Двадцать девятого января, в четверг, я встал в семь. Пленум закрылся накануне; Михаил Сергеевич в трубке вчера вечером сказал то, что сказал. По форме у меня сегодня был обычный рабочий день в правлении; по существу первый день новой эпохи. Я в это утро ничего по этому поводу внутри себя не торжествовал; просто принял.

Валентина у плиты варила овсянку. На кухне приёмник играл негромко — «Маяк»; диктор по утренней программе перечислял новости: продолжение освещения пленума, мобилизация партийных организаций, экономические сводки за январь. Голос уверенный, без надрыва. Это была обычная для нашего радио форма.

— Паш, Артур сегодня к одиннадцати придёт. Бэла мне вчера сказала.

— Хорошо, что заранее. На час он или дольше?

— На час, я думаю. Не больше.

— Час найду.

В правлении к моему приходу Зинаида уже разобрала почту. На столе у неё ведомости, две накладные, одна телеграмма из района. Телеграмму она открыла; передала мне.

— От Сухоруковской прокуратуры. Гаврилов лично подписал.

Я взял.

«Колхозу „Рассвет“. Сухоруковская районная прокуратура уведомляет, что обращение А. И. Семихина по артели „Рассвет-Плюс“ от 21.01.1987 рассмотрено и отложено производством до уточнения дополнительных обстоятельств. Действия по обращению на территории района прокуратурой не проводятся. С уважением, А. К. Гаврилов, прокурор Сухоруковского района».

Я положил телеграмму обратно на стол. Внутри у меня прошёл короткий выдох. По форме это была закрывающая бумага по семихинскому делу; по существу последний документ той декабрьской атаки. Я не радовался; просто отметил.

— Зинаида Фёдоровна. В архив, в отдельную папку. Не в общую.

— Принято.

К девяти я разобрал почту. К десяти зашёл Лёха с январским отчётом по технике. Короткий разговор: за январь МТС-площадка отремонтировала три трактора и один комбайн; на февраль у Лёхи в планах четыре. К десяти тридцать он ушёл.

К десяти тридцать ко мне в кабинет позвонил Корытин. Не с обычным своим долгим разговором; короткий, по делу.

— Дорохов.

— Алексей Павлович, слушаю.

— У меня для Вас московская неделя в плотном виде. Первого февраля, в воскресенье, в одиннадцать ноль ноль — у меня в министерстве, я встречаю Вас в коридоре. С одиннадцати до двенадцати — у меня в кабинете. С двенадцати до четырнадцати — обед в министерстве с Виктором Петровичем. Дальше четыре дня встреч: понедельник — Минсельхоз СССР, главное управление; вторник — Минзаготовки; среда — Госплан, отдел сельского хозяйства; четверг — Министерство торговли, отдел кооперации; пятница — Минфин РСФСР, бюджетное.

— Плотно. По дню на министерство — пять министерств за пять дней.

— По вечерам у Вас один-два неформальных контакта. Согласую с московскими обкомовскими. Гостиница — «Москва», центральная, на Манежной. Номер забронирован с воскресенья по субботу: семь ночей. Возвращаетесь восьмого утром.

— Семь ночей я с собой беру.

— У Вас в Москве будет один свободный вечер — субботний, седьмого. Если хотите, организую встречу с Михалёвым — он в субботу в Москве по нашему делу.

— Хочу. С Михалёвым — да, согласовывайте.

— Согласую. До связи, Павел Васильевич.

Гудок отбоя. К одиннадцати пришёл Артур.

Не сразу зашёл; сначала постоял в коридоре, поговорил с Зинаидой по февральским сводкам артели. Зинаида подала мне сигнал через приоткрытую дверь: Артур у неё; через пять минут.

Артур вошёл. В обычном тёмно-сером пиджаке, без галстука. Сел напротив. Не сразу заговорил; смотрел в окно.

— Дорохов.

— Артур.

— Я к тебе сегодня не по артели.

— Знаю.

— По вчерашнему.

— По вчерашнему.

Артур секунду молчал. Потом медленно, как он умел по серьёзным разговорам:

— Я вчера в пять смотрел заключительную трансляцию у себя дома, с Бэлой. Она тоже слушала. Когда Михаил Сергеевич произнёс слово «гласность», у меня в гостиной стало тихо. Бэла отложила вязание. Я отложил газету. Мы оба смотрели на экран; не двигались. Это слово в комнате у нас стояло долгую секунду.

— Знаю.

