Тридцать первого января, в субботу, в семь сорок я встал. Сегодня последний день в «Рассвете» перед Москвой. По графику у меня к восьми вечера поезд из Курска; до восьми дома с семьёй, утром обход полей и села.

Валентина у плиты. Кофе уже сварен; запах в кухне обычный, не парадный.

— Паш, сегодня обход?

— Обход, Валя. Полный — берёза, коровник, мастерская, школа, Кузьмич, Сухоруков.

— Толик к восьми, как договорились?

— К восьми. Уже греет, я думаю.

Она поставила передо мной кружку, но не села напротив. Стояла, держа полотенце в обеих руках.

— Паш. Я не на дорогу скажу — на дорогу всё, что надо, ты сам помнишь. Я о другом скажу. Один раз.

Я положил ложку.

— Говори.

— Все эти восемь лет ты по утрам уходил в правление, а вечером возвращался к этому столу. Не каждый день, но каждую неделю. Восемь лет. С двадцать пятого января у тебя ещё одна работа — областной Совет. А с первого февраля — Москва. Я этому не сопротивляюсь, Паш. Я этому училась с декабря.

Она замолчала; не от слабости, я знал, а потому, что подбирала следующее слово точнее, чем обычно.

— Но я тебе скажу одну вещь. Я не хочу, чтобы ты в феврале в Москве оказался ближе к Корытину, чем ко мне. И не потому, что ревную к нему как к мужчине, — он мне не соперник. Я не хочу, чтобы у тебя в феврале появилась привычка: после длинного дня сначала звонить ему, а потом домой. Если эта привычка появится, ты сам её не заметишь. А я её замечу — но скажу тебе только когда станет поздно. Так у меня вышло — за восемь лет я научилась говорить тебе важное один раз.

— Один раз, — повторил я.

— Один раз. Сегодня — это раз. Не «я с тобой», Паш. «Я с тобой» я тебе говорила в январе двадцать пятого, и оно было правдой. Сегодня правда другая: ты должен быть со мной. И с Катей. И с этой кухней. Иначе семьдесят первый процент по Сухорукову через год перестанет иметь смысл — потому что некому будет его привозить домой.

Я слушал, не перебивая. Знал, что у Валентины такие слова за двадцать четыре года шли раз в три-четыре года, не чаще. Сегодня была одна из тех редких.

— Принимаю, Валя. Не «к сведению». Принимаю.

— Тогда и достаточно. Иди обходи. Толик уже выехал, я его машину слышу.

Она наконец села напротив. Кружка моя ещё была горячая; я допивал кофе уже под другим январским вкусом, чем минуту назад.

К восьми я был во дворе. Морозило слабее, чем неделю назад; минус четыре, без ветра. Снег за ночь не выпал; вчерашний лежал тонко на крышах.

УАЗик у крыльца. В машине Толик и Кузьмич. Кузьмич в тулупе, кепка на голове (не в руке). Я сел спереди.

— Палваслич.

— Кузьмич.

— На поле четырнадцатое?

— На поле четырнадцатое.

Поле № 14 у нас в «Рассвете» — дальнее, за лесом, по дороге на Тополевское; пятнадцать минут от правления. На дальней меже этого поля с пятидесятых годов стояла одинокая берёза. По канону Кузьмича он на эту берёзу с шестидесятого года заходил раз в полгода, к весне и к зиме. Сегодня зимний заход.

Толик довёз нас до межи. Дальше пешком метров двести по утоптанной снеговой тропке.

Кузьмич шёл впереди, я за ним. Тропка узкая; снег по краям её доходил мне до голени.

К берёзе подошли в восемь двадцать пять. Берёза стояла одна; не высокая, в обхвате нетолстая, в зиму без листьев: голые ветви на сером небе. У основания снег от ветра обдут с одной стороны.

Кузьмич остановился. Снял кепку. Подержал в руке.

— Палваслич.

— Кузьмич.

— С победой.

— Спасибо, Кузьмич.

Молчание. Минуту. Мы стояли рядом; я в простом полупальто, Кузьмич в тулупе. Берёза рядом. Снег вокруг.

— Дальше посевная.

— Дальше.

Кузьмич надел кепку. Повернулся; пошёл обратно по тропке. Я за ним.

К восьми сорок мы были у УАЗика. Толик ждал у мотора; курил.

— Куда дальше, Павел Васильевич?

— В коровник.

