Вечером двадцать шестого января, в понедельник, к шести в правлении продолжались звонки. Зинаида у себя на коммутаторе принимала их одну за другой; кому передавала меня лично, кому записывала «перезвонить». Большинство звонков были рабочие, не поздравительные: председатели соседних районов, директора нескольких школ, заведующие отделов в области. По каждому из них Зинаида делала короткую пометку в графе «срочность».

К шести двадцать она поставила мне на стол листок со списком: тринадцать имён. Из них пять «срочно»; восемь «может ждать до завтра».

— Павел Васильевич.

— Зинаида Фёдоровна.

— Из срочных. Сухоруков Пётр Андреевич. Корытин Алексей Павлович. Дымов Алексей Петрович. Ткачёва Лидия из «Зари». Сомова Ирина Павловна.

— Сухоруков?

— Сам позвонил час назад. Сказал: «дождусь, пока депутат сам перезвонит». Не настаивал; обычно.

— Принят. Сухоруков первый.

Я взял трубку. Зинаида с другого коммутатора набрала. Через две минуты Сухоруков подошёл.

— Дорохов?

— Пётр Андреевич.

— Павел Васильевич. С победой. Я знал.

Я подождал секунду. Сухоруковская формула «я знал» стояла у меня в голове с первого декабря; сегодня, после двух недель работы, в восприятии Сухорукова она сошла на свою посадку.

— Спасибо, Пётр Андреевич. От Вас «я знал» — это и есть весь разговор.

— Не за что. И всё-таки скажу одну. Восемьдесят четыре и три по округу. По моим внутренним расчётам ожидалось от восьмидесяти двух до восьмидесяти шести — ты вышел спокойно посерёдке. По Сухорукову в самом городе семьдесят один: меньше, чем по сети, но нормально для городской округи. По сёлам сети все за девяносто, кроме Ивлевского — там МТС берёт ниже из-за командировочных. По «Рассвету» восемьдесят девять. Это и есть твоя цифра. Без сети было бы шестьдесят пять. Сеть удвоила.

— Это арифметика на следующий раз. Я её запомню.

— Именно за этим и говорю — не для оценки, для следующего раза. А теперь, Павел Васильевич, у меня к тебе одно. Не по форме. На пенсии у меня к депутатам района вопросов нет. По личному — одно. По моей яблоне.

Я подождал секунду.

— Слушаю, Пётр Андреевич.

— Я её сегодня утром сходил посмотреть. Жива. Под снегом стоит без надрыва. К весне дойдёт, к маю распустится. Сообщаю не как просьбу — как факт.

— Услышал. И к марту, как уговорено, к ней зайду — с Кузьмичом, как мы и планировали.

— Тогда и хорошо. До связи.

— До связи, Пётр Андреевич.

Гудки. Аппарат я отодвинул. Посидел минуту.

Сухоруковская яблоня. Второго декабря я ему обещал по этой яблоне сделать; на сегодня ничего ещё не сделано (мы с Кузьмичом договорились в марте к ней зайти, когда снег уйдёт). Сегодня вечером Сухоруков мне о ней позвонил, не как просьбу, а как факт. По существу это его проверка моей памяти. Я её не подвёл; помнил.

К шести сорок Зинаида соединила меня с Корытиным.

— Дорохов.

— Алексей Павлович, слушаю.

— Я в Москве с шести тридцати, по итогам сегодняшнего дня. Стрельников прилетел сюда в три тридцать; по линии нашего общего знакомого знаю — он в Москве до тридцатого. На пленуме сидит во втором ряду. С Семихиным разговор по линии прокуратуры закрыт: в Москве по этому делу ни одна бумага больше не пойдёт.

— Закрыт — это в моём расчёте самое чистое слово за месяц.

— Дальше. На пленуме завтра-послезавтра конкретного по «Рассвет-Плюс» обещать не могу — ситуация политическая, у меня свой узкий горизонт. Но Виктор Петрович мне сегодня в три отдельно сказал: по сельскому хозяйству Курск выходит на четвёртое-пятое место в общесоюзной экспериментальной программе по нечернозёмной полосе. Для нас это рабочее положение.

— Рабочее. Не громкое — но крепкое.

