Семь дней в Москве легли у меня в памяти особой картой. С первого по седьмое февраля — пять министерств, два неформальных вечера, одна встреча с Михалёвым, одна ночь с Мишкой. По кадровому вопросу — отдельный разговор в четверг вечером.

В гостинице «Москва» у меня был стандартный номер на втором этаже, с видом на Манежную площадь. Каждое утро я в семь вставал; в семь тридцать у меня в номере был завтрак, который приносила официантка с тележкой (это был стандарт для министерских гостей). К восьми тридцать — Толика московского (Корытин организовал свою служебную машину) подавали к подъезду. К девяти я был в министерстве дня.

По вечерам после министерств — у меня было два неформальных. Вторник: Корытин у себя в министерской квартире на Кутузовском, я с ним и его женой ужинал. Жена Корытина — учительница биологии в одной из московских школ; мы с ней говорили о наших школьных линиях в селе. К десяти я был обратно в гостинице. Четверг: уже упомянутый разговор в министерском буфете с товарищем из ЦК; короткий, без алкоголя, по делу.

В среду вечером я с Виктором Петровичем не виделся, к моему удивлению; он по своему расписанию был занят. Корытин мне сказал, что Виктор Петрович в среду подал в кадровом отделе один документ, который он сам считал критическим; деталей не уточнял. Я не задавал.

Восьмого февраля, в воскресенье, в десять утра я был на Курском вокзале. Возвращался из Москвы. Поезд из Москвы пришёл в восемь сорок; я не торопился сходить, дождался, пока пассажиры с моего вагона разошлись по перрону. На перроне меня встретил Артур (как и договорились): в тёмно-сером пальто, без галстука, с папкой в руке.

— Дорохов. С московской недели.

— С московской, Артур. Семь дней — и обратно.

— Поехали ко мне в Курск. Бэла приготовила обед к одиннадцати. Толик из «Рассвета» к четырём за тобой подойдёт; я с ним заранее договорился.

— Подходит. После Москвы Бэлин обед — то, что нужно.

Поехали в Артурову квартиру в Курске — она у них в центре, на улице Кирова, на третьем этаже трёхэтажного дома пятидесятых годов. Дом мне известен с восемьдесят первого — Артур переехал в эту квартиру с Бэлой после свадьбы. К десяти тридцать я был у них в гостиной.

Бэла на кухне; стол накрыт. На столе — армянский лаваш, плов с мясом, маринованные овощи, чай, варенье из чёрной смородины (от Антонины, ещё декабрьского). По форме — обычный обед; по существу — праздничный.

— Павел Васильевич, с возвращением. Заходите, плов уже на столе.

— Спасибо, Бэла. После семи московских дней Ваш плов я учую за квартал.

Сели. Артур разлил чай (не из самовара; в чайник).

— Дорохов.

— Артур.

— Расскажи коротко.

— Москва прошла по графику. Семь дней; пять министерств; два неформальных вечера. По всем направлениям я отчитался; по «Рассвет-Плюс» получил подтверждение из Минсельхоза СССР о включении нашей артели в общесоюзный экспериментальный реестр.

— По министерствам конкретно?

— Понедельник, Минсельхоз СССР: меня принял заместитель министра по экономике, у нас была встреча на полтора часа. Цифры по «Рассвету» и сети он перенял от Корытина заранее; от меня хотел услышать одно — как у нас по форме идёт переход к новому Закону об индивидуальной трудовой деятельности с первого мая. Я ответил.

— Вторник?

— Минзаготовки. Короткая встреча, сорок минут. По нашему молокозаводу. Они хотят к маю поднять норматив отгрузки зерна с двух соседних колхозов сети; я согласовал на бумаге.

— Среда — Госплан.

— Госплан. Это была сложная встреча. Полтора часа. У них в отделе сельского хозяйства идёт работа по составлению экспериментальных программ нечернозёмной полосы на восемьдесят восьмой год; я в их планах теперь стою как один из эталонных кейсов. Это для нас в Курской области — серьёзная позиция.

— Четверг — Минторг.

— Минторг по линии кооперации. Тут была другая история. Они хотят к маю или к лету открыть в Курске два-три специализированных магазина артельной продукции (не наших; общегородских; на нашей продукции, но с другими операторами). Я этому варианту дал условное согласие — наша артель сама не будет работать в этих магазинах, но мы будем поставлять. По договорам — согласуем позже.

— Пятница — Минфин.