В коровнике у нас работали с шести; к девяти большинство утренних дел заканчивалось, дойка прошла. Антонина в коровнике была старшей по подсобному молочному отделу; вторая в системе после Семёныча на ветеринарии.

К девяти я вошёл в коровник. Антонина у дальнего ряда, в простом ватнике, в платке. У неё в руках был учётный журнал; писала что-то ручкой по графе.

— Антонина Григорьевна.

— Павел Васильевич.

— Заехал по обходу.

— Заходите.

Прошли вдоль ряда. Коровы стояли по своим стойлам; одна большая голштинка лежала, отдыхала после дойки. Семёныч был в дальнем углу с фонарём, проверял какую-то молодую тёлку. Увидел меня, кивнул через плечо. Я ему ответил.

— Антонина Григорьевна. Как у нас по январю?

— По молоку перевыполнение пять процентов от плана. По сыру артельный заказ выполнен полностью; в феврале расширяем на две тонны. По армянской линии пошла. К весне расширим: Бэла с Артуром привозят рецептуру нового сыра из Курска через её родственников.

— Хорошо.

— И по Семёнычу. К субботе у него на ферме у трёх коров плановый осмотр. У Сергеевны тёлка в общем стаде; здорова.

— Знаю.

— Павел Васильевич. По Москве.

— Слушаю.

— Если будет время — заведите от меня поклон Корытину. У нас с ним в восемьдесят пятом было одно соприкосновение через районный молочный отдел; он меня тогда помнил.

— Передам.

— Спасибо.

— Не за что.

Семёныч из дальнего угла к нам подошёл. В руках фонарь; не зажжённый.

— Палваслич. До Москвы, значит.

— До Москвы, Семёныч. На неделю.

— Обратно в субботу?

— Восьмого утром буду в «Рассвете».

— Тогда у нас тут до субботы — без тебя. Управимся.

Мы пожали руку. Семёныч в коровнике у Антонины долго не задерживался; ушёл к своей тёлке.

Я с Антониной ещё две минуты постоял; потом вышел. Снег у выхода из коровника лежал утоптанный многочисленными следами. На утреннем солнце он блестел; от коровника пахло сеном и тёплым молоком.

К десяти я был на машинном дворе. Лёха у себя в мастерской, у длинного стола с раскрытыми инструментами. У него на январе починка трёх тракторов; два уже стояли в углу готовые, третий в работе.

— Палваслич. До Москвы, я слышал.

— До Москвы, Лёха. На неделю по министерствам.

— А я тебе одно — не по технике.

— Слушаю.

— Серёжа уже улыбается. Маша вчера в обед сказала. С шести месяцев человек улыбается на конкретные лица — раньше только на свет. А Серёжа теперь различает.

— Это самая лучшая новость к понедельнику в Москве. Передай Маше — спасибо ей отдельно.

— Передам слово в слово.

Лёха не задерживал. Я постоял минуту, посмотрел на трактор, который он чинил. ДТ-75, восьмой год у нас в работе; в эту зиму у него полетел рулевой механизм. Лёха собрал заменимые детали через районную МТС.

— К весне трактор будет?

— К пятнадцатому марта. Гарантированно.

— Хорошо.

К десяти тридцать я был в школе. Валентина у себя в учительской; шестой урок ещё не начался, у неё свободная минута на чай. Я зашёл, поздоровался коротко с двумя другими учительницами в углу. Они ответили.

Валентина увидела меня. Не встала; пододвинулась на скамье, освобождая место.

— Паш.

— Я заехал на пять минут.

— Хорошо.

Она положила свою руку на моё запястье. Не сжимала; просто положила. Это у неё в эти дни был самостоятельный жест; за свои годы здесь редкий.

— Домой к семи?

— К семи.

— Я к шести буду.

— Хорошо.

Она убрала руку. Я встал, кивнул учительницам, вышел.

В коридоре школы я постоял минуту у окна. За окном школьный двор, снег, дети играют в перерыве (младшие классы). Я смотрел на них минуту; не думал о ничём конкретном. Просто смотрел.

К одиннадцати я был обратно в правлении. Зинаида у себя.

— Павел Васильевич. На обед сегодня в полдвенадцатого у Кузьмича; Тамара звонила полчаса назад.

— Принят.

— И ещё. Артур у себя в малой комнате; перебирает февральские сводки. Передал: «если зайдёшь, я тут».

— Зайду.