— И ещё. Готовьтесь к Москве. Перезвоню после пленума, тридцать первого или первого февраля. По срокам — недельный поход к двум-трём центральным министерствам.

— Буду готов. И благодарен Вам за этот февраль вперёд.

Связь оборвалась. К семи позвонил Дымов.

— Павел Васильевич, Дымов. Поздравляю Вас с депутатским мандатом.

— Спасибо, Алексей Петрович. От Вас это поздравление я ждал независимо.

— Сегодняшний день в обкоме пересказывать не буду — у Вас своя картина. Скажу одно: после Вашего разговора со Стрельниковым по Семихину обком по Вам переходит в режим «нейтрально-доброжелательно». Это и есть советская норма для областного депутата.

— Норма так норма. С неё работать удобнее, чем с давлением.

— По прокуратуре. Чернышёв сегодня в обед бумагу Семихина из своей канцелярии отправил Гаврилову с короткой резолюцией: «Без производства, до уточнения обстоятельств». Гаврилов положит её к себе в стол — там она и пролежит.

— Пусть лежит. Я по этому ящику больше не считаю.

— И ещё. По завтрашнему пленуму — у меня в обкоме включение в трансляции с двенадцати, я буду в Курске. Если получится, заходите вечером в восемь — поговорим вживую.

— Постараюсь заехать. Если день позволит — буду в обкоме к восьми.

К семи тридцать Зинаида соединила меня с Ткачёвой.

— Лидия.

— Павел Васильевич. Поздравляю.

— Спасибо.

— У меня к Вам короткое интервью на полполосы в номере двадцать восьмого. Пять вопросов; я Вам их сейчас задам, Вы коротко ответьте; я запишу.

— Готов.

— Первый. С каким настроением Вы встретили депутатский мандат?

— С рабочим. Формально я начал работу как депутат двадцать шестого утром. На деле продолжаю ту работу, которую вёл в «Рассвете» восемь лет, теперь на областном уровне.

— Хорошо. Второй. По итогам выборов у Вас восемьдесят четыре процента. Какие выводы?

— Что в районе работа идёт открытая. У избирателей есть запрос на конкретные цифры; этому запросу я соответствовал.

— Хорошо. Третий. По «Рассвет-Плюс». Артель — это для Вас приоритет?

— Артель это инструмент. Приоритет это уровень жизни в селе. Артель к нему ведёт.

— Хорошо. Четвёртый. Январский пленум ЦК — что от него ждёте?

— Решений по новой кадровой политике и по экспериментальной зоне нечернозёмной полосы. По обоим направлениям буду включаться в рабочую группу областного Совета.

— Хорошо. Пятый. Что Вы скажете тем, кто за Вас не голосовал?

— Что я буду их депутатом тоже. Областной Совет работает не за партию; работает за округ. У меня в округе все четыре тысячи семьсот избирателей, включая тех, кто отдал голоса другим кандидатам.

— Спасибо, Павел Васильевич. Записала всё. Выйдет двадцать восьмого, на второй полосе. Кубарев согласовал.

— Спасибо, Лидия.

— Не за что. До связи.

— До связи.

В трубке щёлкнуло.

К восьми ещё один звонок: Сомова Ирина Павловна. Преподавательница Кати по литературе в Сухоруковской районной школе; у неё в восьмидесятые годы я с Валентиной знакомился по школьной педагогической линии. Соединение шло долго; Сомова на полставки уже не в школе, а дома (она с осени восемьдесят шестого на пенсии).

— Павел Васильевич.

— Ирина Павловна.

— Я Вам сегодня в восемь не должна была звонить; я в школе была. Но дочка моя в Курске мне сегодня позвонила; она в Курском педагогическом институте, в седьмой группе. Сказала, что у них на кафедре в обед обсуждали итоги выборов в области. По Вашему округу был отдельный разговор; одна из преподавательниц, моя ровесница, сказала: «Дорохова я знаю по статьям с восемьдесят третьего; восемьдесят четыре процента у такого человека нормально».

— Спасибо, Ирина Павловна.

— Не за что. Я Вам это сообщаю, потому что Вам, видимо, такого никто из моих коллег по педагогическому персонально не звонит, а я Вам позвонить могу: по дочке у меня право неформальное.

— Принимаю.

— Передавайте Валентине Юрьевне поклон.

— Передам.

