Поезд Курск-Москва пришёл на Курский вокзал в шесть тридцать утра.

Я ехал в купе, во втором вагоне с конца. Один в купе оказался к двум часам ночи; до Орла со мной ехали двое командировочных из Воронежа, оба сошли, не разбудив. В это время я уже не спал; сидел у окна, смотрел в темноту, в которой за стеклом проходили чужие полустанки.

К шести утра в окне стало серо. Москва ещё не светила; светилась за стеклом тонкая полоса московского пригорода: Сходня, Химки, окраинные станции, в которых я узнавал по очертаниям то, что помнил по прежней работе, и не узнавал тут же, потому что в восемьдесят шестом октябре эти окраины были другими, чем в той прежней памяти.

К шести двадцати я уже был в пальто, с маленьким чемоданом у ног. Чемодан тот же, что возил с собой к Корытину в апреле восемьдесят четвёртого, к Левину в августе восемьдесят пятого. В чемодане две папки: одна с расширенными материалами по «Рассвету» для Минсельхоза, по запросу московского письма; вторая с уставом «Рассвет-Плюса» и приложениями, для рабочей консультации с Корытиным. Папка по уставу копия; основной экземпляр у Зинаиды Фёдоровны.

Курский вокзал встретил привычным шумом. Носильщики, гудки, объявления по громкой связи о прибытии и отправлении. Я носильщика не брал; чемодан лёгкий, сам донесу.

Из метро вышел на «Чкаловской». До Орликова переулка десять минут пешком; в Минсельхозе у Корытина приём с десяти, я успевал даже на завтрак в министерскую столовую, если бы хотел. Не хотел; в чемодане лежал термос с чаем, который Валентина залила вчера вечером; этого мне хватало до встречи.

В Орликов вошёл к восьми пятнадцать. Здание знал; седьмой этаж, в правое крыло, через приёмную замначальника управления. Корытин на этом этаже сидел с июня; до этого его кабинет был на четвёртом, и я в апреле восемьдесят четвёртого ходил по другой лестнице. Сейчас лестница новая, лифт работал, пропускной режим стал жёстче; на входе у меня спросили паспорт и сверились со списком приглашённых.

Список приглашённых сегодня в управлении был. Моя фамилия в нём стояла; Корытин её внёс с прошлой среды, по моему звонку. Меня пропустили без задержки.

Корытин ждал в кабинете.

— Павел Васильевич. С прибытием.

— Алексей Павлович.

Рукопожатие у Корытина было то же, что в апреле восемьдесят четвёртого: спокойное, без давления, рука сухая. Он за полтора года при Горбачёве вернулся в активную позицию, но не в прежнюю; кабинет стал меньше, секретарша одна вместо двух, телефон на столе один вместо трёх. Сдержанная позиция, какую государство теперь давало вернувшимся; и Корытин её занимал спокойно, без обиды и без иллюзий.

Сели. Корытин за стол, я напротив. На столе у него лежала папка моих документов, та, что я ему присылал ещё в августе; рядом отдельный лист, новый, с его пометками.

— Кофе, чай?

— Чай.

Секретарша принесла. Чай в стакане с подстаканником; подстаканник простой, мельхиоровый, обычная министерская норма. Корытин это знал и поймал направление моего взгляда: коротко улыбнулся.

— Раньше на стаканах был герб. С этого года без герба — дешевле.

— Значит, и здесь научились считать копейку.

— Здесь научились считать всё. — Корытин отодвинул чай и открыл свою папку.

— Слушайте, Павел Васильевич. Я Вам сейчас короткое введение. У нас на управлении лежит документ от пятого октября; рабочая редакция подзаконных актов по Закону об индивидуальной трудовой деятельности. Сам закон выйдет на Верховный Совет к девятнадцатому ноября; это вы знаете. Подзаконные акты на согласовании в министерствах, к концу ноября; формально вступят в силу с первого мая восемьдесят седьмого. Но: ничто не мешает местным исполкомам регистрировать артели и группы ИТД уже с декабря, по решениям областных властей. Это будет не строго по закону, а по духу. И это будет нормально.

— По духу, а не по букве. Это я понял.