Я зашёл к Артуру. У него на столе лежали папки артели за январь; без срывов сложены. Артур поднял глаза.

— Дорохов.

— Артур.

— Я закрыл январь по артели. Восемнадцать с половиной тонн отгрузки общим объёмом; перевыполнение плана на четыре с половиной. Прибыль артели за январь две тысячи восемьсот рублей. На паевые держателям к концу квартала по двести рублей на пай.

— Хорошо.

— Я тебе папку положу в верхний ящик. По возвращении посмотришь.

— Подойдёт.

— До поезда.

— До поезда.

К полудню я был у Кузьмича. Тамара во дворе с курами; помахала. Я зашёл в избу.

На столе пироги (с яблоком и капустой), чай в самоваре, варенье из чёрной смородины. Тамара по такому случаю поставила на стол свой парадный сервиз: синий с белым, чешский, который у них дома лежал в шкафу с восемьдесят первого, на подарки.

Кузьмич сидел во главе. В пиджаке (не в обычном свитере); на лацкане одна медаль «Ветеран труда». Тамара села напротив.

— Палваслич.

— Кузьмич.

Сели. Тамара разлила чай.

Сидели час. Разговаривали по обычному: о Тамариных племянниках в Воронеже, о Кузьмичовом старшем брате в Орловской области (он у нас по регламенту не дядей Кузьмичу, а двоюродным; всё равно близкий), о Тамариной младшей сестре в Курске. У Кузьмича с Тамарой за тридцать лет в этой избе свои семейные истории; они мне их рассказывали кусочками каждый раз, когда я к ним заходил. Сегодня было то же.

К половине второго я допил третий стакан чая. Тамара унесла самовар на кухню перегреть. Кузьмич остался со мной за столом.

— Палваслич.

— Кузьмич.

— Я тебе одно скажу. Не за победу.

— Слушаю.

— Мы на своём месте.

Я подождал секунду.

— Знаем.

— Я в этом ничего больше не добавлю. Я тебе это сегодня сказал; и сегодня — последнее. Дальше работа.

— Дальше работа.

— Хорошо.

К двум я ушёл от Кузьмича. Тамара меня проводила до калитки. Подала руку через калитку. Поцеловала в висок — это у Тамары был редкий жест, по большим случаям; за восемь лет в их доме у меня его на счёт три-четыре раза.

— Павел Васильевич. Берегите себя.

— Спасибо, Тамара Семёновна.

— Не за что.

Калитка закрылась за мной. Я пошёл по улице обратно к своему дому. По дороге у меня прошла ровная мысль: формула «берегите себя», которую вчера вечером сказал Михаил Сергеевич по телефону, сегодня в полдвенадцатого её же повторила Тамара в виде прощания через калитку. Сухо. Не громко. Тем же тоном. Только в кремлёвской трубке эта формула шла от высоты к низу; в Тамаре через калитку — от соседки к соседу. Обе формы для меня сегодня имели одинаковый вес.

По дороге из Кузьмича домой я остановился у Сухоруковской избы. По форме — не по графику; по существу — потому что не зайти к Сухорукову перед московской неделей я не мог.

Сухоруков жил у нас в селе с конца ноября, после ухода с района; жил в доме, который ему достался от тётки в восьмидесятом, но в котором он редко бывал до пенсии. Любовь Петровна весь декабрь к нему приезжала из района (у них была районная квартира; она её пока держала), но к концу января они оба переехали в село постоянно. Дом стоял на нашей улице, через четыре дома от Кузьмича.

Я подошёл. Постучал.

Любовь Петровна открыла; в платке, в простом пальто (она во дворе со снегом возилась).

— Павел Васильевич.

— Любовь Петровна.

— Пётр?

— К нему.

— Заходите.

Я зашёл. Сухоруков в гостиной, в кресле у окна; в свитере, без пиджака. Сидел с газетой «Курская правда» за вчерашнее, читал. Поднял глаза.

— Дорохов.

— Пётр Андреевич.

— Заходи. Садись.

Сел. Любовь Петровна принесла чай; не задерживалась, вышла обратно во двор.

— Я к Вам на десять минут. Сегодня вечером поезд в Москву.

— На сколько.

— На неделю. По министерствам.

— Хорошо.

— И ещё. Я к Вам по записке. Той, что Вы Валентине через школу.

— Принял?

— Принял.

— Хорошо.

Молчали минуту. Сухоруков отпил чай. Поставил стакан.