— И Кате — «Слово о полку Игореве» пусть к четвергу выучит наизусть три строфы. У неё на четверг контрольная.

— Передам.

— До связи.

— До связи.

Шорохи в трубке стихли. К восьми тридцать звонки утихли. Зинаида заглянула.

— Павел Васильевич. На сегодня всё.

— Хорошо. Идите домой.

— Идите тоже.

Я ушёл.

К девяти я был дома. Валентина у плиты. Катя за столом с книгой; Мишка в гостиной с журналом.

— Паш.

— Да.

— Идём ужинать.

Сели. На столе — щи, картошка с мясом, чай, варенье. Антониновские пироги стояли в углу под полотенцем — Антонина утром принесла, к чаю на вечер.

— Пап.

— Кать.

— У меня в школе сегодня все знают.

— Знают.

— На втором уроке, в коридоре, три девочки из седьмого «Б» говорили обо мне. Громко. Не злого, но громко. Учительница по литературе их услышала, позвала в кабинет — сказала: «о Дороховых в школе обсуждаем по литкружку, не на переменах». Девочки сели, больше не обсуждали. А я весь третий урок сидела и думала, что я для них теперь — не «Катя», а «дочь депутата». Это разные слова, пап.

Я положил ложку.

— Разные. Так и есть, Кать.

— И ещё. На большой перемене мальчик из десятого «А», которого я не знаю по имени, прошёл мимо и сказал в спину: «теперь у вас всё схвачено». Не зло. Просто прошёл и сказал.

— И что ты ему?

— Ничего. Я подождала, пока он уйдёт за угол, и пошла дальше. Дома Серёжа сегодня позвонил из Курска маме на работу, передавал поздравление. Я думала про эту фразу всю обратную дорогу из школы и про Серёжину одновременно. Они у меня в голове встали рядом.

— И на чём остановились?

— На Серёжиной. — Она помолчала. — Я говорю тебе это не для того, чтоб ты переживал. Я говорю, чтоб ты знал, что в школе у меня сегодня — было. У меня в десятом классе сегодня обсуждали моего папу. И это будет ещё. А я с этим — как-нибудь сама. Только пап. Не звони директору. Не звони классной. Не приходи в школу на этой неделе. Я хочу, чтоб следующий мальчик из десятого «А» сказал мне что-то не в спину, а в лицо. И я хочу, чтоб я ему ответила сама, без тебя за плечом.

Я слушал, не перебивая.

— Не приду. И никому не звоню. Это твоё, Кать.

— Спасибо.

— Серёжа в среду приедет?

— В среду вечером. Я его до автобуса утром в четверг провожу.

Мишка с дивана:

— Бать.

— Мишка.

— Я думал, ты не выиграешь так чисто.

— Чисто — это потому что я не агитировал.

— Я подумал — потому что у тебя цифры.

— Цифры — это форма. Не агитировал — это существо.

— Принят.

Мишка засмеялся коротко. У него за этот год стал смех другой, чем раньше: глубже, медленнее. Я это отметил для себя; не вслух.

Валентина подкладывала. Никаких комментариев у неё сегодня вечером не было. Знал — это её способ показать, что вечер у нас в семье ровный. По её спине я различал.

К десяти я был в кабинете. Достал тетрадь. На сегодняшней странице записал:

26 января, понедельник. Депутатский мандат вручён в районном комитете в 10. Стрельников в 12 в обкоме: «Поздравляю, Павел Васильевич»; Семихин по добровольному уходит 28.01. Сухоруков: «С победой. Я знал»; яблоня жива. Корытин: Курск выходит на 4–5 место по нечернозёмке. Дымов: бумага в прокуратуре «без производства». Ткачёва: интервью на 28.01. Сомова: поклон от педагогического. Катя: «у меня в школе все знают».

Закрыл.

К десяти тридцать лёг.

В эту ночь у меня стояли несколько фраз сегодняшнего дня. Стрельниковская: «Поздравляю, Павел Васильевич» — впервые по имени-отчеству. Сухоруковская: «Я знал». Корытинская: «Готовьтесь к Москве». Дымовская: «Без производства». Сомовская: «Восемьдесят четыре у такого человека — это нормально». Сомина-Мишкина: «Я думал, не выиграешь так чисто». Катина: «У меня в школе все знают».

