Первого октября в среду Дымов позвонил в начале десятого.

Я был в правлении с восьми. К девяти закончил планёрку, к девяти двадцати Зинаида Фёдоровна ушла к себе с двумя папками: одна по сводке за сентябрь, вторая по подготовке артели на ноябрьскую регистрацию. К девяти сорока пяти я остался один в кабинете. Лампа горела; за окном начинался октябрь, серый, без дождя; в комнате пахло вчерашним чаем и пылью.

Телефон поднял на втором гудке.

— Дорохов.

— Павел Васильевич, доброе утро. Дымов. Минута у Вас найдётся? Я не от стола Вас отрываю?

— От окна. Стою, смотрю на октябрь. Говорите, Алексей Петрович.

— Тогда коротко. Сдвиг, о котором я говорил Вам в сентябре, состоялся.

Дальше у Дымова обычно шло объяснение сразу. Сегодня он между фразами сделал шаг — будто проверял, как я приму первую. Я не торопил.

— Семихин с понедельника на другой линии. Формально — заместитель начальника отдела по контролю. А по сути — связь с прокуратурой и с областным ОБХСС по сельскому хозяйству. Что это значит, объяснять Вам я не стану. Вы взрослый человек.

— Значит. Я понял, что это значит.

— Дальше — про Тимофеева. Он в кабинете один с понедельника, сегодня первый день в полной должности. И вот ради чего я, собственно, звоню. Алексей Михайлович просил передать: если Вы сегодня к четырём будете в Курске, у него найдётся для Вас час. Не в общем графике — в графике личного приёма. Между вами двумя, без секретаря в протоколе.

— Буду к четырём. Передайте ему — спасибо за час.

— Передам. — Он чуть помедлил. — И ещё одно, Павел Васильевич. Я позвонил Вам так рано не из вежливости. Я хотел, чтобы про Семихина Вы узнали от меня, а не из коридора. Это разные новости, хотя слова в них одни.

— Я разницу слышу. Спасибо, Алексей Петрович.

— Тогда до встречи — через его секретаря.

Связь оборвалась. Я положил трубку. Лампу не выключил. Сел минуту, не сразу открыв блокнот; нужно было дать голове успокоиться на короткий счёт.

Семихин на «контроле». Слово в советской обкомовской структуре имело узкое значение: связной с прокуратурой и с ОБХСС. Не самая высокая позиция; не самая опасная. Но самая удобная для того, кто хочет открыть формальное разбирательство по конкретному хозяйству, не имея на это прямой санкции от первого секретаря.

Стрельников эту позицию для Семихина выбрал сам. Я это понимал. Дымов понимал тоже, и в его «другая линия» сегодня звучало больше, чем в «другая линия» месяц назад.

Тимофеев в кабинете один с понедельника. Полная должность. Стрельников передал ему полномочия по селу без переходного периода. На областных это редкость; такие передачи обычно тянутся месяц. Стрельников сделал за неделю. Тоже информация.

Я открыл блокнот, рабочий. На новой странице записал:

1 октября, среда. Семихин — контроль. Тимофеев — полная должность. 16:00 у Тимофеева.

Закрыл. Поднялся.

В коридоре правления Зинаида Фёдоровна за бухгалтерским столом считала на калькуляторе и параллельно на счётах: счёты у неё всегда шли сверкой. Я подошёл, не вызывая.

— Зинаида Фёдоровна. Я сегодня к четырём в Курске, вернусь, может, к семи. Звонки — на меня.

— К Тимофееву. — Она это не спросила, а назвала, и продолжала щёлкать костяшками. — Я уже знаю, Павел Васильевич. У нас в районе про обком узнают на день раньше, чем в самом обкоме. Семихина на контроль перевели в пятницу, под вечер.

— Вам это кто доложил?

— Счёты доложили. — Она подняла глаза поверх очков, без улыбки. — Шучу. Сорока на хвосте принесла, как всегда. Что ещё?

— Документы артели. Они у Вас?

— На месте, лежат после семинара, как условились. К ноябрьской регистрации начинать готовить?

— Начинайте.

— Тогда начну сегодня же. — Она вернулась к калькулятору: разговор для неё был закрыт.

К одиннадцати из своего кабинета я наблюдал в окно за дальним краем дороги, где у Кузьмичёва поля номер четырнадцать начинался спуск к меже. Кузьмич с раннего утра был там; вчера он мне сказал: «сегодня берёза». Я его не отговаривал. Он бы и не послушал.

