Спи, Валь.

Лёг рядом.

За стеной у Лёхи кто-то по двору вернулся — судя по шагам, сам Лёха от Кузьмича позже обычного. У них в этот вечер ещё что-то досказывалось — не для протокола, как у двух мужиков перед концом года всегда что-то досказывается.

Я закрыл глаза.

В голове, в самом конце сегодняшнего дня, лежали две фразы. Одна, моя собственная, в блокноте: «Январь — мой главный месяц». Вторая, сухоруковская, в гостиной: «На Семихина смотри внимательно».

Эти две фразы между собой совпадали по смыслу; они и стали моим сегодняшним итогом.

Завтра в шесть утра у меня в графике — овощехранилище: первая после регистрации отгрузка на хлебокомбинат, Митрофанов с бригадой. На эту отгрузку у меня не было заготовленных слов; на эту отгрузку у меня была одна заверенная бумага из Сухоруковского райисполкома. Бумага лежала во внутреннем кармане моего пиджака на стуле у кровати. К шести часам я её при себе вынесу.