— Дальше. У вас в Курской области исполком районный, не областной; и Стрельников у вас не сторонник самостоятельных решений на местах. Поэтому Ваш случай на грани. Грань разрешается одним телефонным звонком; я этот звонок беру на себя, если Вы скажете «да».

Я смотрел.

— Когда регистрировать.

— Первая декада декабря. Не позже пятнадцатого. После пятнадцатого декабря Семихин на новой линии успеет собрать материал по любому шевелению, и регистрация попадёт в окно его внимания; этого мы хотим избежать. До декабря он ещё на стадии «оглядывается»; декабрь, первая декада, — это окно.

— Окно вижу. Войдём в него в первую декаду.

— И ещё. Вы первый в области. Не первый в стране; в Литве и в Эстонии уже есть две артели, зарегистрированные в августе и сентябре. Но в России и в Украине первый. Это поможет Вашему случаю; и одновременно создаст риск, что Вашу регистрацию будут пытаться отменить через прокурорский надзор. Я думаю, такая попытка будет.

— Через Семихина.

Он наклонил голову на полпальца.

— Я этого имени не называю. Но Вы понимаете.

— Понимаю.

— Поэтому документы у вашей бухгалтерии должны быть готовы на трёхуровневую защиту: устав, протокол общего собрания работников, обоснование экономической целесообразности с цифрами. Цифры за пять лет, не за один. Это снимает «случайность». Если у вас есть пятилетняя сводка по переработке…

— Есть. С восемьдесят первого года, по позициям.

— Тогда у вас защита первого уровня готова. Второй уровень юридический. Я Вам сегодня дам контакт юриста, который работает с управлением; он по этому закону консультирует устно, бесплатно, в обмен на то, что я о нём не упоминаю в министерских записках. Его фамилия Кагановский. Я Вам напишу телефон.

Корытин выписал на другой листок в восемь цифр московский номер.

— Третий уровень областной. Это Тимофеев. Если у Вас с ним рабочая линия, пусть он на регистрации поставит резолюцию «ознакомлен». Не «согласовано», не «утверждаю»; «ознакомлен». Этого достаточно. Резолюция не даёт ему политической ответственности; вам даёт формальное прикрытие в случае атаки.

Я подумал.

Инструкция, какую Корытин мне ни разу не давал с декабря восемьдесят третьего, ни в апреле восемьдесят четвёртого, ни в августе восемьдесят пятого. У него с этого года тон стал рабочий-практический; не «московский канал», а «московский тренер». Я к новому тону приноравливался по ходу разговора.

— Принимаю все три уровня. По Тимофееву — позвоню ему на следующей неделе.

— Только не сразу после моей встречи. Дайте Тимофееву прожить эту неделю без новостей. С понедельника позвоните.

— С понедельника.

Он закрыл папку.

— Павел Васильевич. У меня к Вам — на остаток встречи — одна просьба не по работе.

— Слушаю.

— Сегодня вечером у Левина. Виктор Петрович будет; знаете, я думаю. И ещё — будет одна встреча. Я её не организовывал. Я её Вам не объявляю заранее. Если кто-то к Вам подойдёт — я Вас не предупреждал. Если не подойдёт — не было встречи. Слышите?

Я подождал секунду.

— Слышу.

— Тогда — до вечера. У Левина с семи. Адрес у Вас не изменился.

— Не изменился.

— Гостиница в министерской — забронирована на одну ночь.

— Спасибо, Алексей Павлович.

— Не за что. Идите, отдохните до вечера. Сегодня будет длинный день.

Я вышел.

На улице в Орликовом было свежо, без дождя. Я постоял минуту у входа, посмотрел в сторону Садового. Думал не о Корытине; о том, что он мне сказал в самом конце.

«Я её Вам не объявляю заранее» — это была фраза, которую московские чиновники в его положении использовали в одном случае: когда встреча неоформленная, и оформиться не может, и оформиться не должна. Это не означало «случайно»; это означало «вне протокола». А вне протокола в круге Левина за все мои четыре поездки в Москву входил один человек, и его я в апреле восемьдесят пятого видел.

Михаил Сергеевич.