Сейчас у дальней линии забора стояла его фигура, узнаваемая по короткой плотности. Чуть в стороне Семёныч и Андрей. Семёныч с ножовкой; Андрей с топором. Кузьмич без инструмента, с кепкой в руке. Они стояли у самой берёзы, обсуждая что-то короткое.

Берёза сухая стояла тонкой тёмной чертой; я её видел из окна правления уже шестой год. Сегодня последний день.

Я не пошёл к ним сейчас. Договорились с Кузьмичом, что я зайду на поле вечером, после Курска. У него к шести должно быть готово; к семи мы с ним сидели бы у самой меженной канавы, на брёвнах, без слов.

Не сцена для зрителей. Работа Кузьмича; он её делал не для меня.

В двенадцать я выехал.

УАЗик до Курска шёл час пятнадцать; в одиннадцать тридцать пять Толик принёс ключи, и мы поехали без задержки. Толик в осенней кепке (не парадной); за рулём без надрыва. Я в гражданском пиджаке, рабочем; орден дома, в коробке. Сегодня в Курске на встрече с Тимофеевым орден был бы лишним; на семинаре работал, в кабинете обкома будет лишним.

По дороге думал не о Тимофееве. О Семихине.

Семихин на новой должности в моей памяти складывался по двум картам. Первая, личная: человек, переживший унижение в октябре, и сейчас получивший позицию, которая для него вторая неудача подряд. Связь с ОБХСС не повышение; узкая работа, скучная, неблагодарная. Семихин в её рамках мог найти один способ восстановить лицо: открыть громкое разбирательство, в котором он будет связным.

«Рассвет-Плюс» по плану регистрировался в декабре. Между сегодняшним днём и декабрём у Семихина было два с половиной месяца. Этого должно было хватить ему на сбор предварительного материала. Я это понимал заранее, ещё в августе, когда Дымов мне впервые произнёс слово «контроль». Сейчас оно стало конкретным.

Вторая карта, структурная. Стрельников, передавая Семихина на эту позицию, не «избавился» от него. Стрельников его сохранил. Это значило, что у Стрельникова есть к Семихину две возможные роли: либо использовать его как давление на меня, либо использовать как личный канал в ОБХСС, не пропуская через первого секретаря обкома. Первая роль агрессивная. Вторая оборонная. Стрельников из двух выбирал чаще оборонную.

Это моя рабочая версия. Дымов её не подтверждал и не опровергал. У него на эту версию был только один сигнал в фойе после семинара: «Готовьтесь к перестановкам».

К часу ноль пять Толик подъехал к обкомовскому зданию с тыла, со стороны служебной парковки. Мой обычный въезд при официальных визитах; на главный фасад я с УАЗиком не подъезжал шестой год, у меня там не было ни машины с правильными номерами, ни охраны привычной.

Зашёл с заднего хода. Дежурный знал меня в лицо; пропустил, не проверяя.

В коридоре первого этажа было пусто. На втором обычная обкомовская тишина: дальний кашель из-за двери, шарканье ботинок по линолеуму, два секретарских стола, женский голос в трубку «Алексей Михайлович, к Вам Дорохов». Приёмная Тимофеева.

Я её узнал по табличке на двери: «Заместитель первого секретаря по сельскому хозяйству». Табличка новая; буквы чуть свежее, чем у соседей. Под ней фамилия в рамке: «Тимофеев А. М.». Семихинская табличка в этом коридоре висела без срывов до прошлой пятницы; я её помнил по сентябрю.

Секретарша подняла глаза.

— Павел Васильевич?

— Я.

— Алексей Михайлович ждёт. Заходите.

Я зашёл.

Кабинет тот же, что у Семихина. Стены те же, окно то же, шкаф у дальней стены тот же. Но вещи сдвинулись. На столе у Тимофеева не было фотографии семьи; лежали один экземпляр «Сельской жизни» за прошлую неделю, лист бумаги с какими-то цифрами и моя брошюра-раздаточный с семинара. Брошюра лежала открытой на третьей странице.

— Павел Васильевич, — Тимофеев встал из-за стола, не выходя к двери, протянул руку через стол. — Здравствуйте.

— Алексей Михайлович.

Рукопожатие короткое, сдержанное, без второго обхвата. Он сел; я сел напротив. Он отодвинул брошюру в сторону, не закрывая.

— У меня к Вам сегодня три вопроса. Все по семинару: первый по фактологии, второй по методике, третий про сеть. Я их задам, а Вы будете отвечать или не отвечать — по своему усмотрению. Согласны на такой формат?

