Двадцатого сентября в субботу я надел орден в семь утра.

Не на рабочий пиджак — на парадный. Парадный висел в шкафу с января восемьдесят третьего и за три года выходил оттуда дважды: в Москве, к Корытину, и в Курске, на областном по Черненко. Сегодня третий раз. Это я отметил про себя, не вслух.

Валентина в коридоре одёрнула на мне воротник — двумя пальцами, тем привычным движением, каким одёргивала Кате форму перед школьной линейкой.

— Колодка высоковато. — Она сдвинула орден на полпальца вниз, отступила, проверила глазом. — Вот теперь по плечу. Туфли старые надел — и правильно. Новые на сцене скрипят.

— Ты-то откуда знаешь, как туфли на сцене скрипят.

— Двадцать лет в актовом зале, Паш. Та же сцена, только дети вместо обкома. — Она тронула меня за рукав, не удерживая. — Иди. И не пересчитывай зал глазами с порога. Ты всегда пересчитываешь, а сегодня не надо.

Она не пошла со мной: семинар областной, рабочий, жён не зовут — и Валентина к таким вещам относилась как я. У неё с утра был педсовет, переходящий в районное совещание директоров. К пяти будет дома; я обещал быть к шести.

УАЗик стоял заведённый. Толик за рулём — в парадной кепке; от рабочей она отличалась одним: козырёк чуть приподнят. Он её надевал на областные.

— Доброе утро, Павел Васильевич. — Он покосился на орден и тут же отвёл глаза на дорогу, будто застеснялся, что покосился. — Я с вечера заправил, колёса проверил. Как поедем — напрямую?

— Кругом. Через мехдвор и дальним краем фермы.

— Тогда не тороплюсь. — Он мою субботнюю причуду за шесть лет за рулём знал и не переспрашивал.

Ехать до клуба три минуты. Кругом — пятнадцать. Эти пятнадцать минут мне нужны были не чтобы посмотреть двор, а чтобы дать голове спокойный круг перед сценой. В кабинете такой круг не получался. В машине, на знакомой дороге, получался.

Толик молчал. Он понимал.

К половине восьмого подъехали к клубу со стороны зерносклада. У клуба уже стояли три грузовика и серая обкомовская «Волга» — самая ранняя, технического обеспечения. Дальше по графику: президиум к половине девятого, делегации к половине десятого, открытие в десять.

Зашёл в клуб с заднего хода.

В зале было прохладно: с вечера тётя Вера натопила, но за ночь остыло — стены деревянные, окна большие, тепло уходит.

Сцена была накрыта.

Президиумный стол на сцене, длинный, накрыт красной скатертью; восемь стульев в ряд. Над столом, на задней стене, висел плакат: «Областной семинар: методика контроля и устойчивость хозяйства в трудный год», белыми буквами на красном. Плакат накануне написал учитель рисования из школы Валентины, я его утром забрал, привёз сам.

Трибуна стояла справа от стола, чуть наискосок, с микрофоном. Микрофон проверяли вчера. Сегодня я попросил Зинаиду Фёдоровну проверить ещё раз.

Зинаида была за кулисами — в шали поверх тёмно-синего парадного костюма. На руках у неё папка с раздаточным и стопка моих экземпляров речи: основной, запасной и третий, для президиумного стола.

— Павел Васильевич. Микрофон проверила — третья кабина дала чистый звук. — Зинаида Фёдоровна докладывала, как читала ведомость: пункт за пунктом, без лишнего. — Свет на сцене дадут с восьми, тётя Вера включит. Раздаточный на столах: сто двадцать брошюр, по одной на двоих. На сто восемьдесят человек хватит — кому не достанется, у того сосед.

— А если попросят лишнюю?

— Десять под трибуной, в запасе. Я запас считаю всегда, Вы знаете.

Я знал. Спорить было незачем.

В зале подтягивались технические: двое мужиков из клуба расставляли стулья. У задней двери стоял Семёныч — пиджак обычный, но чистый. В зале он был сегодня неофициально, по технической части; я его не просил, он сам решил, что в правлении в этот день делать нечего.

Артур приехал в восемь.

Не один — с Бэлой. Бэла в тёмно-синем платке и длинном тёплом пальто. Они с Антониной заранее договорились: Бэла на семинаре будет фоном, в зале, рядом с Антониной; сама Антонина — на втором ряду, в накрахмаленном халате, как делегатка от фермы.