— Минфин РСФСР. По бюджетной линии. Они проверяют экономическую эффективность артелей; на нашем кейсе — у них вопросы по налогам и взносам в бюджет. Я по всем формулам отчитался; ничего острого. По форме — рутинная встреча.

— Хорошо.

— Суббота — Михалёв из политехнического. Мы с ним ужинали в министерской столовой; обсудили детали февральского академического совета десятого числа. К этому времени я уже буду готов с тезисами.

— И субботний ужин с Мишкой?

— В гостинице, в полпервого ночи. Он приехал на ночь; уехал воскресенье утром. У нас с ним был уверенный разговор; мне это было нужно.

— И ещё.

— И ещё. По кадровому вопросу — у меня был один особый разговор с товарищем из ЦК, как Сухоруков и Дымов предупреждали. Тема та же: моё перемещение в Москву.

— Кто инициировал?

— Товарищ из отдела организационно-партийной работы ЦК. Фамилию я тебе не назову; не моё дело. Встреча была в четверг вечером в министерском буфете, неформально. Формально — «предложение к рассмотрению». На деле — приглашение в Москву на одну из заместительных должностей в Минсельхозе СССР по сельскохозяйственной экспериментальной программе.

— И ты ответил?

— Я ответил «нет». Текстом: «благодарю за рассмотрение, в настоящий момент моя работа в Курской области требует моего личного присутствия; готов вернуться к этому вопросу через год-полтора». По существу — отказ.

— Дорохов. Почему через год-полтора?

— Потому что у меня в Курске весной посевная. У меня в области ещё годовая работа по экспериментальной зоне нечернозёмной полосы. У меня в Сухоруковском округе семь — четыре с лишним тысячи избирателей, перед которыми я в письме обещал работать. И у меня в «Рассвете» сеть из пяти колхозов и артель «Рассвет-Плюс», которая ещё только разворачивается.

— А через год-полтора?

— Через год-полтора посмотрю. Тогда у меня уже будет другая платформа для разговора. Не сейчас.

— Принят.

Артур кивнул. Не задержал.

— Дорохов. По-русски: мы выжили. По-армянски: мы здесь.

— Здесь.

Бэла подложила мне ещё плова.

Сидели час. Я рассказал ещё несколько деталей по министерствам, по встрече с Михалёвым в субботу вечером, по нашему совместному ужину с Мишкой в ту же субботу в полпервого ночи в гостинице «Москва» (Мишка приехал, как обещал; мы с ним ужинали бутербродами из ресторана, ему уже было поздно). К полудню я закрыл рассказ.

К часу мы с Артуром обсудили февральские дела по артели. На этой неделе — отгрузка четырнадцати тонн по плану; на следующей — приезд комиссии из Минсельхоза по нашей параллельной регистрации (формальная проверка после московского включения); к концу февраля — расширение армянской линии у Антонины в коровнике.

К двум я подошёл к окну. За окном на улице Кирова — обычное воскресное утро Курска: пешеходы, троллейбус четвёртого маршрута, у магазина напротив очередь за мясом.

— Артур.

— Да.

— Спасибо за встречу.

— Не за что.

— Мне в «Рассвет» к четырём.

— Подходит. Толик подъедет к нашему подъезду.

К четырём Толик подъехал. Я попрощался с Артуром и Бэлой; подал руку Артуру, поцеловал Бэлу в щёку (это у нас в семье у Артура было разрешено по дружбе).

Толик подал чемодан в УАЗик. Сели; машина пошла.

По дороге обратно в «Рассвет» я смотрел в окно. Из Курска до «Рассвета» — пятьдесят пять километров; в воскресенье вечером дорога была не загруженной. Толик вёл аккуратно; в обратной дороге он не разговаривал, как обычно.

В голове у меня прокрутилась московская неделя. Семь дней — это много для одного человека по графику. По министерствам я отчитался за всю экспериментальную программу области; по линии Корытина у меня в Москве теперь не пять-шесть знакомых, а больше двадцати — рабочие контакты в пяти министерствах, в Госплане, в нескольких главках. По линии Виктора Петровича — у меня неформальный канал в две-три ключевые точки. По кадровому вопросу — отказ зафиксирован.

Но главное — не московское. Главное было дома, в «Рассвете»: Кузьмич во дворе, Сухоруков у себя в Сухоруково, Антонина в коровнике, Лёха с трактором. Я в Москве на этой неделе по-настоящему ощутил свой «Рассвет» как точку опоры. Все мои разговоры в министерствах — это были разговоры от имени «Рассвета»; не от моего личного. Без «Рассвета» — у меня в Москве не было бы того веса, который у меня там был.