— Формат честный. Согласен — спрашивайте.

— Первый вопрос. Цифра четыре тысячи семьсот девяносто литров на голову. Я её сверил с областной сводкой по молоку за восемьдесят пятый год. По области среднее две тысячи восемьсот. Вы у себя имеете полтора областных среднего. Я хочу понимать: это устойчивая цифра или это год.

— Четвёртый год подряд при среднем выше четырёх тысяч пятисот. До нового коровника восьмидесятого года у нас было две тысячи шестьсот, как у области. После коровника и молокопровода рост по двести-триста литров в год; к восемьдесят третьему вышли на четыре тысячи пятьсот; с тех пор держимся.

— Что значит «держимся»?

— Не растём дальше, потому что упёрлись в породу. С нынешним поголовьем выше пяти тысяч на голову мы не получим. Если хотим выше, менять породу; на это нужно три-четыре года.

— Планируете?

— Думаю. Решения нет. Менять породу значит ставить деревню на три года в режим переходного периода. Я к этому пока не готов.

Тимофеев записал в свой лист. Карандашом, аккуратно. Не на брошюре, на отдельном листе.

— Второй вопрос. Методика. Сводка в день закрытия смены. Это даёт два центнера среднего на годовом круге. Я хочу понимать механику. Через что конкретно это работает?

— Через то, что бригадир, закрывающий смену вечером, получает на следующее утро сводку с разницей между планом и фактом по своей бригаде за вчера. Не за неделю. За вчера. Он эту разницу видит, пока не забыл смену. И на следующий день её отрабатывает не отчётом, а нарядом. Если за смену потеряли двадцать литров, он на следующий день эти двадцать литров отнимает у себя из плана; не из колхозного, из бригадного. Колхоз эту разницу не покрывает.

— Это не противоречит планированию сверху?

— Не противоречит. План сверху это план колхоза. Внутри колхоза мы свой план держим как «коридор», в котором каждая бригада сама себе центр учёта. Внутреннее распределение, по уставу колхоза разрешено.

— У Вас бригадиры это принимают?

— Третий год — да. До восемьдесят четвёртого было — нет. Двух бригадиров за это время мы поменяли. Не из-за этого; из-за другого. Но кому это правило было неудобно — те ушли раньше.

Тимофеев снова записал.

— Третий вопрос. Сеть. Пять хозяйств. Я смотрел документы по опытно-методической программе обкома. У вас четыре партнёра подписаны, пятый, Ивлев, оформлен в августе. У меня вопрос не по фактологии. У меня вопрос: куда сеть пойдёт.

Я смотрел секунду.

Этот вопрос Тимофеев задавал не как чиновник. Тимофеев его задавал как человек, который, по карте Дымова, «считающий». То есть у него есть свой взгляд на структуру; и ему нужно понять, как мой ответ ляжет в его взгляд.

— Куда сеть пойдёт, — повторил я медленно. — На сегодняшний день не дальше пяти хозяйств. Не потому что не можем; потому что не должны. Сеть из пяти устойчивый размер для горизонтального режима. Шестое хозяйство в этой конфигурации работать не будет. Если идти выше пяти, придётся переходить на двухуровневую структуру; центр и периферия. У меня нет ресурса быть центром.

— Это формально или Вы так чувствуете?

— Рабочая оценка. Чувств тут нет. У меня в кабинете правления один телефон и одна секретарша. У Зинаиды Фёдоровны двое подчинённых. Я не могу обслужить десять колхозов из «Рассвета». Могу обслужить пять. Математика.

Он посмотрел на меня — не дольше обычного.

— Спасибо, Павел Васильевич.

Записал.

В кабинете была минута тишины. Не неловкой; рабочей. Тимофеев читал последнюю строку своих записей; я смотрел на корешок «Сельской жизни» на его столе.

— У меня всё, — сказал он наконец. — Я думал, разговор займёт час. Обошлись сорока минутами.

— Три точных вопроса часа и не требуют. Сорок минут — это не «отняли», Алексей Михайлович.

— Павел Васильевич. Скажу Вам напоследок одно. Я в обкоме третью неделю, с опытом «Рассвета» только начинаю работать — и в первый квартал резких движений делать не стану. Будут вопросы — задам в рабочем порядке, без спешки.

— Понял Вас. Резкие движения я и сам не люблю — ни у себя, ни у других.