Все эти фразы сегодня сложились в одну линию. Эта линия в моей памяти встала прозрачно, без эмоций; рабочей.

Уснул.

Утром двадцать седьмого я встал в семь. Валентина уже на кухне. Сегодня день январского пленума ЦК; в Москве работа открывается в одиннадцать, у нас в Курске трансляция по второй программе с двенадцати.

На кухне варился кофе (последняя банка от Антонины; следующая будет к февралю). Запах ровный. У окна на подоконнике стояла Антонинова герань, к январю набравшая тёмно-зелёные плотные листья. На столе — хлеб, масло, варенье.

— Паш. Сегодня пленум.

— Сегодня пленум, Валя. Тот, к которому январь и шёл.

— Я после двух уроков, с двенадцати пятнадцати, буду в учительской — у нас там стоит телевизор. Кусок послушаю, если получится.

— И слушай. После расскажешь, что у вас в школе из доклада зацепилось.

— А Катя сегодня в школе утром, на пленум по графе не пойдёт. Мишка дома — придёт в клуб к тебе к двенадцати.

— Тогда с Мишкой и буду слушать.

— Дудин с утра звонил из района: передавал, чтоб ты не забыл — районный комитет смотрит трансляцию в зале на втором этаже Дома культуры. Если предпочитаешь, можешь поехать в район.

— Не поеду. Я в нашем клубе. У телевизора с Кузьмичом, с Семёнычем — там и есть мой район.

— Я так и думала, что ты выберешь клуб.

Я доел; допил кофе. Поднялся.

— Паш.

— Да.

— Сегодня Сухоруков с утра у нашей школы был.

Я остановился у двери.

— У школы?

— Он приехал в Сухоруково на автобусе из своего села к семи; зашёл в школу к восьми. Подождал у Валентины Юрьевны в учительской пять минут. Сказал короткое; передал мне через секретаря записку. Записка у меня в сумке; принесу вечером.

— Хорошо.

— Не вечером. Сейчас.

Валентина достала из сумки сложенный пополам листок. Подала. Я раскрыл.

Сухоруковский почерк, размеренный, по-стариковски аккуратный, чернилами не фиолетовой ручкой, а синей — старая авторучка с восьмидесятых, видимо.

«Дорохов. С победой. Я знал. Помни: на следующий год — посевная. Не забывай. Не задавайся. Пётр.»

Подпись короткая: «Пётр». Без отчества. По-стариковски, как Сухоруков подписывал только тем, кому с семьдесят восьмого в районе доверял.

Я сложил листок. Положил во внутренний карман пиджака.

— Передам сегодня кому-нибудь?

— Никому. Это твоё.

— Хорошо.

В правлении Зинаида у меня уже разобрала почту.

— Павел Васильевич, на сегодня по графику три встречи: со школой по молочным поставкам — в восемь сорок, с Артуром по артели — в десять, с Лёхой по январскому отчёту — в одиннадцать тридцать. К двенадцати — телевизор в красном уголке клуба.

— Хорошо. И ещё распоряжения, Зинаида Фёдоровна.

Я сел за стол. Зинаида подала мне утреннюю почту. Среди конвертов лежали две поздравительные открытки заказным — одна от районной женской организации, одна от районного совета ветеранов. Я просмотрел, не задержался.

— На поздравительные открытки ответы я подпишу к концу недели — готовьте текст. Если Корытин позвонит в обед, соединяйте в любой момент. По остальным звонкам из области до двенадцати — на Ваше усмотрение. После двенадцати я в клубе у телевизора, до конца трансляции.

— Записала. Открытки положу Вам в пятницу на стол; по Корытину — без вопросов; по остальным — по обстановке.

Я сел глубже в кресло. В эту минуту у меня шла короткая сборка предстоящего пленума.

По обкомовской информации, у Михаила Сергеевича сегодня на трибуне сорок минут. На этих сорока минутах он скажет о «новой кадровой политике» — что это значит, я по предварительным материалам с конца декабря знал в общих чертах. Главное в новом подходе — это переход от «партийная гарантия — главное основание» к «личный авторитет в коллективе — главное основание». По смыслу формула, которую Нина Степановна зачитала на нашем партсобрании пятого января, была почти прямой строкой того, что Горбачёв должен сегодня сказать в большом тексте. По существу Нина у меня в селе на партсобрании оказалась на двадцать два дня впереди генерального секретаря в Кремле. Не как пророчица; как партийный работник, который читал предварительные материалы по линии районного комитета и формулировал у себя в селе.