Я поднял воротник пальто. До министерской гостиницы — пятнадцать минут пешком.

В гостинице меня поселили в одноместный номер на третьем этаже. Окно выходило во двор; во дворе стояли две «Волги» и одна «Чайка», у «Чайки» возился шофёр с тряпкой. Номер стандартный, министерский: кровать, тумбочка, графин с водой, телефон, два полотенца на крючке. Чисто, скромно, без излишеств.

Я разложил чемодан, вынул вторую папку, для вечера у Левина. Третья сорочка, чистая, мне на сегодня не понадобится; останется завтра в дорогу. До семи у меня было часов восемь свободного времени.

Я лёг на кровать, не раздеваясь, поверх покрывала. Глаза закрыл, но спать не собирался; голове нужно было прокрутить разговор с Корытиным ещё раз, потом настроиться на вечер.

Из московской поездки в восемьдесят пятом году у меня осталась рабочая привычка перед серьёзными разговорами лежать в номере час-два, не двигаясь. Так у меня перед глазами разговор укладывался ровнее, чем за столом.

К двум часам встал. Спустился вниз, в гостиничную столовую; пообедал; вернулся в номер. В четыре сел за блокнот, записал три строки по Корытину:

Декабрь, первая декада, не позже 15. Кагановский — телефон. Тимофеев — «ознакомлен».

В шесть пятнадцать вышел из гостиницы. До Тверской две остановки на троллейбусе, потом семь минут пешком. Я троллейбусом не поехал; пошёл пешком от самого Орликова. В Москве в октябре в семь часов вечера было ровно темно; на улицах горели фонари, шли поздние прохожие, у Кремля было пусто, как всегда вечером в будний день.

Дом Левина на Тверской знал: четвёртый подъезд, четвёртый этаж, дверь напротив лифта. Лифт работал; за лифтёра пожилая женщина в платке, я её помнил по апрелю восемьдесят пятого; она меня тоже узнала, кивнула.

К квартире подошёл в семь.

Открыл сам Левин.

— Павел Васильевич. Дорохов.

— Давид Самуилович.

Левин за полтора года не сильно изменился. Шестьдесят второй год, среднего роста, в свитере серого цвета поверх рубашки, в очках в круглой оправе. Лицо академическое, чуть усталое; глаза внимательные, как у человека, который смотрит на каждого нового собеседника как на возможную статью.

— Заходите. Виктор Петрович уже здесь. Чай или кофе?

— Чай.

В гостиной у круглого стола сидел Виктор Петрович. Сорок шесть лет, в джинсах и толстом сером свитере (на этот раз водолазка под свитером, к октябрю), бороду чуть удлинил с весны. У него на колене лежала тонкая папка; на столе стакан чёрного чая в подстаканнике.

— Дорохов.

— Виктор Петрович.

Сели. Левин сел не сразу: пошёл на кухню к чайнику. Чай я попросил без сахара; в Москве в эти годы у Левина чай был грузинский, второго сорта, не лучше нашего рассветовского, но Левин его готовил по-своему: заваривал крепче и наливал на треть стакана, доливая кипятком. Я к этой манере привык.

— Павел Васильевич, — начал Виктор Петрович, не дожидаясь Левина. — Я Вашу брошюру с областного семинара прочёл. Корытин дал. Сильная.

— Спасибо.

— Сильная в одном: в том, что Вы её сделали целиком из цифр. У нас в ЦЭМИ за последний год было три попытки написать похожее. Все три провалились на том, что авторы добавляли «социалистическое содержание». У Вас этого нет; у Вас содержание экономическое. Редкость.

— У меня содержание производственное. Не экономическое.

— Это одно и то же, если считаются цифры. У Вас цифры считаются. Значит — экономическое.

Я не стал спорить. У Виктора Петровича была своя терминология; в его системе «экономическое» означало «количественное и проверяемое». В моей системе — то же самое называлось «производственным». Разница была в институциональной школе, не в смысле.

Левин принёс чайник. Налил мне чай в стакан с подстаканником; стакан старый, мельхиор стёртый, с гербом ЦЭМИ. Не государственным; институтским.

— Продолжайте, Виктор Петрович.