— И ещё. — Он чуть подался вперёд. — Я знаю про линию контроля у Алексея Ивановича. Я её не курирую. Если будут вопросы оттуда, это не ко мне, это к Валерию Ивановичу напрямую. Я Вам это говорю не для того, чтобы Вы туда обращались. Я говорю, чтобы Вы понимали: я в этой части не игрок.

Я смотрел.

Неожиданно. Не по содержанию: содержание я предполагал. По формату; по тому, что Тимофеев сказал это вслух на первой встрече, без посредников, без чая, без причины. Он мне передавал ровно одну вещь: «я не Семихин и не Стрельников; я отдельно». Эту вещь он передавал на этой неделе только мне; больше никому в области она нужна не была.

— Я услышал, Алексей Михайлович. И — спасибо, что сказали это вслух. Вслух такие вещи говорят редко.

— Тогда до следующей встречи. Заранее планировать её не стану: будет повод — позвоню сам.

— Буду ждать повода.

Он встал. Я встал. Рукопожатие то же, что в начале, ровное.

Я вышел.

В коридоре остановился на полсекунды, посмотрел в окно на свою УАЗку у тыла парковки. Толик курил у машины, рукав в карман, кепка набок.

И в этот момент в коридоре в дальнем конце открылась дверь.

Из неё вышел Семихин.

Не один. С двумя людьми; одного я узнал, наш областной прокурорский, фамилия Иванов, я с ним пересекался по делу Артура в восемьдесят четвёртом, мельком. Второго не знал. Семихин держал в руке тонкую папку, не оборачиваясь, разговаривал с прокурорским; шёл в мою сторону. Он меня не сразу увидел.

Я не отвернулся.

В трёх шагах от меня он поднял глаза. На секунду мускул лица не дрогнул. Потом он коротко улыбнулся.

— Павел Васильевич! — Семихин остановился в трёх шагах, и улыбка пришла на лицо чуть позже слов, будто он доставал её из кармана. — Какая встреча. У Алексея Михайловича были, гляжу?

— Был.

— Хорошее дело, хорошее. С новым человеком знакомиться надо, пока он в кабинете свежий. — Он повернулся вполоборота к своим двоим и дальше говорил уже для них, не для меня: — А у нас, товарищи, на новой должности дел невпроворот. Вот, идём с товарищем Ивановым в отдел — бумаги поднимать.

Я не уточнил, в какой отдел и какие бумаги.

— Удачи на новом месте, Алексей Иванович.

— Спасибо на добром слове. — Он улыбнулся ещё раз, и в этой улыбке добра было ровно на одно слово. — А Вы себя берегите, Павел Васильевич. Осень, дороги развезло. В такое время оступиться легко.

Часы у него на правой руке были те же. Ремешок коричневый. Он коротко махнул двоим («дальше») и они прошли мимо меня к лестнице. Семихин ещё раз обернулся, у самой лестницы, на меня. Не улыбкой. Прицельным взглядом. Я этот взгляд принял без отклонения, не отвечая; повернулся, пошёл в свою сторону.

В этот момент моя версия про Семихина из утра в УАЗике приобрела один конкретный факт: первый рабочий выход Семихина с прокурорским в первый же день моей встречи с Тимофеевым. Не совпадение. Сообщение: «я работаю».

Я спустился по лестнице.

К машине шёл медленно. Толик выкинул окурок, выпрямился. Я сел. Сказал: поехали.

К пяти мы возвращались в «Рассвет». По дороге Дымов не звонил; я этого ожидал. У Дымова по средам после обкомовского рабочего дня была процедура: час тишины. Я к этому привык за два года.

В правление приехал к шести десять. Лампа в моём кабинете не горела; Зинаида Фёдоровна уже ушла. На столе лежали два конверта: один из района (формальный), второй из Москвы, с обратным адресом Минсельхоза.

Я взял московский. Открыл.

Внутри официальное письмо за подписью замначальника управления; в нём короткая формула про «положительную оценку выступления товарища Дорохова Павла Васильевича на областном семинаре в Курской области 20 сентября 1986 года» и «предложение направить расширенные материалы по практике хозяйственного учёта для возможного использования в методических указаниях управления».

Ради этого и ехали Васин с Загорским.

Первое формальное движение Москвы по «Рассвету» за всю мою восьмилетнюю жизнь здесь.

Я письмо перечитал второй раз. На полях справа поставил маленькую точку, мой собственный знак, что письмо прочитано и принято. Положил в стол, в самостоятельную папку.