Это было моё главное московское открытие.

К пяти тридцати мы были в «Рассвете». Толик высадил меня у крыльца дома; чемодан помог занести.

Валентина уже была дома. Кать у себя в комнате; Мишка ещё в Курске (у него в воскресенье вечерний поезд из Москвы; он остался до утра восьмого).

— Паш. Вернулся.

— Вернулся, Валя.

Она подошла, обняла меня — коротко; за эти годы такие объятия у нас были редкими. Я ответил.

— Ужин я к шести соберу. До тех пор отдохни.

— Подожду до шести. На крыльце посижу.

К пяти сорок ко мне в дом постучал Кузьмич. В обычном тулупе, кепка на голове. Один; без Тамары.

— Палваслич.

— Кузьмич. Заходи.

Зашёл, прошёл в гостиную. Не садился; стоял у стены.

— Палваслич. С возвращением.

— Спасибо, Кузьмич.

— По форме у меня к тебе сегодня одного слова не будет. Я зашёл сообщить.

— Слушаю.

— По Сухоруковской яблоне. Я сегодня утром сходил у Сухорукова в Сухоруково; постоял у неё. Снег под яблоней стал серый — оттепель началась. На стволе у самой земли я различил уже первые зимние трещины. К весне дойдёт; к маю распустится. Я в марте, как договаривались, поеду с тобой посмотреть.

— Поедем.

— Хорошо.

— Сухоруков был дома?

— Был. Я зашёл к нему на десять минут. Любовь Петровна за чаем — её обычное. Сухоруков сидел у окна, в кресле. Сказал коротко: «Передай Дорохову с возвращением». Я передал.

— Спасибо.

— Не за что.

Кузьмич не задерживался. Подал руку. Пожал. Ушёл.

После его ухода Валентина зашла в гостиную.

— Паш, Кузьмич приходил по Сухоруковской.

— По Сухоруковской, по яблоне. Подмёрзла она там, но к маю должна выпустить почки.

— Это хорошо, что Кузьмич сам сходил.

— Хорошо. И ещё хорошо — что без меня сходил, не дожидаясь.

К шести мы с Валентиной и Кать сидели за столом. На столе — щи, картошка, котлета, чай. Кать спросила меня про Москву; я ответил коротко. Она не задерживала.

После ужина Валентина мыла посуду; Катя ушла к себе. На столе у меня в гостиной зазвонил телефон.

— Дорохов.

— Павел Васильевич.

— Алексей Петрович.

Голос Дымова — обычный его рабочий, без оборотов.

— С возвращением.

— Спасибо.

— Я к Вам по графику. Завтра в десять — Вы у нас в обкоме на областной сессии Совета народных депутатов. По форме первое заседание Вашего созыва. Я Вас в коридоре встречу в девять сорок пять; познакомлю с распорядком.

— Принят.

— И ещё одно. По Москве. Я знаю результаты Ваших встреч; не во всех деталях, но в основных. По кадровому отказу — Стрельников вчера в обед получил информацию по аппаратному каналу. Реакция у него — рабочая. По форме он Ваше решение принимает как закрытый вопрос на ближайший год.

— Понимаю.

— И по Семихину. Он первого февраля освободил кабинет. По неподтверждённой информации с восьмого устроился на работу в Брянске, в местном райкоме. По форме — переход; по существу — отступление в нижний эшелон.

— Принят.

— До завтра, Павел Васильевич.

— До завтра.

Аппарат отключился со щелчком провода. Я положил трубку. Сел на минуту.

Семихин в Брянске. По форме — это не моя проблема; по существу — конец одной линии, которая в декабре-январе у меня сидела рядом каждый день. Из района он ушёл; из обкома он ушёл; из Курской области он, видимо, ушёл совсем. Семихин теперь — в Брянске. У него там, я думал, своя жизнь; ко мне она отношения не имеет.

К семи зашёл в правление. Лампу включил у себя в кабинете. Зинаида не было — воскресенье; правление работало без неё.

На столе у меня лежала папка с моими московскими материалами — я её привёз с собой в чемодане. Положил в стол.

Сел.

Достал тетрадь. Открыл на следующей чистой странице.

Посмотрел на дату на отрывном календаре, висевшем на стене у двери. «8 февраля 1987 года. Воскресенье».