Это совпадение у меня перед глазами сегодня запоминалось особо. Рабочей. И приятной.

Я посмотрел на часы. Без пятнадцати девять.

К восьми сорок к нам в правление зашёл директор Сухоруковской школы Лазарев Виктор Иванович. По молочным поставкам — рутинный разговор; на двадцать минут. К девяти он ушёл.

К девяти позвонил Артур.

— Дорохов. По артели короткий вопрос: на февраль планируется отгрузка в четырнадцать тонн. Перевыполнение январского — на четыре. У нас в малой комнате с Зинаидой сегодня в десять — сводка.

— Хорошо. Зайду.

К десяти я с Артуром у Зинаиды разобрал сводку. К одиннадцати Лёха зашёл с январской по технике. К одиннадцати тридцать я был в кабинете один.

К двенадцати оставалось полчаса. Я взял пальто; пошёл в клуб.

Клуб у нас в селе с восемьдесят пятого года стоял на той же площади, что и школа; через двор. В клубе постоянно работали радиоприёмник и телевизор по второй программе. К двенадцати в красном уголке собирались человек двадцать; половина пенсионеры, половина те, кто на этот час освободился.

Сегодня у меня была особая установка. Январский пленум — это документ десятилетия. Тот доклад Михаила Сергеевича, который сегодня будет произнесён в Москве в Кремлёвском дворце съездов, через десять-двенадцать лет станет одним из тех документов, который историки будут разбирать как поворот эпохи. По обкомовской информации, у Михаила Сергеевича сегодня сорок минут на трибуне; за эти сорок минут он скажет то, что мы в Курске услышим в полной форме первый раз. После пленума публикация в «Правде» через сутки; первая полоса.

Я в клубе вошёл к одиннадцати пятьдесят пять. У телевизора уже сидели Кузьмич, Семёныч, две пожилые тёти из деревни, Сергеевна. Я кивнул всем. Сел на свободный стул в дальнем углу.

К двенадцати на экране появился титул: «Пленум ЦК КПСС. 27–28 января 1987 года». Голос диктора, торжественный, по обкомовскому формату.

В зале клуба — короткая внимательная тишина.

Кузьмич, не оборачиваясь, тихо, у меня за плечом:

— Палваслич. Сегодня мы все слушаем. Не только ты.

— Слушаем, Кузьмич. И слушать будем долго.

Михаил Сергеевич Горбачёв вышел к трибуне. Подождал секунду. Открыл папку.

В кармане у меня лежала сухоруковская записка. Её плотный лист я ощущал во внутреннем кармане пиджака как камень — не тяжёлый, плотный. На пленуме Михаил Сергеевич сегодня будет говорить о новой кадровой политике; в моём кармане Сухоруков уже две недели в записке мне сказал то же самое, но другим языком: «Помни: на следующий год — посевная. Не забывай. Не задавайся».

Я отметил для себя совпадение. В моём кармане сегодня лежал документ деревенский, на одном листке, чернилами синей авторучки с шестидесятых, подписанный коротко «Пётр». На пленуме сегодня будет произнесён документ исторический, на сорока минутах, с трибуны Кремля. Эти два документа сегодня в моей голове совпадали по смыслу. Это совпадение для меня было не риторика. Это форма проверки.

Горбачёв заговорил.

Голос у него по телевизору был тот же, что я слышал в радиотрансляциях с весны восемьдесят пятого: уверенный, не торопливый, по делу. На пленуме он сегодня говорил без пафоса; цитировал документы; называл цифры. У меня перед глазами по докладу шёл свой счёт: я отмечал моменты, которые могли коснуться нашей области и нашей сети, по предварительной информации Виктора Петровича.

Я не записывал; слушал.

К четырнадцати ноль ноль доклад закончился. Дальше шла короткая пауза, потом — начались выступления членов ЦК.

Я в этот момент остался ещё на двадцать минут в клубе; послушал двух выступающих. Потом — поднялся. Сегодня вечером по второй программе будет повтор, и в «Правде» завтра — полный текст. По полному тексту я ещё буду читать. По услышанному вживую — у меня в этот вечер ляжет одна общая нота, без деталей.