Тимофеев на встрече про это письмо не сказал. Возможно, не знал; возможно, знал. Дымов утром по телефону про него тоже не сказал. Москва написала напрямую, не через обком. Отдельная страница.

Я выключил лампу, которой не зажигал. Вышел.

На улицу.

Шёл через центр села к четырнадцатому полю. Дорогу знал на ощупь; в октябре в Курской области темнело к семи, к полседьмого уже стояли мягкие сумерки, и я по ним угадывал свои повороты.

К меже подошёл в полседьмого.

Кузьмич сидел на бревне у самой канавы. Один. Берёзы на дальней меже не было.

Я подошёл, сел рядом. Бревно недавно положенное, ещё пахло свежим сосновым срезом; видно, Андрей с Семёнычем кинули на пути отступления, чтобы Кузьмичу было где сидеть.

— Кузьмич.

— Палваслич.

Постояли минуту в тишине.

На дальнем углу поля, где шесть лет стояла берёза, лежала теперь куча: сухие ветки и ствол, тонкий, седой, распиленный на три куска. У комеля земля была свежая, уверенная — Кузьмич сам разровнял её лопатой после работы. Привычку эту он выработал лет тридцать назад: ровнять землю после спиленного дерева у него называлось «не оставлять рану открытой».

— Долго пилили?

— Часа четыре. Семёныч ножовкой, Андрей топором. Я больше стоял рядом. — Он усмехнулся в сторону, невесело. — Сажал я её один, в восьмидесятом. А валить — вон сколько народу понадобилось. Так оно всегда: посадить легче, чем свести.

— Куда теперь денешь?

— Ветки потоньше — Тамаре на печь. Что потолще — в правление, тебе на растопку зимой. А ствол сухой, на доску не пойдёт. Пущу на колья — забор у второго магазина подправить.

— Дельно.

— Дерево и сухое в дело идёт, если с умом. — Он повернулся ко мне. — А ты чего пришёл-то, Палваслич? Не берёзу же мою оплакивать. По лицу вижу — из Курска что-то привёз.

— Привёз. Тимофеева сегодня видел.

— И каков он вблизи?

— Считающий.

Кузьмич повернул голову на полпальца — не больше.

— Я тебе это вчера и говорил. И что — сидит уже в кабинете один?

— Один, с понедельника. А Семихин — на другой линии. С прокурорским.

Кузьмич уточнять не стал. Он знал, что это значит: его племянница в восемьдесят втором три месяца проработала секретарём у районного прокурора, и слово «прокурорский» в начальственной фразе он с тех пор понимал без перевода.

— Значит, так. — Он сжал кепку в руке. — У тебя в декабре артель. Документы где?

— Готовы. У Зинаиды лежат.

— Тогда декабрь — и ни месяцем позже. Бумага, которая ждёт, скисает, как молоко. Слышишь?

— Слышу. Не позже декабря.

Постояли.

— И ещё, Кузьмич. Сухоруков в ноябре на пенсию. Хочу съездить к нему в район — повидать, пока он ещё при должности.

— Съезди обязательно. — Он подумал. — И смородины прихвати, банки две, антониненой. Любовь Петровна, жена его, смородину уважает. Уважь старика на проводах.

— Возьму две банки.

Постояли.

Сумерки сгущались. У дальней линии забора уже плохо было видно. Кузьмич встал, не быстро, придерживая рукой колено; колено у него с лета болело сильнее, чем зимой, и я это знал отдельно.

— Идём, — сказал он.

Пошли.

По дороге я не задерживал. Шли молча; так у нас с Кузьмичом было всегда, когда что-то было закрыто. Берёза закрыта. Восемьдесят шестой год для этой стороны поля номер четырнадцать закрыт. В следующем году на её месте Кузьмич, если решит, посадит молодую; он мне про это не сказал, но я думал, что так. Берёза у дальней межи для тени тракторам — моё пожелание восьмидесятого года, и Кузьмич его шестой год держал. Если он решит, что вторая не нужна, мне об этом скажет за два дня до того, как примет решение, не раньше.

К дому Кузьмичу было ближе, чем к моему. Мы попрощались у его калитки.

— До завтра, Палваслич.

— До завтра.

Я пошёл к себе.

Дома Валентина была на кухне. Стол накрыт; ужин: щи, хлеб, картошка. Катя у себя в комнате; у неё на завтра контрольная по физике, она готовила её с пятницы.