— Дорохов. У меня к тебе по этому поводу один вопрос.

— Слушаю.

— Ты этого ждал?

Я подождал секунду.

— Не этого слова. Ждал нового языка. Слово пришло вчера.

— Хорошо.

Артур посмотрел на меня. У него в этот момент работала своя мысль; я её узнавал по тому, как он опирался ладонями на колени. Двенадцать лет дружбы; у меня к Артуру привычка читать его сборку без слов.

— Дорохов. Я тебя двенадцать лет знаю. Я тебя сейчас не понимаю.

— В чём.

— У тебя сегодня утром в кабинете лежит телеграмма от Гаврилова о закрытии Семихинской атаки. У тебя в кармане депутатский мандат. У тебя в голове вчерашний разговор с Михаилом Сергеевичем. У тебя в голове сегодняшнее слово «гласность». По всем этим точкам у любого нормального человека внутри сегодня был бы пик. У тебя нет. Ты в кабинете сидишь так же ровно, как в декабре до Семихинского письма.

— Знаю.

— Дорохов. Это меня сегодня волнует. Я хочу знать.

Я выдержал секунду.

— Артур. У меня сегодня три вещи. Первая: Сухоруков. На пенсии с октября; вчера утром у него в Сухоруково он отправил Валентине в школу записку. Записка у меня в кармане. По форме там одна фраза: «Помни: на следующий год — посевная. Не задавайся». По существу — Сухоруков мне эту записку передал в день пленума не случайно. Он по своей линии знает, какие я в этот день услышал слова от Москвы. И он мне передал: «не задавайся».

— Понимаю.

— Вторая. Кузьмич. Вчера в клубе после трансляции сказал мне коротко: «Это слово не лозунг. Это форма работы». У Кузьмича в восьмидесятые шла своя дуга; он сегодня в этой формулировке для меня обозначил то, что слово «гласность» для нашего села значит. Не идею; форму. По форме мне завтра идти работать в правление, как я ходил вчера.

Артур не сказал «понимаю».

Молчал. Смотрел на меня. Потом — без поднятия голоса, негромко, как умел только он по самым неудобным разговорам:

— Нет, Дорохов. Ты сейчас не отвечаешь. Ты опять раскладываешь людей по полкам. Сухоруков на одной, Кузьмич на другой; сейчас будет Валентина на третьей. Я спрашиваю не председателя. Я спрашиваю тебя.

Я не сразу ответил.

Артур этого вопроса в наших разговорах за двенадцать лет ещё не задавал. У него по форме всегда было так: он формулировал служебно, я отвечал служебно, и обе стороны держались на этой дистанции. Сегодня он эту дистанцию убрал. Не сказал «расскажи по-человечески»; сказал точнее — не пускай меня на третью полку.

— Артур.

— Дорохов.

— Я тебе по-другому, наверное, не умею. Восьмой год по-другому не учился.

— Тогда первый год начни сейчас. Не по полкам, без Сухорукова, без Кузьмича, без Валентины. Ты сам. Что у тебя сегодня внутри.

Я молчал секунду. Артур молчал тоже. В кабинете слышно было только, как у Зинаиды через стену в приёмной шёл щелчок печатной машинки — она дописывала вчерашний протокол по селектору.

— Внутри у меня сегодня тихо, Артур. Не пусто; тихо. Я этой тишины испугался утром, когда телеграмму Гаврилова прочёл — потому что по любой человеческой логике в этот момент у меня должно было что-то подняться. Не поднялось. Я подумал, что во мне за восемь лет это место выработалось. Сейчас, при тебе, понимаю: место не выработалось. Просто оно стоит дальше от поверхности. Я к нему сам не всегда умею дотянуться.

Артур смотрел не на меня; смотрел в стол.

— Это уже ответ, Дорохов. Этого мне хватит.

— Я его себе подвёл первый раз вслух.

— Знаю. Я по голосу слышу — первый. — Он секунду помолчал. — Третью полку, про Валентину, ты мне всё равно расскажешь. Но не сегодня; и не как объяснение. Когда сам захочешь.

— Когда сам — захочу. Услышал.

Артур кивнул. Не сразу.

— И ещё одно. Я тебя сейчас понимаю. По-другому, чем понимал в полдвенадцатого.

Артур помолчал секунду. Потом другой тон, не служебный:

— Дорохов. Мы с Бэлой решили насчёт Курска. Бэла тебе вчера через Валентину уже сказала; я повторяю формально. На февраль мы у тебя одолжим тысячу. К концу года вернём. Без процентов.