Артур подошёл ко мне у сцены. Оглядел сверху вниз — не оценивая, проверяя: воротник, лацкан, орден, туфли. Этот осмотр перед каждым моим публичным выходом был у него старше нашей деревенской жизни.

— Стоишь точь-в-точь, — сказал он наконец. — И орден надел правильно. Выше надел бы — был бы как с плаката. А так — как человек.

— Валентина сдвинула.

— У Валентины глаз. Папка где?

— У Зинаиды Фёдоровны. Запасной экземпляр — в кармане у меня.

— Это хорошо. — Он достал из своего кармана платок: белый, льняной, сложенный вчетверо. Положил на трибуну, на полку под кафедрой, со стороны зала не видно. — На графин. Салфетки там нет, я вчера смотрел. Будешь пить — рука по голому стеклу не скользнёт.

— Спасибо.

Он отступил на полшага. И, уже отступив, добавил — тихо, одной фразой, как добавлял всегда перед сценой:

— Семихин сегодня будет смеяться. В голос, не к месту. Услышишь — не оборачивайся. Смех без ответа — смех в пустоту. Он от него сам устанет.

— Не обернусь.

Он отошёл к Бэле.

В восемь сорок подъехала вторая обкомовская машина. С Дымовым.

Дымов вошёл через парадный вход; я в эту минуту стоял у заднего, проверял с тётей Верой свет. Шаги по фойе узнал по ритму: спокойные, без задержек, с лёгким хлопком ботинка на третьем шаге. Восьмой год я эту походку слышал.

Подошёл.

— Доброе утро, Павел Васильевич.

— Алексей Петрович.

Рукопожатие крепкое, короткое — и в него сегодня вложилось чуть больше обычного. Не сильнее по руке. Точнее по моменту.

— У Вас сегодня гости, которых в программе нет, — сказал он негромко и повёл взглядом к окну на площадь. — Вон те двое, у «Волги».

Из машины вышли двое: гражданские пальто, без портфелей, в руках короткие блокноты. Обоим за сорок пять. По походке не курские — у наших обкомовских ботинок звук тверже, у этих мягче.

— Москва?

— Минсельхоз. Один из отдела эксперимента, второй из методологии. Васин и Загорский. — Фамилии он назвал ровно, будто давно держал их наготове. — Знакомить с ними буду я, не Стрельников. Так уже договорено, Вам только принять к сведению.

— Принял. А Тимофеев?

— Тимофеева пока нет. Должен быть к девяти. — Дымов отступил на шаг, не передерживая разговор. — Идите за кулисы, Павел Васильевич. Перед сценой Вам лучше побыть одному.

Я пошёл за кулисы.

Зинаида Фёдоровна сидела на стуле у бокового зеркала; в зеркале — её лицо в профиль. Не нервное, собранное. Сегодня она впервые выходила на сцену не бухгалтером, а частью президиума: я попросил её сесть восьмой, крайней справа. Это было моё решение, не Дымовское; Стрельникова я не спрашивал. Она согласилась без слов.

— Зинаида Фёдоровна. Не передумали — за стол?

— Я за двадцать лет в этом колхозе ни разу не передумывала к субботе того, на что согласилась в понедельник. — Она поправила шаль на плечах. — Сяду. И платок Артура на трибуне видела: графин без салфетки, он правильно сделал.

— Спасибо.

— За что. — Она встала. — Я Вам, Павел Васильевич, лишний раз ничего говорить не стану. Вы и сами знаете, что говорить нечего. Идите к речи.

Она прошла за кулисами на свою сторону. Я остался с экземпляром в руках, перечитал последнюю строку закрытия — ту, что переписал в среду утром.

В девять тридцать в зале стало шумно.

Подъехали остальные делегации. Тополев первым из своих, за ним Медведев, следом Полынин и Ивлев на одной машине. Я встретил их у задних дверей коротким рукопожатием. Полынин, как всегда, с папкой в руке. Ивлев на областном семинаре впервые, и это было видно по плечам — чуть напряжённее обычного; я ему ничего не сказал, ему и без меня сегодня хватит.

Зашли в зал. Расселись по второму и третьему ряду. Сеть собралась.

Тимофеев приехал в девять сорок пять. Один, на особой обкомовской «Волге» — не Стрельниковской. Я подошёл сразу, не дожидаясь, пока его представит Дымов: первую встречу с ним я хотел провести сам.