— Ну, рассказывай, я весь вечер жду. — Валентина стояла у плиты. — Кого в Курске видел первым? Тимофеева?

— Тимофеева.

— И какой он?

— Считающий. Других слов у меня про него пока нет.

— «Считающий» у тебя теперь на двоих — на него и на Кузьмича. — Она помешала в кастрюле. — А про Семихина молчишь. Ты всегда молчишь про то, что важнее.

— Семихин на другой линии. С прокурорским.

Валентина опустила голову на полпальца — не больше. Это движение она делала, когда услышанное было для неё не новостью, а подтверждением того, о чём думала сама.

— Я этого ждала. С августа ждала. — Она повернулась ко мне. — Что ещё? По тебе вижу — есть ещё.

— Письмо из Москвы. Минсельхоз. Хорошая оценка семинара, просят расширенные материалы.

— В один день — и Семихин с прокурором, и Москва с похвалой?

— В один день.

— Тогда Москве отвечать не торопись. Пусть письмо полежит неделю. Хорошая новость в один день с плохой читается неправильно.

— На той неделе и отвечу. Не раньше.

Сел я не сразу. Сначала подошёл к окну, посмотрел в сторону четырнадцатого поля. Уже было темно; берёзу разглядеть с моего окна было нельзя; раньше её силуэт был виден на горизонте против дальнего забора, тонкой чертой. Сейчас на этом месте пустота. Серая, ровная, без знака.

— Паш. — Она смотрела на меня от стола. — Хватит в тёмное окно глядеть, берёзу там всё равно уже не увидишь. Сядь, ешь, пока горячее.

Я сел. Ел не быстро.

После ужина Валентина убрала тарелки. Сели с чаем.

— Ну а дальше — что? — спросила она тем же тоном, каким спрашивала в субботу.

Я ответил не сразу.

— Дальше отвечать Москве. Регистрировать артель в декабре. Съездить к Сухорукову, пока он при должности. И ждать первого шага от Семихина.

— А он сделает первый шаг?

— Сделает. Не «если», а «когда». Такие, как Семихин, на контроле без дела не сидят: им дело нужно — лицо себе вернуть.

— А Тимофеев? Ему-то верить можно?

Я подумал, прежде чем ответить.

— Тимофеев сегодня сказал, что он не в той линии. Сказал сам, без протокола, без причины. На сегодня — верю. А дальше посмотрим.

Валентина не уточнила. У неё с моими «дальше посмотрим» было определённое отношение: она их принимала как рабочую формулу, не как уход от ответа. За двадцать четыре года она научилась отличать.

Мы допили чай. Я выключил верхний свет; на кухне остался только тонкий жёлтый из коридора. За окном через двор у Артура и Бэлы горело окно; они ужинали поздно, как всегда. У Кузьмичёва дома свет был на втором этаже, у спальной. Тамара ещё не легла.

Берёзы не было.

Я закрыл глаза на секунду.

Открыл.

— Спать.

— Спать, Паш.

В коридоре у двери Катиной комнаты я задержался. У Кати свет ещё горел, но звуков не было; она читала. К контрольной готовилась.

Я не вошёл. Прошёл в спальную.

Лёг. Свет в окне был сдержанный, серый, осенний.

Завтра четверг. Послезавтра пятница. На той неделе отвечать Москве. К концу следующей недели съездить к Сухорукову. В ноябре он на пенсию. В декабре артель. В январе то, чему ещё нет точного срока, но что у Семихина с прокурорским уже в работе.

Перестановка состоялась.

Конфигурация была видна.

Я её увидел сегодня впервые целиком, на одном кадре: Тимофеев в кабинете один, Семихин с прокурорским в коридоре, Дымов в трубке утром, Москва на бумаге вечером, Кузьмич у срубленной берёзы в темноте.

Из этого кадра ничего нельзя было сделать. Кадр для смотрения.

Я закрыл глаза.

И уснул не сразу; перед сном минут двадцать ещё в голове перебиралась карта обкома, в которой теперь рядом с тимофеевской фамилией стояла маленькая особая пометка, я её туда поставил сегодня вечером, в кухне, между ужином и чаем:

«Не в этой линии».

Я этой пометке доверял на сегодня. На завтра — посмотрим. На январь — нет.

Под окном правления Толик ещё возился у УАЗика — левый тормозной барабан он перебирал к концу недели перед ноябрьским московским рейсом. До Москвы — шесть дней. До разговора с Корытиным в его новом-старом министерском кабинете — восемь.