Виктор Петрович открыл свою папку.

— У меня к Вам два соображения. Первое про регистрацию. Не как у Корытина: он Вас инструктирует, как сделать. Я скажу — что будет потом. Через восемнадцать месяцев, летом восемьдесят восьмого, выйдет Закон о кооперации. Полноценная юридическая форма с правом наёмного труда и широкой свободой видов деятельности. До этого закона ваша артель будет работать в серой зоне: формально по подзаконным актам ИТД, фактически как кооператив без статуса.

— Полтора года в серой зоне. Переживём — работать без готовой формы мне не впервой.

— В восемьдесят восьмом закон о кооперации откроет регистрацию полноценных кооперативов. И тут вопрос: что Вы будете делать с «Рассвет-Плюсом». Если переоформлять, Вы попадаете в общий поток новых кооперативов и теряете два года истории; если оставлять «старую артель», у Вас будет конкурентный недостаток против новых форм. Промежуточное решение есть, но я его сейчас не предложу; об этом на следующей встрече, ближе к лету восемьдесят восьмого. Сейчас просто держите эту развилку в голове.

— Держу.

— И второе, это уже не про вас лично; про общее. Кооперативы восемьдесят восьмого года пик возможностей. К девяностому году будет реакция; будут постановления, ограничивающие; будут налоги, повышенные; будут слухи о «нетрудовых доходах». Не для всех; для тех, кого общественное мнение зацепит. Я Вам это говорю потому, что Вы попадёте в эту группу. Вы будете цепляться, потому что Вы публичный.

Я не двинулся.

— То есть трепать меня будут не за дело. За то, что я на виду.

— За то, что на виду. Дело само по себе чистое — но чистое дело на виду всё равно мишень.

— И ещё, — он чуть наклонил голову. — Это уже совсем не для протокола. Если у Вас по линии прокурорского надзора начнётся в восемьдесят восьмом, выйдите на меня. У меня к восемьдесят восьмому будут другие возможности. По одному звонку.

В этой фразе чувствовалась странность.

Виктор Петрович в восемьдесят шестом году не имел «других возможностей». Он работал в ЦЭМИ старшим научным сотрудником, без выхода на министерства, без личных каналов в КГБ или в прокуратуру; его влияние шло через статьи и через семинары, не через звонки. Когда он говорил «к восемьдесят восьмому у меня будут другие возможности», он не имел в виду карьерное продвижение в советской системе. Он имел в виду что-то другое. Что-то, чего ещё нет; и о чём он сам, возможно, ещё не объявлял ни Левину, ни Корытину, ни мне.

Я не уточнял. Внутри у меня на этот счёт по моему предзнанию лежала одна линия: Виктор Петрович к концу восемьдесят восьмого года или к началу восемьдесят девятого уедет из страны; в Австралию, через посредничество международной программы по математической экономике. Эту линию я знал; вслух её произносить, особенно ему, не имел права. Сейчас он сам её мне обозначил, короткой обмолвкой про «другие возможности».

Я молча налил себе ещё чая из чайника.

Левин в этот момент перевёл взгляд на Виктора Петровича. Очень коротко. И в этом взгляде у Левина я прочёл то, что мне нужно было прочесть на эту фразу: Левин про планы Виктора Петровича знает, и Виктор Петрович знает, что Левин знает. Они между собой эту тему обсудили. Меня в неё вводят без формального введения, через обмолвку.

— Спасибо, Виктор Петрович. Запомнил.

— Не за что.

Минута тишины. Левин подвинул мне печенье в вазочке.

— Павел Васильевич. У Корытина по Вашему уставу пометки были?

— Были. И контакт юриста — Кагановский.

— Кагановский. — Левин повторил фамилию негромко, будто пробуя её на вес, и больше ничего не прибавил.

По этому имени у Левина была своя информация. Передавать её мне сегодня он не собирался — а что не собирался, я прочёл по лицу.

В девятнадцать сорок пять раздался короткий звонок в дверь. Не тот, что у обычных гостей: два коротких, без паузы между ними. Левин встал, не глядя на нас. Пошёл к двери.