— Алексей Михайлович. Дорохов.

— Павел Васильевич.

Он протянул руку. Сорок-сорок один, плотный, светлые волосы стрижены коротко, на висках седина. Костюм-двойка тёмно-серый, не московского кроя — недавно сшитый, у областного портного. Глаза светлые, серые: смотрели не вызывающе и не уклончиво, ровно. Дымов сказал о нём «считающий» — в этой ровности взгляда я с Дымовым согласился.

— С первой рабочей неделей в обкоме. Восьмой день, если я считаю верно.

— Девятый, — поправил он спокойно, без нажима, просто восстанавливая точность. — С четверга прошлой недели. А считаете Вы, думаю, верно почти всегда. Иначе я бы сегодня сюда не ехал.

Он коротко перевёл взгляд на орден.

— В личной карточке я его видел. В наружности — впервые.

— Восемьдесят третий год, январь. Сегодня просто повод достать его из шкафа.

Он чуть наклонил голову — то самое движение, которое у Дымова означало «принимаю, не оспариваю».

— Я Вас сегодня послушаю, Павел Васильевич. Молча. Вопросы, если будут, задам не из зала — после, в рабочем порядке. Не люблю спрашивать человека, которого слышу первый раз.

— Тогда буду рад вопросам после.

Он отступил.

Стрельников приехал в девять пятьдесят. С Семихиным.

Стрельников вышел из машины первым, как всегда. Семихин следом, на шаг сзади. Шаг сзади у Семихина с октября прошлого года стал привычным; раньше он шёл рядом. Мелочь, но я её отмечал шестой раз за полтора года.

Подошёл я к ним один. Дымов остался у своего угла фойе, Тимофеев — у входа в зал.

— Валерий Иванович.

— Павел Васильевич.

Рукопожатие короткое, без второго обхвата, без улыбки. Стрельников при встречах почти не улыбался, и сегодня тоже.

— Здравствуйте, Алексей Иванович.

— Павел Васильевич! — Семихин протянул руку быстрее Стрельникова и пожал крепче, чем нужно; тяжёлые часы на коричневом ремешке съехали к запястью. Смотрел он не в глаза — на орден. — А мы при параде, гляжу. При полном параде. Орден достали — значит, и нам сегодня готовиться к чему-то большому, не иначе.

— Орден надевают на областной семинар. Повод обычный.

— Обычный, обычный. — Он коротко рассмеялся. Громко, один, на весь фойе. Тополев у дальней колонны повернул голову на полшага; Тимофеев из проёма зала скользнул взглядом мимо — не в глаза. Я смех принял без надрыва, не реагируя, как обещал Артуру. Стрельников рядом не двинул ни мускулом.

Семихин засёк это сам. Смех оборвался. Он отступил на полшага ближе к Стрельникову — как будто за него.

— Пойдёмте, — сказал Стрельников.

И пошёл в зал.

Я отступил, пропустил президиум вперёд. За Стрельниковым Семихин; за ними Тимофеев. За Тимофеевым с другой стороны Дымов. С запасного двое из Минсельхоза, Васин и Загорский, тихо, не привлекая. Замыкающей Зинаида Фёдоровна, по своей стороне, на восьмой стул. Я зашёл последним.

В зале было сто семьдесят восемь человек. Я пересчитал их глазами, по рядам, — привычка ещё московская, из другого совсем зала. С тех пор так и осталось.

На столе передо мной стакан с водой, графин, экземпляр речи. Под кафедрой, на полке, артуровский платок.

Открытие.

Стрельников встал. Микрофон чуть наклонил к себе. Голос спокойный, без вибрато, не громкий.

— Товарищи. Областной семинар по методике контроля и устойчивости хозяйства в трудный год — открыт.

Аплодисменты в зале формальные, два хлопка на голову. Стрельников их пережидать не стал.

— Сегодня мы заслушаем доклады из четырёх хозяйств Курской области. Основной доклад: председатель колхоза «Рассвет» Сухоруковского района Дорохов Павел Васильевич. После короткие сообщения председателей хозяйств, входящих в опытно-методическую сеть. Слово для основного доклада предоставляется товарищу Дорохову.

Он сел. Без перехода. У Стрельникова с весны такая манера: не приветствует, не подводит, передаёт.

Я встал.

Прошёл к трибуне. Положил папку открытой. Стакан подвинул на полпальца ближе. Артуровский платок на полке был под рукой; я его не достал. Микрофон не трогал. Зал смотрел.