Карандашом, спокойно, написал в верхней строке:

8 февраля, воскресенье.

Ниже, через пустую строку:

Шестой — закрыт. Седьмой — начался.

Подержал ручку над страницей. Не добавил ничего больше.

Закрыл тетрадь.

Сидел минуту, не двигаясь. В кабинете горела лампа; за окном январский снег уже растаял (в феврале начались оттепели), на дворе у правления лежала ровная серая жижа. У Кузьмичёва свет в окне горел; видимо, они с Тамарой ужинали. У Артура с Бэлой свет в окне их квартиры в Курске я отсюда не видел; но я знал, что они там ещё долго не спят.

В этой одной записи у меня в тетради сегодня вечером лежал итог тома. Без эмоции; без оценки. По форме — констатация. Сначала была война (декабрь, Семихин). Потом было сражение (январь, депутатские выборы, пленум). Потом был исход (Москва, февраль). По существу — у меня всё это шло один за другим, как у других в селе шёл обычный год.

Я этому положению благодарен. Год шёл как год.

За январь у меня шла публичная фаза: митинги по сети, открытый митинг в районном Доме культуры, письмо в «Заре», селектор Дымова с Семихиным, разговор со Стрельниковым в обкоме, церемония вручения мандата, звонок Михаила Сергеевича. Это много публичной работы для одного января. И каждый из этих эпизодов у меня сейчас остался не как пик, а как одна из точек ровного графика.

Это и был мой шестой год.

Седьмой начнётся утром. К восьми у меня в правлении. К десяти в обкоме. К концу недели — областная экономическая конференция. По «Рассвету» — весенняя посевная через три недели. По артели — пятнадцать тонн в феврале по плану. По депутатской работе — первая сессия с моим участием. По сети — обход двух из пяти колхозов в ближайшие десять дней. По дому — каждый вечер с Валентиной за столом.

Этот график у меня был выверен по графе. По расчёту — я к нему готов. По существу — он уже идёт.

Я положил ручку на стол. Встал.

Прошёл к окну. За окном вечер. Февраль. Конец января позади; московская неделя позади; пленум, выборы, депутатский мандат — позади. Артель работает; сеть из пяти колхозов работает; Сухоруков на пенсии у себя; Кузьмич с Тамарой ужинают; Антонина у плиты варит варенье; Семёныч у телят; Лёха в мастерской с трактором; Зинаида завтра вернётся к коммутатору; Нина Степановна в школе.

Каждый из них — на своём месте.

Я тоже на своём.

К семи тридцати позвонил Артур.

— Дорохов, ты в правлении?

— В правлении, Артур. Только что зашёл.

— Тогда кратко по февралю. Завтра в восемь у нас в малой комнате — встреча с Зинаидой по бюджету артели. Нужна твоя подпись на двух договорах. Я заранее согласовал, чтобы к десяти ты был свободен для обкома.

— Восемь беру.

— И по комиссии из Минсельхоза на пятнадцатое-семнадцатое. У них в графике две точки: первая — молокозавод, его принимает Михайленко; вторая — наша артель. По нашей я с Бэлой уже договорился: к понедельнику пятнадцатого она готовит все наши документы по армянской линии, в том числе новые рецептуры.

— Договорено. Тогда завтра в восемь начнём.

В наушнике пошёл выдержанный гудок. К семи сорок ко мне в правление зашла Зинаида. Хоть и воскресенье — она по своей обычной форме под вечер забежала проверить почту.

— Павел Васильевич, я на минуту. Хотела убедиться, что Вы вернулись благополучно.

— Вернулся, Зинаида Фёдоровна. И спасибо, что зашли — воскресенье ведь у Вас.

— На воскресенье у меня свои привычки. Сухоруков в субботу через школу передал Вам записку — она у меня в верхнем ящике.

Она открыла ящик, достала сложенный лист. Подала.

Я раскрыл. Сухоруковский почерк, спокойный.

«Дорохов. С возвращением. Я знал. Пётр.»

Подпись короткая, как и в январе. Без отчества; без формальностей.

— Принял. Спасибо, Зинаида Фёдоровна.

— Не за что. До завтра.

— До завтра.

Она ушла.

Я положил сухоруковскую записку в стол, рядом с январской. Две сухоруковские записки за полтора месяца — это для Сухорукова на пенсии много. Снаружи — он со мной поддерживает связь через короткие тексты. По смыслу — сообщает, что у него внутри всё точно.