Виктор Петрович — на полсекунды — посмотрел на меня.

— Дорохов. Если хотите — это та встреча, про которую Корытин не предупреждал.

— Слышу.

— Тогда — я выйду на кухню.

Он встал и пошёл на кухню, не дожидаясь. Левин в коридоре открыл дверь.

В гостиную вошёл Михаил Сергеевич.

Не сильно изменился с апреля восемьдесят пятого. Шестьдесят с лишним лет; седой, очки в золотой оправе тонкой работы. Костюм-тройка тёмно-серого цвета. В руке тонкий портфель, не раскрытый. Голос негромкий, академический; не выше шёпота, но слышен в большой комнате; я этот голос помнил.

— Дорохов.

— Михаил Сергеевич.

Он не подал руки; и я не стал её протягивать. У него с апреля восемьдесят пятого года была эта особенность — не подавать руки при входе. Не из брезгливости. Из дисциплины: его руку в кабинете высоко-должностном привыкали узнавать, и подавать её случайному человеку в чужой квартире он не считал нужным.

Сел на стул у двери, не за круглый стол. Левин на свой стул. Я остался на своём.

— Я задержу Вас на двадцать минут, — сказал Михаил Сергеевич. — После — уйду. Виктор Петрович на кухне останется; он Вам передаст, если будут вопросы.

— Эти двадцать минут — Ваши, Михаил Сергеевич.

Он смотрел на меня одну секунду. В этой секунде у него было что-то такое, что я не успел разобрать; не приветствие, не оценка. Сосредоточенный взгляд человека, который вспоминает все цифры по моему делу сразу.

— Дорохов. Я Ваше выступление двадцатого сентября прочёл по стенограмме. Стенограмма пришла ко мне в начале октября. Прочёл два раза.

— Спасибо, Михаил Сергеевич.

— Я не хвалю. Я говорю — прочёл. Это другое.

— Понимаю.

— Я Вам сегодня скажу три коротких вещи. Слушайте.

Я не двигался.

— Первое. Ваше выступление было услышано. В двух местах, о которых я Вам не назову. Но услышано серьёзно. Это означает, что в ближайшие двенадцать месяцев Ваше имя будет звучать в разговорах, где Вас не будет. По одному звуку нейтрально. По другому критически. По третьему попытательно. Вы должны заранее знать, что все три звука это не Ваша работа. Рабочая нагрузка имени.

— Услышал. Три звука — и ни один не моя работа. Запомнил.

— Второе. По «Рассвет-Плюсу». Корытин Вам сегодня говорил конкретно. Я добавлю одну вещь. После регистрации не сразу выходите с расширением. Не давайте новых публичных поводов до начала восемьдесят седьмого. Если в декабре у вас будут просьбы из соседних областей, отвечайте формально, без визитов. Пусть Ваш декабрь будет тихим. Это важно не только для Вас. Это важно для того, чтобы вокруг Вас не построилась группа, к которой можно прицепить ярлык.

— Декабрь будет тихим. У меня на декабрь и так одна задача — артель. Без шума.

Он сделал короткую паузу. Не запинку — отметку.

— И третье.

В комнате стало тише, чем было.

— Дорохов. Помните о тех, кто не на свету. У Вас в Курске Дымов, Тимофеев, Зинаида Фёдоровна, Кузьмич. У Вас в Москве Корытин, Левин, частично я. У каждого из этих людей за Вами стоит не только Ваше дело. У каждого стоит то, что они с Вами связаны лично. В моменте оценки им предъявят это лично. Не «Дорохов и его эксперимент»; «Дорохов и его связь с Х». Это будет; и это будет конкретным; и это, возможно, будет уже в восемьдесят восьмом году. Я Вам это говорю не для того, чтобы Вас пугать. Я говорю, чтобы Вы держали этих людей в голове как самостоятельную нагрузку.

Он посмотрел на меня.

— И теперь — последнее. Меньше говорите. Больше делайте. Я слежу за Вами не из любопытства.

Тишина.

Я смотрел на него. Я знал, что эта тишина рабочая; в ней не нужно было отвечать сразу. У Михаила Сергеевича на эту тишину было своё рабочее правило: дать собеседнику секунду на запись.