Я не смотрел в зал.

Смотрел на верхний край раздаточного — на знакомую таблицу: шесть лет, шесть цифр. Это и нужно было держать в голове двадцать минут. Остальное — мускульная память, речь я знал почти наизусть.

Начал.

— Колхоз «Рассвет», Сухоруковский район, шестой год хозрасчётного эксперимента. Среднее по хозяйству на нынешний август тридцать два центнера зерна с гектара. Шесть лет назад, в семьдесят восьмом, было восемнадцать. Промежуточные годы: двадцать два, двадцать восемь, тридцать один, тридцать два, тридцать два.

Тишина. На один счёт. В зале было тихо.

— Я сегодня не буду рассказывать, как мы такого добились. Я расскажу, чем у нас отличается счёт.

Дальше — пять блоков. Один слой, как договорились с Артуром.

Блок первый, «где мы сейчас». Пашня, поголовье, переработка, магазины, сеть. Цифры точечные, у Зинаиды Фёдоровны выверенные: по молоку четыре тысячи семьсот девяносто, не восемьсот; по себестоимости три рубля восемь, не десять. Я назвал их без округления вверх — для зала это прозвучало как «считаем как есть».

Блок второй, «откуда пришли». Шесть лет назад: восемнадцать центнеров, двенадцать тракторов на ходу четыре, агроном пьющий, бригадиры неверящие. Сейчас: тридцать два, тридцать тракторов на ходу двадцать восемь, агроном с публикацией в «Земледелии», бригадиры с тетрадками. Перечень короткий, без эмоций.

Блок третий, «как считаем». Этот блок я готовил всю прошлую неделю. В нём методика, без слова «методика» в первой половине; через факты. Бригадный подряд. Хозрасчёт по затратам. Ежесменный контроль расхода ГСМ и кормов. Себестоимость зерна, молока, центнера приплода считаем еженедельно, не ежеквартально. Сводки у бухгалтерии в день закрытия смены, не на следующий понедельник. Сводка опаздывает на один день — теряется одна позиция в обороте; теряется одна позиция в обороте — теряется одна позиция в сезоне. На годовом круге это два центнера среднего.

Первая цифра, прозвучавшая не как факт, а как формула. Я подал её ровно, без нажима. Тополев на третьем ряду чуть приподнял голову: у него цифры считались с задержкой в три-пять дней, и он сейчас прикидывал, сколько это в его случае.

— И теперь — ключевое. Мы научились считать не «сколько вышло», а «сколько могло выйти». Разница между этими двумя цифрами у нас называется коридором. Коридор — это полоса, в которой хозяйство в данном году имеет право находиться по своим внутренним нормам. Не по плану. По своим нормам. План отдельно; коридор сам по себе. Если хозяйство выходит из коридора вниз, это сигнал. Если выходит вверх, тоже сигнал. Сигнал в обе стороны.

Слово «коридор» я произнёс один раз. На пятой минуте. Не больше.

На минсельхозовских, на Стрельникова, на Тимофеева я не смотрел — смотрел на раздаточный.

— Обеспечение устойчивости через диверсификацию рисков — формулировка, которой нет в советской экономической литературе по сельскому хозяйству, но она работает на практике как набор простых правил. Не класть весь свой урожай в один сорт зерна. Не зависеть от одного канала сбыта. Не строить расчёт на одну культуру. У нас в «Рассвете» три зерновые позиции, два сорта пшеницы, две молочные линии переработки, два магазина с разной географией.

В этой точке Семихин рассмеялся.

Громко, коротко, на один полный звук — как будто услышал шутку. В зале на полсекунды стало тише. Я не остановился, не посмотрел, не дрогнул — продолжил ровно, со следующей строки.

— Конкретно: пшеницу «Мироновскую» и «Аврору» мы сеяли в восемьдесят пятом в соотношении шестьдесят к сорока. В восемьдесят шестом — пятьдесят на пятьдесят. Это не агрономия. Это страховка. Если один сорт даст по году плохой выход, второй — выровняет средний.

Блок четвёртый, про сеть, — три артуровские фразы, переставленные на нужное место.

— Сеть, пять хозяйств. Через «Рассвет» методология контроля и замеры. Каждый у себя сам.

Зал слушал. Хорошо слушал. Без шороха.