— Принят.

— И ещё. Я с тобой в Москву на этой неделе не еду; ты сам сказал, что не надо. Но я бы хотел, чтобы ты по приезде из Москвы первый же вечер был у нас в Курске. Бэла приготовит. Я тебя встречу на вокзале.

— Подойдёт.

— До свидания, Дорохов.

— До свидания, Артур.

Он встал. У двери обернулся.

— Дорохов.

— Да.

— Что бы ни было, я с тобой.

— Знаю.

Артур вышел.

Я остался один. В кабинете тишина.

Эта Артурова формула «что бы ни было, я с тобой» в его словаре была редкой. За двенадцать лет дружбы у нас с ним таких фраз было три или четыре; не больше. Сегодня одна.

Достал тетрадь из верхнего ящика. На сегодняшней странице записал короткую строку:

Гласность. Это другое. Артур: «Что бы ни было, я с тобой».

И ниже, через линию, ещё одну:

Гаврилов: производство по обращению Семихина отложено.

Закрыл.

К полудню я обедал у Зинаиды (обед в правлении она по графику варила сама — чашка щей и хлеб с маслом). Сидел за маленьким столиком в её приёмной. Зинаида работала за своим столом; не мешала.

В обеденную минуту в правление зашёл Семёныч. Не по протоколу; по двери. Сел напротив меня; не снимал ватник.

— Палваслич.

— Семёныч.

— Я к тебе на короткое.

— Слушаю.

— По двадцать пятому. На голосовании у меня в селе с утра вышло одно. Сергеевна на участок пришла к восьми пятнадцать; первой проголосовала; на бюллетене у неё был один. Я не подсматривал; она сама за чашкой чая у нас вечером сказала. «За Палваслича».

— Знаю.

— Я тебе это не для того, чтобы напомнить, что Сергеевна за тебя. Я тебе это для другого. У Сергеевны в восемьдесят втором у нас вечером в коровнике корова умирала; у неё первая корова. Я ту корову не спас. Я Сергеевне тогда обещал, что её следующая корова у нас будет жить. С тех пор у Сергеевны было ещё пять коров. Все живые. Тёлка тринадцатого января — последняя.

— Знаю.

— Сергеевна вчера вечером дома сказала Кузьмичу, который к ней приходил по соседской форме: «Дорохов — наш. Семёныч — наш. С восемьдесят второго». Кузьмич мне это сегодня утром передал.

— Принят.

— Я тебе это сообщаю не для того, чтобы ты на голосовании за это благодарил. Это и так твоё. Я тебе это сообщаю как ветеринар. По коровам у нас в селе у тебя теперь репутация на пятнадцать лет вперёд.

— Знаю, Семёныч.

— Не за что.

Он встал. У двери остановился.

— Палваслич. И ещё. Я тебя в Москве буду слушать по радио, если будут передачи. Из «Маяка» по сельскому хозяйству.

— Хорошо.

— До завтра.

— До завтра.

Семёныч ушёл.

К часу зашёл Толик.

— Павел Васильевич, на тридцать первое. Поезд из Курска в Москву в двадцать один сорок. Я завезу Вас к восьми на вокзал.

— Договорились, Толик. Восемь — нормально, с запасом.

— Билет у Вас или у меня?

— У меня. В верхнем ящике стола.

— Тогда до тридцать первого, как условились.

К двум зашла Нина Степановна. По форме — по графику парткомовской работы; у неё с сегодня шёл ежегодный отчёт районному комитету за восемьдесят шестой год.

— Павел Васильевич.

— Нина Степановна.

— Я к Вам с одним документом. Не партийным. Личным.

— Слушаю.

Она положила передо мной лист. Не печатный; от руки, её почерком, синей авторучкой.

«Председателю колхоза 'Рассвет» Дорохову Павлу Васильевичу. От парторга Козловой Нины Степановны.

По итогам депутатских выборов 25.01.1987 и завершения январского пленума ЦК КПСС 28.01.1987 я считаю своей служебной обязанностью оформить следующее.

За восемь лет (1979–1987) совместной работы в колхозе «Рассвет» между нами не было ни одного формального инцидента партийной дисциплины. По обоим направлениям нашей работы (моё — партийное, Ваше — председательское) Вы во всех случаях соблюдали уважение к моей роли парторга. Я Вам выражаю личную благодарность за это.