В клубе я кивнул Кузьмичу. Кузьмич не вставал; смотрел в экран. Семёныч тоже. Сергеевна с двумя тётями — слушали выступления.

Я вышел.

К пятнадцати я был в правлении. Зинаида у себя.

— Павел Васильевич. Корытин ещё не звонил.

— Не будет до конца пленума. Я понимаю.

— Хорошо.

Я зашёл в кабинет. На столе — записка от Зинаиды: «К Вам без записи в три прийдёт Семёныч; не задерживая, по короткому». Я её увидел; в этот момент в коридоре раздался Семёнычев шаг.

— Палваслич. На короткое.

— Слушаю, Семёныч.

— У нас в селе сегодня вечером собирается человек двадцать-двадцать пять у Кузьмича во дворе. Чай, варенье. Кузьмич сказал: «если придёт Палваслич, хорошо; не придёт — не обидимся». Это не торжество. Соседский вечер.

— Зайду, Семёныч. На сорок минут — не больше.

— Не для тоста, ты пойми.

— Не для тоста. Для соседства.

— Хорошо.

Он ушёл.

К шести я зашёл к Кузьмичу. Двор у него действительно к тому времени собрал человек двадцать-двадцать пять — Семёныч с Антониной, Лёха с Машей, Сергеевна, две тёти с дальней улицы, Иголкин-старший, ещё несколько. На длинном столе во дворе под навесом стояли пироги Антонины, варенье у Тамары, чай в больших чайниках. Никаких речей; никаких тостов. Подходили, пожимали мне руку, говорили «с победой» короткое; пили чай.

Кузьмич стоял у входа в свой дом; в простом пиджаке с двумя медалями на лацкане (теми же, что на районной партконференции двенадцатого). Тамара рядом, в платке.

— Палваслич. Соседский вечер, как и сказал Семёныч.

— Соседский, Кузьмич. Только за этим и зашёл.

Я посидел с ними сорок минут. Не больше; в этот вечер мне ещё нужно было домой, к семье. К семи я ушёл.

Дома Валентина и Кать с Мишкой меня ждали.

К восьми у нас был ужин.

В кабинете я открыл тетрадь не за столом — на ходу, не присаживаясь. На сегодняшней странице записал:

27 января, вторник. Сухоруков с утра в школе у Валентины: записка «Помни: на следующий год — посевная». Утренний график: Лазарев, Артур, Лёха. Пленум: с 12 до 14 в клубе. Горбачёв на трибуне 40 минут. Кузьмичевский соседский вечер с 6 до 7. Семейный ужин с 8.

Закрыл.

К десяти лёг. Валентина рядом.

— Паш. Сегодня вышел длинный день.

— Длинный, Валя. Самый длинный за эту зиму.

В кармане пиджака, висящего на стуле у кровати, оставалась сухоруковская записка. Я её не убирал. Завтра — двадцать восьмое января, второй день пленума. По форме у меня в графике пленум продолжается; по существу у меня в кармане лежал документ Сухорукова, который сегодня вечером в этой постели у меня сейчас лежал отдельным весом. «Помни: на следующий год — посевная. Не задавайся».

Я не задавался. По правде, у меня сегодня вечером торжества не было. Был отдых. И ровная мысль о завтрашнем.

У Кузьмичёвых легли к десяти. У Артура с Бэлой за стеной перо чертило по бумаге — Бэла на новогодней неделе из Москвы привезла отдельную тетрадь, в эти январские вечера составляла по ней февральские отгрузки. Кузьмич у себя по утрам в эти дни поднимался к шести; Семёныч ходил на ферму к пяти; Артур у нас в правлении к семи.

Двадцать восьмое января впереди. Второй день пленума.

Через шесть дней я еду в Москву на семь дней. У Артура с Бэлой к лету квартира в Курске; у Корытина в министерстве свой счёт по нашему делу до восемьдесят восьмого; у Михаила Сергеевича — свой, ещё дальше. У меня в эту январскую ночь к этому новому дню впереди по разным календарям сразу несколько чужих часов одновременно. Я их не складывал. Этот склад я отложил на февраль.