Я понял это не глазами, а слухом: фоновый шум зала — скрип стула, кашель, шорох бумаги — упал до одного скрипа на пятнадцать секунд. Меня слышали.

Блок пятый, закрытие. То самое, которое я переписывал в среду. Четыре фразы.

— Шесть лет работы — не итог. Это рабочая основа. На этой основе сейчас стоят пять хозяйств в Курской области. И сегодня двести делегатов в этом зале слушают то, что в записях бухгалтерии «Рассвета» лежало уже к восемьдесят первому году.

Закончил.

— Спасибо за внимание.

Шесть секунд тишины.

Потом — аплодисменты. Не короткие, не длинные, выдержанные. Я выслушал их стоя за трибуной, не уходя: уйти от микрофона раньше времени значило бы убежать.

К концу аплодисментов из президиума, со второго стула, поднялся Дымов. Не вставая полностью; так, как у нас на областных принято сигналить «есть короткая реплика». Стрельников движение увидел. Согласился.

— Алексей Петрович.

— Товарищи. Один комментарий по фактологии. У Павла Васильевича в выступлении прозвучала цифра: два центнера среднего на годовом круге за счёт ежесменного, а не еженедельного контроля. Я подтверждаю: эту цифру в обкоме считают рабочей, и она входит в сводку экономического отдела по области с июня этого года.

Сел.

В одной фразе оказалось больше, чем во всём моём пятом блоке. Дымов сказал её не для меня — для зала и для двоих у задней колонны. Васин и Загорский сделали короткую отметку, каждый на своей странице.

Я их в зале засёк боковым зрением.

После Дымова Стрельников. Не комментарий, не благодарность; просто формальное:

— Спасибо, Павел Васильевич. Председатели сети на трибуну по очереди, в порядке номера хозяйства в опытной программе.

Я сошёл с трибуны — не быстро, по одной ступени — и сел на свой второй стул, между Зинаидой Фёдоровной и Дымовым. Зинаида на меня не посмотрела: она держала свой регистр, в котором семинар продолжался. Я держал свой.

Тополев вышел первым, говорил восемь минут по своему хозяйству. Сильнее всего прозвучал один его абзац: «По методике замеров, переданной нам из „Рассвета“ в июле, мы за два месяца закрыли две позиции, на которые своими силами тратили шесть». Не комплимент — точный технический факт. Артур из третьего ряда повернул голову в его сторону.

Медведев пять минут, по магазину номер два.

Полынин четыре минуты, по подсобным хозяйствам.

Ивлев — три минуты, короче всех: первый выход. Не нервничал, не растягивал — три факта, поблагодарил, сел. Пот на лбу выступил, в речи — нет.

После сетевых выступлений короткий заключительный комментарий от Тимофеева.

Он встал с трибуны. Не за кафедру, а рядом с ней.

— Товарищи. Я в обкоме девятый день. С опытом «Рассвета» знакомлюсь по документам с прошлой недели. Сегодня впервые в наружности.

Полсекунды молчания.

— У меня сегодня вопросов к Павлу Васильевичу нет. Вопросы будут позже, в рабочем порядке. Что я хотел сказать сейчас, две вещи. Первая: то, что я сегодня услышал, я не буду пересказывать в Курске второй раз. Это уже сделано. Вторая: если кто-то из присутствующих хочет получить материалы выступления, обращаться к Алексею Петровичу Дымову, экономический отдел обкома. Раздаточный, который сегодня роздан, расширенная версия будет к понедельнику.

Сел.

Я опустил голову на полпальца. Тимофеев движение увидел; не ответил, но принял.

В одиннадцать пятьдесят пять Стрельников закрыл семинар. Без речи. Одной формальной фразой:

— Семинар объявляется закрытым. Прошу президиум в фойе, остальных на обед в столовой.

Поднялись.

В фойе я вышел не сразу: Зинаида Фёдоровна собирала у президиумного стола свои бумаги, я её подождал. Вышли вместе, она впереди на полшага — я её прикрывал, как всегда на семинарах. У задних рядов нас встретил Артур.

— Цифры в зале услышали, — сказал Артур. — Все услышали, я по затылкам смотрел. И Тополев тебя подпёр крепко: тот абзац про замеры он не тебе сказал — он его двоим в третьем ряду сказал. Грамотно.

— Я заметил.

— А теперь запомни главное. Сегодня тебя слушал не Семихин и даже не Стрельников. — Он понизил голос на полтона. — Тебя слушал Тимофеев. И с ним у тебя ещё отдельный разговор. Вот к нему готовься, не к сегодняшнему дню.