— Дорохов.

— Пётр Андреевич.

— Я тебе ничего больше не передам. По форме у меня к тебе вопросов нет. По существу у меня к тебе одно прощание, и его я тебе сегодня в гостиной не скажу. Скажу его через год, на яблоне. В мае, когда она распустится.

— Принят.

— И ещё. По Москве у тебя там будет один разговор, к которому ты не подготовлен. Я по своей линии не знаю, кто его инициирует: Виктор Петрович, или Корытин, или кто-то с обкомовской московской линии. Знаю по сигналам: разговор будет на пятый-шестой день твоей поездки. Тебе там предложат то, на что ты в декабре уже сказал «нет» Стрельникову. Но в Москве предложат с другой формулировкой.

Я подождал секунду.

— Понял.

— Дорохов. Я тебе на это сегодня не советую. Я тебе на это говорю: думай. Семь дней в Москве: у тебя время есть.

— Знаю.

— Я тебе об этом сообщаю заранее, потому что ты в этом разговоре не должен оказаться внезапным. По форме у тебя в Москве будут пять-шесть встреч в министерствах; по существу одна, в которую все остальные сольются. Главный московский разговор.

— Принят, Пётр Андреевич.

— До свидания.

— До свидания.

Я встал. У двери в коридор Любовь Петровна меня встретила; подала пальто.

— Павел Васильевич.

— Любовь Петровна.

— Берегите себя.

— Спасибо.

Я вышел.

По дороге к своему дому в моей памяти прошёл краткий перебор. Стрельниковское декабрьское предложение: должность завотделом сельского хозяйства обкома, на которое я отказался двадцать третьего декабря. Сегодня Сухоруков мне сообщает: в Москве предложат то же самое, но в другом формате. Возможно, Москва, не Курск. Возможно, позиция в Минсельхозе СССР, не РСФСР. Возможно, что-то ещё.

Я этому информационному предупреждению благодарен. До отъезда оставалось три часа; в эти три часа я через эту мысль ещё не раз пройду.

К трём я был дома. Валентина с Кать накрывали к раннему ужину (поезд в восемь; я по дороге не ем). На столе — простой ужин: щи, картошка, котлеты, чай.

Мишка уже уехал в Курск — после обеда. У него понедельник занятие; решил вернуться раньше.

— Пап, возвращайся.

— Вернусь, Кать. Восьмого утром.

— И передавай в Москве привет — Корытину, Виктору Петровичу. Михаилу Сергеевичу не передавай: ему привет не передают.

— Понимаю, Кать. Михаилу Сергеевичу — без слов. От нашей семьи он и так помнит.

Кать ушла к себе.

— Пап. Ещё раз — возвращайся.

— Вернусь, я обещал.

Кать встала, налила мне ещё чая, села обратно.

— Пап. По Серёге.

— Слушаю.

— Он на этой неделе в Курске; в среду собирался зайти в обед к Артуру с Бэлой посмотреть нашу артель по молочной части. Артуру я через Валентину Юрьевну передам, что Серёжа придёт.

— Хорошо.

— И ещё. Я тебе короткое одно. Не для протокола.

— Слушаю.

— Я перед твоим отъездом тебе говорю: спасибо тебе за прошедшие годы в школе у мамы. Я в шестом классе по своей литературе у мамы — пять. Я в десятом классе сейчас по своей физике — четыре. Я тебе это не для того, чтобы ты на мне в Москве отдыхал. Я тебе это для того, чтобы ты в Москве знал: у меня дома по моим оценкам всё в порядке.

Я подождал секунду.

— Спасибо, Кать.

— Не за что.

Кать встала, унесла чашку. Прошла к себе.

Валентина за столом — не сразу заговорила. Подождала минуту. Потом — тихо:

— Паш.

— Да.

— У Кати сегодня — её сегодня.

— Знаю.

— Я тебе одно. Если в Москве по тебе что-то будет на этой неделе — что-то крупное, — я в школе у тебя в курсе через Зинаиду. Бэла со мной официально поддерживает связь каждый день. Каждый день в семь вечера Бэла мне звонит из дома; я ей сводку по селу.

— Принят.

— У тебя в Москве не будет ощущения, что ты здесь оставил людей в неведении.

— Знаю.

Сидели ещё минуту в тишине. Я доел; Валентина убрала со стола.

К четырём я был в правлении. Зинаида у себя; работала допоздна сегодня. Артур уже ушёл; Лёха тоже.