— Принимаю, Михаил Сергеевич.

— Это всё. Извините, что заставил Вас лететь сюда вечером в среду; так получилось.

Он встал. Левин встал. Я тоже встал.

— Удачи, Дорохов.

— Спасибо.

Он не подал руки на выход тоже. Левин проводил его до двери. Закрылась она тихо, без щёлка.

Я постоял у стула.

Виктор Петрович из кухни вернулся не сразу — дал той минуте осесть. Вошёл, налил себе ещё чая, сел напротив.

— Двадцать минут, — сказал он. Не спросил — отметил. — На две дольше, чем он обычно даёт. Я за такими вещами слежу по часам, привычка ЦЭМИ. Значит, у него к Вам было плотно.

— Плотно. Три вещи, все короткие — и ни одной лишней.

— У него лишних и не бывает. — Виктор Петрович отпил чая. — Он и приходит-то раз в год, ровно тогда, когда без него не обойтись.

Я допил остаток чая. Левин вернулся.

— Павел Васильевич, ещё чай?

— Спасибо, Давид Самуилович. Я пойду в гостиницу. У меня утром поезд.

— Тогда до следующей встречи. Когда, не знаю; будет повод.

— Будет повод.

Я надел пальто в коридоре. Виктор Петрович и Левин стояли в гостиной. На пороге я обернулся.

— Виктор Петрович.

— Да.

— Если по линии прокурорского надзора в восемьдесят восьмом, я выйду на Вас. Если в восемьдесят восьмом Вы будете там же, где сейчас.

Он посмотрел на меня одну секунду.

— Если буду — выйдете.

— Принято.

Я вышел.

В лифте лифтёрша на меня не смотрела. Я ей кивнул; она ответила тонким движением шеи.

На улице было десять минут одиннадцатого. Москва вечерняя пустая, фонари жёлтые, асфальт сухой. Я пошёл в сторону гостиницы пешком; до неё минут двадцать пять, но мне нужно было дать голове пройти эту дорогу самой, без троллейбуса и без машины.

В гостинице сел за стол у окна. Открыл блокнот. Записал в три строки:

Корытин: декабрь, первая декада, не позже 15. Кагановский. Тимофеев — «ознакомлен».

Виктор Петрович: 88-й — Закон о кооперации. Развилка артели. Если по надзору — выйти на него.

Михаил Сергеевич: меньше говорите, больше делайте. Не любопытство.

Перечитал.

«Меньше говорите, больше делайте» — не совет. Инструкция. У Михаила Сергеевича на разнице между советом и инструкцией была граница; он её соблюдал. Сегодня инструкция.

«Я слежу за Вами не из любопытства» — не угроза. Формула того, что у меня в Москве есть наблюдатель с собственной долей в моём деле. Доли он не назвал; и это правильно. Если бы назвал, стало бы рычагом для обеих сторон, и обе стороны это знают.

И третье, про людей, которые «не на свету».

Я их за день перебрал по очереди: Дымов, Тимофеев, Зинаида, Кузьмич, Корытин, Левин, Виктор Петрович. У каждого из них, как сказал Михаил Сергеевич, за моим делом стоит личная нагрузка. Не профессиональная, личная. И эта нагрузка в восемьдесят восьмом году, в случае атаки на меня, ляжет на них.

Я к этой мысли не привыкал. Я её знал; я её носил с восьмидесятого года, когда впервые понял, что моё знание будущего не суперспособность, а распределённая ответственность. У меня в этом теле было без надрыва столько друзей и союзников, сколько готов был держать на себе. Михаил Сергеевич сегодня дал мне понять, что у моих друзей у каждого свой счётчик; и этот счётчик они держат осознанно.

Я закрыл его.

Лёг, не раздеваясь.

Через стену слышались чужие звуки: где-то в соседнем номере работало радио, у дежурной по этажу шёл разговор по телефону, в коридоре проехал кто-то на тележке для белья. Звуки в министерской гостинице мне были знакомы по двум прошлым поездкам; и сейчас они меня успокаивали.

К двенадцати я уснул.

Утром поезд на Курск отправлялся в восемь сорок.