Дальнейшая моя работа в «Рассвете» продолжается без изменений до момента Вашего возможного перевода на областной или московский уровень. По соответствующему случаю прошу заранее известить меня за один-два месяца, чтобы я могла подготовить преемника-парторга по предусмотренной процедуре.

С уважением, Н. С. Козлова. 29.01.1987.'

Я перечитал. Поднял глаза.

— Нина Степановна.

— Да.

— Спасибо.

— Не за что. Это — служебный документ; не личный по сути. По форме — личный. Я Вам его подаю в одном экземпляре; копия у меня дома.

— Принят.

— Хранить будете?

— Да.

— Хорошо.

Она вышла.

Я положил лист в верхний ящик стола, в свою папку, рядом с регистрационным удостоверением «Рассвет-Плюс» и сухоруковской декабрьской просьбой про яблоню. В этой папке у меня сегодня лежали три документа, каждый из которых был — личный поверх служебного.

К трём я был на улице. Прошёлся по двору правления; снег сдержанный, ветра нет. По двору к мастерской шёл Лёха; коротко махнул рукой. По двору к ферме шёл Семёныч; тоже махнул. У дома Кузьмичёва в окне горел свет; видимо, Тамара дома, Кузьмич у себя.

У ворот Кузьмичёва двора я остановился. Снег у ворот расчищен: Кузьмич с утра прошёл; ветер на ночь намёл немного, но порог чист. Я постучал.

— Палваслич!

Кузьмич встретил меня на крыльце. В простом ватнике, кепка на голове.

— Кузьмич.

— Заходи.

Прошли в избу. На кухне Тамара у самовара; самовар у Кузьмичёвых был старый, ещё пятидесятых годов, со следами одного капитального ремонта в шестьдесят восьмом. К нему у Тамары была привязанность отдельная; она его не меняла.

— Чай?

— Чай.

Сели. Тамара налила; не торопилась с уходом.

— Палваслич. — Кузьмич у меня по этим коротким визитам обращался один раз; дальше говорил по делу.

— Кузьмич.

— Я сегодня в обед сходил у Зинаиды телеграмму Гаврилова посмотреть. Зинаида показала.

— Хорошо.

— Бумага по Семихину закрыта.

— Закрыта.

— Это для нас в селе важно.

— Знаю.

Кузьмич отпил чай. Поставил стакан. Посмотрел на Тамару; Тамара поняла без слов, ушла на двор.

— Палваслич. У меня к тебе одно. По февралю.

— Слушаю.

— Тридцать первого ты в Москву.

— В Москву.

— На неделю.

— На неделю.

— По селу за тебя я ручаюсь. Если что — звони не Артуру, не Зинаиде; звони мне. На Тамариной линии я в обед всегда. Тамара со мной.

— Принят.

— И ещё. По яблоне Сухорукова. Я её сегодня утром сам сходил посмотрел. Снег под ней лежит выдержанный. К весне дойдёт. В марте я с тобой к Сухорукову поеду — посмотрим.

— Поедем.

— Хорошо.

— Кузьмич.

— Да.

— Я тебе сегодня тоже одну хочу.

— Слушаю.

— Спасибо тебе за весь мой председательский срок. В том числе и за вчерашнюю в клубе фразу о «гласности».

Кузьмич поднял глаза.

— Не за что, Палваслич. Я в этой работе с тобой; ты в этой работе со мной. Это и есть форма.

— Знаю.

Я допил чай. Поставил стакан. Кузьмич не вставал; продолжал сидеть. Я ему подал руку через стол, не вставая со стула — у Кузьмича по серьёзным моментам у меня было право пожать руку без вставания.

— До завтра.

— До завтра.

Я вышел из избы. Тамара во дворе с курами; помахала мне. Я ответил.

К четырём я был дома. Валентина у плиты.

— Паш. Артур заходил?

— Заходил. Кладёт у нас тысячу до конца года. И сказал на прощанье: «Что бы ни было, я с тобой».

— Этой фразой от Артура за двенадцать лет он не разбрасывался. Дорогого стоит.

— И ещё одно. Нина Степановна написала мне служебное благодарственное письмо. От руки, не печатное.

— Это у Нины раз в восемь лет.

— Так и есть. Раз в восемь.

Валентина больше не комментировала, продолжила готовить.

К пяти Катя вернулась из школы.

— Пап. У меня сегодня по литературе пять.

— С первого захода?

— С первого. Я ту строфу из «Слова» выучила, Сомова сегодня на третьем уроке проверила. И сказала: «Хорошо, Катя. Передай папе поклон».