— Зинаида Фёдоровна.

— Да.

— На неделю — Вы здесь хозяйка.

— Принято.

— Если будет звонок из Москвы для меня — я в гостинице «Москва», через справочную дежурную ночью можно дозвониться по номеру моего корпуса.

— Записала.

— До субботы.

— До субботы.

Я зашёл в свой кабинет. Открыл блокнот. На сегодняшней странице записал короткую строку:

31 января, суббота. Обход: поле № 14 с Кузьмичом, коровник Антонины, мастерская Лёхи, школа Валентины, дом Кузьмича с Тамарой. К восьми — поезд в Курск.

Закрыл.

Посидел минуту в тишине. На столе у меня в верхнем ящике лежали три папки — депутатская (мандат), артельная (документация «Рассвет-Плюс»), хозяйственная (январский отчёт по колхозу). Они и были тем, с чем я завтра встаю депутатом в Москве; и тем, с чем я по возвращении встаю председателем в «Рассвете».

К четырём тридцать ко мне в кабинет позвонил Дымов.

— Павел Васильевич. Дымов. По моему графику завтра-послезавтра — в Курске. С понедельника в обкоме обычная работа после пленума. Будут у Вас в Москве срочные сводки по обкомовским вопросам — звоните на мой служебный в любое рабочее время.

— Буду помнить, Алексей Петрович.

— И ещё. По Москве по неформальной линии — одно. Слушайте внимательно.

— Слушаю.

— На пятый-шестой день поездки у Вас будет разговор не из общего расписания. Корытин его не инициирует, Виктор Петрович — косвенно. Инициирует один товарищ из ЦК, из отдела организационно-партийной работы. Фамилию не назову. Тема: Ваше возможное перемещение в Москву.

— Я об этом утром слышал от Сухорукова.

— Тогда Сухоруков знает больше меня. По существу мне добавить нечего. Я сообщаю для гарантии: на этой неделе в Москве Вы не должны оказаться один.

— Не окажусь. С такими предупреждениями — точно не один.

Связи больше не было. Положил трубку. Сел глубже в кресло.

Два независимых сигнала о московском главном разговоре: Сухоруков утром, Дымов сейчас. Оба по неформальной линии; оба надёжны. До отъезда — два с половиной часа. По этим двум сигналам у меня перед глазами сегодня сложится ответ.

К четырём сорок пять позвонил Мишка из Курска.

— Бать, это я. Из общежития. У тебя в Москве на неделе с понедельника по пятницу по министерствам, а в субботу будет ночь свободная?

— В субботу ночую в гостинице — восьмого утром выезжаю.

— Тогда я к тебе в субботу подъеду. У нас в политехническом до субботы занятия, к двенадцати ночи я могу быть в Москве по поездам.

— Договорились. К двенадцати я тебя жду в «Москве». И ещё, Миш: у тебя на той неделе контрольная по высшей математике?

— Среда. И я к ней готов, не переживай.

— Тогда увидимся в субботу ночью. Сейчас спать тебе пора, не засиживайся над учебниками.

В трубке щёлкнуло.

Положил трубку, не сразу убрал руку. Мишка в Москву ко мне на ночь субботы: это для него хороший повод вернуть в его жизнь за столом момент с отцом. Я этому был доволен; не вслух, в себе.

К пяти Толик подал УАЗик. Сложили чемодан; небольшой, на семь дней. Я сел. Толик завёл.

В сторону Курска машина пошла ровно. Я в дороге не разговаривал; смотрел в окно. По обочине шёл январский сдержанный снег. По полям — следы зайцев, выдр, лис; обычный январский пейзаж.

В Курске мы были к семи десяти. Поезд из восьми; на вокзале я успевал.

Толик довёз меня до парадного входа. Сложил чемодан в купе со мной, помог; провёл до места.

— Павел Васильевич. До субботы.

— До субботы, Толик.

— Возвращайся.

— Вернусь.

К семи сорока пассажиры в купе собрались — со мной ехали трое: пожилая женщина из Орла с дочерью, и молодой инженер с какого-то завода. Я поздоровался. Сели по местам.

К восьми поезд тронулся. Из Курска в Москву — двенадцать часов ходу; к восьми утра следующего дня я в Москве.

В окне за стеклом вагона — последний раз я видел Курский вокзал. Перрон, фонари, два железнодорожника с рацией, дальний свет. Поезд набрал скорость; вышел из города; ушёл в поля.