Я был на вокзале в восемь пятнадцать. Чемодан тот же, на полразмера тяжелее, чем вчера: добавилась тонкая папка от Корытина и листок с номером Кагановского. Билет тот же, что туда: купе, два часа сорок минут до Орла, потом полтора часа до Курска, итого четыре часа до конечной.

В купе на этот раз сидели трое: я и двое командированных, оба молодые, в одинаковых серых пальто, переговаривавшиеся на тему планов поставок строительных материалов в Воронежскую область. Я не вмешивался; сел у окна, открыл «Известия», купленные на вокзале, и читал; передовица была про животноводство, я её прочёл по диагонали.

К Орлу к одиннадцати двадцати в купе зашёл новый пассажир.

Тополев.

Не один. С чемоданчиком, в пальто, в кепке. Зашёл, увидел меня, остановился.

— Дорохов? — Тополев остановился в дверях купе, не сразу поверив. — Вот так встреча. Я-то думал, до Курска один доеду.

— Садись, Тополев, место у окна свободно. Ты откуда — из Москвы?

— Из Москвы. — Он закинул чемоданчик на полку, сел у окна напротив меня. Двое командированных переглянулись, но не вмешались. — И у меня там было дело, два дня. По молоку. Консультировался у Минсельхоза по молочному цеху — не у Корытина, у другого отдела. Ночевал у двоюродного, а сегодня вот домой.

— А я тебя в Москве и не встретил.

— Москва большая. В ней и не такие расходятся. — Он усмехнулся.

Тополев посмотрел в окно. За окном проходила Орловская область: поля, серые, осенние, с редкими ёлками у дорог. Я знал эти виды наизусть.

— Дорохов. — Тополев понизил голос, чтобы не слышали те двое. — Я тебе ещё на вокзале хотел сказать, в коридоре, да не догнал. Скажу сейчас.

— Говори.

— В области поговаривают — тебя в депутаты.

Я не пошевелился. Двое командированных за плечом Тополева продолжали своё; нас они не слушали.

— От кого слышал?

— Не от себя, это точно. — Он усмехнулся, без веселья. — У нас в Медведевском райкомовский один в столовой соседу рассказывал. Я мимо шёл, в понедельник. Не подслушивал — само в уши попало.

Мы помолчали минуту.

— Я этого решения ещё не принял, Тополев.

— Да знаю, что не принял. И говорю тебе не затем, чтоб подтолкнуть. Говорю затем, что в районе уже говорят. До тебя такое доходит последним — так всегда. До меня дошло вчера. Вот, думаю, доеду — скажу.

— Спасибо, что сказал.

Тополев снова посмотрел в окно. Я тоже.

Поезд тихо тряхнуло на стрелке.

К двум часам мы должны были быть в Курске. Дома — к четырём. У Корытина в кармане у меня лежал листок с номером юриста, в чемодане — папка с пометками. На столе в Москве — уже не лежало ничего; визит был закрыт.

«В области говорят — Вас в депутаты».

Фразы такой я в Москве вчера не слышал ни от Корытина, ни от Виктора Петровича, ни от Михаила Сергеевича. Они её обошли; либо не знали, либо знали и не сказали. И теперь — её произносит мне Тополев, в купе, на перегоне между Орлом и Курском.

Это означало, что разговор уже идёт. Не у меня в голове; в районе.

Я закрыл «Известия» и положил их на полку.

Тополев на меня глянул.

— Это не для протокола, Тополев. Сам понимаешь.

— Сам понимаю. В районе с моих слов никто ничего не услышит.

— Верю.

Поезд шёл без срывов. За окном уплывали поля.

До Курска оставалось полтора часа.

Я не закрыл глаза; не открывал блокнот. Сидел.

«Меньше говорите. Больше делайте».

Формула, которую мне дали вечером в среду. К полудню четверга к ней добавилась вторая формула, не Михаила Сергеевича, но не менее точная:

«В области говорят — Вас в депутаты».

Между этими двумя формулами лежал весь мой ноябрь, весь декабрь и весь январь. И вся работа, которую к ним нужно было сделать.

Поезд тихо подходил к Курску.