— Знаю.

У дальней стены фойе стоял длинный стол с чаем и булочками; вокруг толпились председатели со всей области. Меня окружили не сразу — первыми подошли свои. Тополев пожал руку без слов, Медведев без слов, Полынин обронил короткое «крепко», Ивлев улыбнулся.

Дымов подошёл вторым кругом. Чашка чая в руке.

— Прозвучало размеренно, Павел Васильевич. А без отклонения сегодня было важнее, чем громко.

— Спасибо.

— Вашу формулу про коридор и про два центнера среднего теперь будут цитировать. — Он сказал это не мне в лицо, а куда-то в чашку, будто фиксировал для себя. — Не спрашивайте кто. Я пока сам считаю. Карта в обкоме сейчас складывается, и Ваш пассаж в неё ложится — в мой экономический отчёт в том числе. Я Вам этим обязан. И Вы мне.

Тимофеев подошёл третьим.

— Павел Васильевич. Нам с Вами нужна встреча — на этой неделе. Позвоню сам, день назову заранее.

— Время найду под любой день.

— И вот что. В формальный кабинет я Вас тащить не стану — приеду в «Рассвет». Я в обкоме девятый день и пока не вижу причины гонять председателя в Курск ради разговора, который можно вести у него на месте.

— Тогда жду в «Рассвете».

Руку второй раз он жать не стал — нужды не было. Обозначил движением головы и отступил.

Стрельников подошёл четвёртым.

Один, без Семихина: Семихин в эту минуту громко говорил с Васиным у другого окна. Стрельников на громкость не отреагировал, шёл ко мне ровно.

— Павел Васильевич.

— Валерий Иванович.

— Доклад прозвучал. Спасибо.

— Благодарю Вас.

Короткое — без второго обхвата, без улыбки. Но само слово я отметил. В январе восемьдесят пятого, после прошлого моего публичного выступления, Стрельников сказал «доклад был чёткий». В мае восемьдесят шестого, по селектору, не сказал ничего. Сегодня — «спасибо».

Не поражение — признание того уровня, на котором мы оба сейчас стояли.

Он отступил. Пошёл к своим.

Я допил чай.

Дымов появился у моего плеча — встал близко, плечом к плечу, как встают для короткого разговора без свидетелей.

— Павел Васильевич.

— Да.

— Семинар — это прелюдия. Готовьтесь к перестановкам.

Я не уточнил.

Дымов подождал две секунды, дав мне понять, что услышано. Потом отступил. Пошёл к Стрельникову.

Я остался у стены. Чай в руке. Орден на лацкане.

За окном фойе серый сентябрьский полдень. На площади машины: «Волга» Стрельникова, минсельхозовская «Волга», технический грузовик. У забора фермы стоял Кузьмич — в обычной куртке, с кепкой в руке, в клуб не входил. Я засёк его только сейчас, через окно. Он смотрел не на меня — на дальний край площади, где виден кусок четырнадцатого поля. Берёза на меже отсюда тоже виднелась — тонкой тёмной чертой над линией забора.

Кузьмич смотрел на неё с площади так же, как я из окна. Каждый понимал: это отдельная страница, не для семинара.

Я допил чай. Поставил чашку на стол.

В фойе осталось ещё минут двадцать общих разговоров; потом обед в столовой; потом разъезд. Я в столовую пойду не сразу; сначала выйду на площадь.

Дымовское «готовьтесь к перестановкам» я понял.

Семихин у окна с Васиным громко рассмеялся ещё раз. На этот раз никто рядом не повернул головы. Тоже самостоятельная страница.

Я вышел из фойе.

На площади Кузьмич стоял там же. Я подошёл, остановился рядом. Руки не подавали — на областных мы с ним так не делали.

— Палваслич.

— Кузьмич. Чего не зашёл-то?

— А чего мне там. — Он повёл подбородком в сторону клуба. — Доклады я и через стену слышу. А сидеть в парадном между чужими председателями — уволь. Я лучше тут постою. Отсюда поле видать.

Мы оба знали, на что он смотрит. Берёза на дальней меже четырнадцатого поля стояла над линией забора тонкой тёмной чертой.

— Сохнет с июня, — сказал он. — Я её всё лето сторожил, думал — отойдёт. Не отошла. К сентябрю сухая насквозь. Стоит уже не дерево, а память о дереве.