Я переоделся в купе в простой свитер и брюки от поездного костюма; пиджак повесил на крючок у двери. Чемодан подвинул под полку.

В коридоре проводница принесла мне горячий чай в подстаканнике. Подстаканник у поездов обычный, мельхиоровый, без гравировки. На нём сегодня лежал выдержанный январский поездной чай, не очень крепкий.

— Спасибо.

— Не за что.

Она ушла. Я остался один в купе (соседи ушли в коридор курить и есть свои варёные яйца с хлебом; не моё дело).

Я отпил чай. Поставил подстаканник на маленький откидной столик у окна. В окне за стеклом проносились январские поля; уже за городом, в темноте. Снег под лунным светом серебрился; на дальнем горизонте я различал силуэты деревень и одиноких пятиэтажек у крупных совхозов. Поезд шёл без отклонения, без рывков; вагон скрипел по швам, как все советские поезда.

Я лёг на полку. У окна; на боку, лицом в стекло.

В стекле — мой отъезд из «Рассвета». В голове — итог тома. Депутатский мандат во внутреннем кармане пиджака, который висел на крюке у двери купе. Сухоруковская записка в боковом. Нинин документ в верхнем кармане. Кузьмич и Тамара со своим «берегите себя» через калитку.

Я закрыл глаза.

Поезд шёл ровно. Уснул не сразу; примерно к девяти.

Завтра в восемь — Москва.

В голове перед сном прошла последняя картина дня. Берёза на дальней меже поля № 14, к которой я с Кузьмичом подошёл утром. Снег вокруг, голые ветви на сером небе, Кузьмич без кепки рядом, его «с победой» в утреннем воздухе. Эта картина в этот вечер у меня в купе осталась как итог всего тома. Не людных митингов, не звонков Михаила Сергеевича; не голосования с восьмьюдесятью четырьмя процентами. Берёза, Кузьмич, «Дальше посевная».

Это для меня и стал мой главный январь.

Сегодняшний обход у меня лёг в память отдельной последовательностью. Берёза. Коровник Антонины. Мастерская Лёхи. Учительская Валентины. Сухоруков у окна с «Курской правдой». Кузьмич с Тамарой за самоваром. Артур с январской папкой. Зинаида за коммутатором. Мишка по телефону из Курска. Кать с её «у меня дома по моим оценкам всё в порядке». Толик у поезда. Каждое из этих мест и каждое из этих лиц сегодня вечером в моём купе у меня в голове стояло одной картинкой. Все вместе они складывались в полный портрет моего сегодняшнего «Рассвета».

В Москве на этой неделе я буду далеко от них. Но они в моей московской неделе будут — рядом. По форме я там один; по существу я с ними. По расчёту, через семь дней я к ним вернусь.

Я закрыл глаза в стекле вагона.

Поезд шёл ровно. К Москве по дороге было ещё одиннадцать с половиной часов.

Поезда в советское время в эту ночь шли по такому же расписанию, что и тридцать лет назад: с Курска через Орёл и Тулу в Москву, с короткими остановками каждые два часа. Я в этих поездах за свои годы в этом теле ехал не меньше тридцати раз, большая часть была в восьмидесятые, по линии управления районом и сетью. На каждой остановке проводник по своему графику обходил купе, проверял пассажиров; в это время я обычно не просыпался.

Это была моя обычная для меня поездка. Только сегодня в чемодане под полкой лежал депутатский мандат, и в боковом кармане пиджака на крюке у двери лежала сухоруковская записка, и в верхнем — нинин документ. Три бумаги. Каждая из них в моей московской неделе работала по своей линии: мандат для министерств; записка для меня самого; нинин документ для понимания моего родного «Рассвета» как точки опоры.

В эту минуту в Москве в Кремлёвском дворце на Манежной площади на сцене стоял ровный январский ночной свет, а у Виктора Петровича в министерской квартире на Кутузовском проспекте уже легли спать. У Корытина в его собственной квартире на Кутузовском, через два дома от Виктора Петровича, тоже погас свет. По Москве на этой неделе у меня будет своя сетка. По «Рассвету» у меня сетка уже стояла на восьмой год. Между двумя сетками, московской и рассветовской, на этой неделе у меня было основное соединительное звено: я сам, депутат областного Совета народных депутатов Курской области, председатель колхоза «Рассвет».

Уснул.