Домой я вернулся к восьми; в сенях пахло хлебом. Валентина у плиты с чайником. Катя ушла к себе.

— Паш, чаю налью?

— Налей. Дома он по-другому пахнет, чем в гостинице.

Она налила, поставила, села напротив.

Сидели молча минуту. У Валентины руки лежали на столе; я свою положил поверх её. Не сжимал — просто положил.

— Пора спать, Паш.

— Пора, Валя. Завтра в восемь.

Мы выключили лампу на кухне. Прошли в спальную. Свет от коридора был достаточен.

Я лёг. Валентина рядом.

В окне за двором лежал ровный февральский серый свет. Снег на крыше у Кузьмичёва местами уже подтаял; на скате крыши стояла капля, готовая упасть. В коровнике у дальнего ряда Семёныч заходил на ночную проверку; я этого не видел, но знал по графику. У Артура с Бэлой в Курске свет в кухне горел; они засыпать в воскресенье вечером не торопились.

Я закрыл глаза.

В голове у меня в эту минуту не стояло ни одной формулы. Только запах ужина из соседней комнаты (Валентина оставила котлеты на тарелке под полотенцем, на завтра в обед); ровное дыхание Валентины рядом; и тёплый плотный воздух февральского вечера в нашем доме.

Шестой год моей работы в «Рассвете», начавшийся в августе восемьдесят шестого и продолжавшийся до сегодняшнего дня, закрылся.

Седьмой год начался утром завтрашнего понедельника, девятого февраля. По графику в восемь — у меня в правлении обычная сводка. К десяти — в обкоме на областной сессии Совета народных депутатов; по установленному порядку первое заседание моего созыва. К концу недели — областная экономическая конференция в Курске. По «Рассвету» в эту неделю — обычная производственная работа: подготовка к весенней посевной (план у нас на март), отгрузка артели, ремонт техники в МТС.

Это была моя обычная неделя.

С завтрашнего утра в восемь.

В голове перед сном прошла одна последняя мысль. О Сухоруковской яблоне в Сухоруково. По графику Кузьмича — мы туда поедем в марте, когда снег сойдёт. Сухоруков нас встретит у калитки своего дома; покажет яблоню; мы у неё постоим минуту, в марте, на солнце. Это будет — отдельная сцена.

Эта мысль в этот вечер у меня осталась как обещание самому себе. По расчёту — выполню.

В голове прошла ещё одна. О Михаиле Сергеевиче. В пятницу шестого в Москве у меня по неформальному обмену с одним товарищем из ЦК была короткая реплика — «Михаил Сергеевич Вас не забывает». Я её принял по форме как вежливость; но по существу — она имела свой вес. Канал работает не от меня к нему; работает он к мне через тех, кто к нему близок. Это для меня тонкая, но рабочая разница.

Это была последняя сегодняшняя мысль.

В кабинете моего правления, в верхнем ящике стола, к этому вечеру лежали: депутатский мандат; сухоруковская записка с двадцать восьмого января; нинин документ с двадцать девятого; копия моего письма в «Зарю» с двадцать второго; одна страница тетради с записью «Шестой — закрыт. Седьмой — начался». Пять документов. Каждый по своей форме, по своему весу. Все вместе — портрет моего январского и февральского путешествия.

В окне у меня в спальной была видна спокойная серая февральская ночь. Слышно было, как где-то за углом дома, у Артурова двора (Артур с Бэлой остались в Курске на ночь), капля с крыши падала через две минуты раз в две минуты на металлический бак внизу. Февральская оттепель.

Через двадцать один день — посевная.

В соседней комнате Катя дочитывала «Тихий Дон» — четвёртый том, последние сто страниц; страницы переворачивались по одной в полторы минуты. У Кузьмича с Тамарой — самовар на столе, Тамара ему подкладывала пятый кусок пирога с яблоками, на шестой он отказывался. У Сухорукова в Сухоруково Пётр Андреевич за столом проверял карандашом мартовский график по саду. По всему ряду улицы — обычный воскресный вечер.

Я закрыл глаза.

Шестой год закрылся не победой. Победа была двадцать пятого января — её мне дали избиратели округа семь, и она у меня в верхнем ящике стола лежит одной страницей мандата. Шестой год закрылся не пленумом и не фразой Михаила Сергеевича в трубке. Шестой год закрылся тем, что я сегодня вернулся из Москвы — и завтра в восемь утра снова иду в правление.

Это всё, что мне сегодня нужно было знать.

Уснул.