— Знаю. Видел из окна.

— Что делать-то с ней будем.

— Пилить, Кузьмич. На той неделе. Сам спилю.

Он не ответил сразу. Сжал кепку в руке — не надвинул на голову, а сжал; так у него выходило, когда решение было тяжелее, чем требовало внешнее движение.

— Сам — это правильно, — сказал он наконец. — Чужой спилит как дрова. А ты хоть постоишь над ней минуту.

Через стекло клуба было видно: у дальнего стола Тополев и Медведев пили чай; у окна Семихин что-то с жаром говорил Васину; в углу Стрельников и Тимофеев обменивались короткими фразами без улыбок.

— Ты сегодня хорошо говорил, — сказал Кузьмич, не отрывая глаз от межи. — Я кусок слышал, в дверях стоял. И Тимофеева твоего слышал.

— И как он тебе?

— Считающий.

Я повернул к нему голову.

— Откуда это слово у тебя?

— Своё. Я людей по лицу читаю, не по бумагам. Он из машины вышел — я по одному шагу понял: считающий. — Кузьмич усмехнулся куда-то в сторону. — Дымов, поди, то же сказал?

— То же самое.

— Ну вот. Значит, не я один с глазами. — Он наконец надел кепку, ровно, на затылок. — Иди, Палваслич. В столовой делегации, тебе там быть положено. А я ещё постою.

Я пошёл в сторону клуба.

В дверях обернулся. Кузьмич стоял на прежнем месте, кепку держа в руке, лицом к дальней меже. К берёзе.

Я открыл дверь и вошёл в столовую.

В столовой было шумно. Делегации обедали. На столах щи, гречка с курицей, компот; у Антонины за дальней дверью отдельное для президиума: пирог с грибами, который у Антонины с весны был визитной карточкой.

Я сел не за президиумный стол, а за наш, сетевой, у дальнего окна. Между Тополевым и Полыниным. Тополев пододвинул мне тарелку щей.

— Ешь, Дорохов, ты с утра не евши, я знаю. — Он подождал, пока я возьму ложку. — А говорил ты сегодня так, что я половину своих болячек в твоём докладе узнал. Про сводку с опозданием на день — это ты будто в меня целил. У меня цифры на три дня позже сходятся, я-то думал, так у всех.

— Не у всех. И это лечится.

— Вижу, что лечится. — Он не сразу продолжил, потом понизил голос. — Дорохов. Вот этот новый, Тимофеев. Он чей?

Я подумал, прежде чем ответить.

— Пока ничей. Свободный. Считающий.

Тополев это услышал. Соглашаться вслух не стал, но щи доедал уже медленнее.

Мы доели. К президиумному столу я подходил один раз — пожать руку минсельхозовским перед отъездом. Стрельников и Семихин уехали около половины третьего, минсельхозовские в три, Тимофеев в половине четвёртого: у него было ещё дело в районе. Дымов уехал с делегациями.

К пяти зал был пуст. Кроме своих.

Зинаида Фёдоровна собрала бумаги. Антонина закрыла столовую. Артур и Бэла уехали к себе, в дом тёти Маруси. Кузьмич ушёл с площади ещё раньше, когда я был в столовой; я его не догнал.

Я остался в правлении один.

Лампа в моём кабинете не горела; я её сегодня не зажигал. На столе — экземпляр речи и блокнот.

Открыл блокнот. Не речевой, а свой.

Записал на новой странице — карандашом, тем же средним нажимом:

20 сентября, суббота. Семинар прошёл. Тимофеев — на этой неделе. Берёза — пилить.

Закрыл.

Поставил под лампу. Лампу так и не зажёг.

Домой пришёл к шести, как обещал. Валентина была уже на кухне. Стол накрыт: чай, хлеб, картошка, котлеты — котлеты Катины, она их сегодня впервые слепила сама, без матери; Валентина предупредила меня об этом ещё в среду, чтоб я не забыл похвалить.

— Ну, председатель. — Валентина обернулась от плиты, оглядела меня от орденской коробки в руке до лица. — По лицу вижу — прозвучало. У тебя плечи опустились, а это у тебя только после хорошего дня бывает.

— Прозвучало, Валь. Ровно. Я уверенно и хотел.

— Тогда садись и ешь точь-в-точь.

Я снял пиджак, орден убрал в коробку, коробку поставил на стол в передней, на обычное место. Сел.