— Уже передала через маму, я знаю. Спасибо, Кать.

— Уже передала. Опередила тебя.

Кать ушла к себе.

К шести я был в кабинете. Открыл блокнот; не для записи. Просто открыл; посмотрел на сегодняшнюю страницу.

Сегодняшние записи короткие: артуровская формула; гавриловская закрывающая телеграмма. По существу: рабочий итог дня. Никакого пика. Я этот итог и хотел.

К шести Мишка сидел в гостиной; смотрел повтор пленума по второй программе. У него в комнате всю неделю с пленумом был запас слушания; он отрабатывал то, что не успел в живом эфире.

— Бать.

— Мишка.

— Михалёв через Зинаиду согласовал. К десятому февраля в политехническом — академический совет в твоей программе по экспериментальным зонам. Тридцать минут. Тополев в председательствующих.

— Принят.

— Я там буду в зале.

— Хорошо.

— И ещё. Бать, я твоё письмо в «Заре» вчера ещё раз перечитал. С тех ребят сегодня в столовой, которые в обед обсуждали — они мне сказали, что таких писем у нас в области от кандидатов в депутаты обычно нет. Партийная риторика, цифры в общем смысле, обещания. Твоё — другое.

— Знаю.

— Они меня сегодня спросили, можно ли в Курске у вас собрать студентов на разговор. Не в этот семестр; в апреле-мае. У них на кафедре экономики такая идея: встреча с депутатом по конкретному региональному кейсу.

— Если в апреле-мае — согласую.

— Хорошо.

К семи мы сели за стол. Ужин обычный. На столе щи, картошка, котлеты, чай.

К восьми сорок Валентина зашла ко мне в кабинет с двумя стаканами чая на подносе. Поставила. Села напротив.

— Паш. Тридцать первого тоже час перед поездом отдохнёшь? Перед дорогой положено.

— Отдохну, обещаю.

— Я тебе вещи на семь дней собрала. Папка с документами у тебя; костюм один, рубашек четыре на каждый день и две запасных, галстук один, бритвенный набор. И книгу положила — «Войну и мир», второй том. Если в Москве по вечерам найдёшь двадцать-тридцать минут, главу прочтёшь.

— За книгу — особое спасибо. Толстой в гостинице на Манежной — это в моём расчёте на сон.

— Валя. Если Сухоруков по моей московской неделе позвонит тебе через школу — передай через Зинаиду в правление. Я перезвоню из гостиницы.

— Передам без вопросов. И ещё по Кате: если Серёжа на той неделе приедет в «Рассвет», он останется в общей комнате — у Кати ему хода нет до твоего возвращения. Это и так у нас правило.

— Знаю, что правило. И знаю, что ты его держишь.

Она допила чай. Унесла стаканы. У двери обернулась.

— Паш. Я с тобой.

— Знаю, Валя. На семь дней Москвы — со мной.

Она вышла.

К девяти я был в кабинете один. Лампа. Тишина.

В тишине я перебрал ещё раз сегодняшний день. Утро с гавриловской телеграммой; артуровский разговор о «гласности»; нинин документ. Каждый из этих эпизодов рабочая нота, без эмоции.

Я закрыл блокнот.

К десяти лёг.

Я не открыл график на следующие дни: и так помнил — тридцатое в правлении, тридцать первое поезд, первое утром Москва, по дню на министерство до седьмого. «Гласность — это форма работы», как сказал Кузьмич. С завтрашнего — у меня по форме работы прежняя дисциплина.

Перед сном я вернулся не к утренней артуровой фразе, а к той, что он сказал двумя репликами позже: «Ты опять раскладываешь людей по полкам. Я спрашиваю не председателя». Эта фраза в кабинете в одиннадцать тридцать утра выбила половицу из-под привычной речи; я к ней не был готов. И ответил без полок. С Артуром — впервые за двенадцать лет дружбы — без них.

Артур этот ответ услышал. И в этом «услышал» был мой главный итог двадцать девятого января — не в гавриловской телеграмме, не в нинином документе, не в семёнычевской соседской ноте. В одной из его реплик, на которую у меня в моём словаре не нашлось привычного предложения.

Кузьмичёвы легли в девять, как всегда. У Артура с Бэлой допоздна было слышно стук костяшек по столу — они разбирали февральские отгрузки. По всему ряду улицы дома гасли к десяти.

На плите у Валентины остывал чайник; свет в коридоре я не выключал — оставлял для Кати. Дом стоял на своих местах. Завтра — Москва.