Катя выглянула из своей комнаты — в руке книга, заложенная пальцем.

— Пап, ты с орденом весь день ходил?

— Весь день. Сейчас уже снял — вон, в коробке.

Она подошла, открыла коробку, посмотрела на орден без слов, серьёзно, как смотрела на всё, что считала важным. Закрыла.

— Котлеты мои ел?

— Как раз сейчас буду. Мне ведь ещё в среду доложили, чьи это котлеты.

— Мама проболталась. — Она не обиделась, почти улыбнулась. — Я тебе завтра свои стихи покажу. Не сегодня: сегодня ты поздний и пустой. Завтра.

— Завтра покажешь. Завтра буду не пустой.

Она ушла к себе.

Валентина пододвинула картошку.

— Паш.

— Да.

— Дальше — что?

Я не ответил сразу.

Дальше Тимофеев. На этой неделе. Берёза на той же неделе. Регистрация артели после семинара, как обещал Зинаиде Фёдоровне; «не до» уже наступило. И где-то в середине октября Москва, к Корытину, по делу регистрации; я её планировал на ту же неделю, на которую теперь придётся встреча с Тимофеевым.

Я понимал: Валентина спросила не про список. Про регистр. Про мой собственный, после семинара.

— Дальше тише, — сказал я.

Она посмотрела на меня.

— Тише чем сегодня?

— Тише чем неделю до.

Она кивнула. Один раз.

— Хорошо.

Доели. Сидели ещё минут двадцать; не разговаривали. Чай остывал. За окном начинался размеренный сентябрьский вечер.

В девять Валентина ушла в спальную. Катя — к себе: у неё назавтра геометрический контроль, а контрольные она готовила с вечера, всерьёз, с восьмого класса.

Я остался на кухне ещё на полчаса. Чай не доливал; сидел в полусвете от коридорной лампы.

Семинар прошёл. Прозвучало.

Тимофеев на той неделе. Берёза на той же неделе. Перестановки: Дымов сказал «готовьтесь».

И ещё одно я знал, не говоря ни себе, ни Валентине: семинар был последней точкой одного моего регистра. После этой субботы регистр будет другой. Председатель колхоза, выступающий за область с прицелом на Москву, — уже не вполне председатель колхоза. Уже что-то ещё. Названия этому в советской номенклатуре пока не было; я называл его про себя «следующим».

К следующему я был готов настолько, насколько может быть готов человек, у которого впереди три недели до Закона об ИТД, четыре недели до регистрации, и неизвестно сколько до встречи с Тимофеевым, которая, я знал заранее, окажется важнее семинара.

Я выключил коридорную лампу. Прошёл в спальную.

Валентина не спала. Лежала на боку, лицом к окну.

— Паш. Этот Тимофеев — он который из них?

— Тот, что пришёл вместо Семихина. С двенадцатого сентября.

— А-а. — Она повернулась ко мне. — И какой он? Хороший?

— Не знаю пока. Считающий.

— «Считающий» — это у тебя сегодня вместо «да» или вместо «нет»?

— Это не вместо «да» и не вместо «нет». Пока просто третье слово. Поживём — переведу.

— Тогда переведёшь — расскажешь.

Она закрыла глаза.

Я лёг рядом. Свет в окне был ровный, серый, ночной. У Артура и Бэлы в окне через двор горело окно; они ужинали поздно. У Кузьмичёва дома свет был погашен. Кузьмич сегодня лёг рано; завтра у него на дальней меже работа.

Я закрыл глаза.

Перестановки.

Дымовское слово.

На той же неделе, на которой я встречусь с Тимофеевым, у нас в обкоме сдвинутся ещё две позиции; Дымов про это говорил вскользь в августе и подтвердил между строк сегодня в фойе. Сдвиг будет не публичным. Но будет.

И с сегодняшнего дня я в этой расстановке стою — не в стороне.

У меня перед глазами на минуту встала одна картинка без сюжета: поле, тонкая тёмная чёрная черта над линией забора, и кто-то на полпути к меже идёт с пилой. Я этой картинке внутри не сопротивлялся; она у меня в этом сентябре стояла уже шестой день. Берёза в дальнем углу шестого поля высохла к августу. Кузьмич с прошлой пятницы говорит, что её надо валить до первого снега. До пятницы я ему свою отмашку не дам — на этой неделе у меня сухие дни уйдут на другое. На следующей дам.