Двадцать пятого января, в воскресенье, в семь сорок я встал. К окну: за окном тёмная январская предрассветная серость; снег ровный, ветра нет; температура минус восемь по термометру за окном кухни.

Валентина встала на пятнадцать минут раньше; уже на кухне варила кофе (у нас в доме кофе варили редко, только по особым дням; сегодня особый). Кофе в банке у нас от Антонины с октября; её сестра в Воронеже работала на пищевом комбинате, привозила. Запах в кухне знакомый, тёплый.

— Паш. Готов?

— Готов, Валя. Восемь лет к этому дню шёл — куда уж готовее.

На столе у Валентины лежала «Заря» от двадцать третьего, открытая на первой полосе; угол стрельниковской колонки она в субботу карандашом подчеркнула — третий снизу абзац — и оставила лежать так до утра. Я этот подчёркнутый абзац вчера в пятницу прочёл два раза; сегодня утром не открывал. Газета лежала. Я просто знал, что она лежит.

— Тогда пей кофе. Катю разбужу без четверти восемь, Мишка уже встал.

— Буди. Сегодня вся семья голосует — и Катя в первый раз.

К восьми мы все четверо были одеты. Я в обычном тёмно-синем пиджаке (тот же, что и на ужин со Стрельниковым двадцать третьего декабря; Валентина почистила его в субботу). Валентина в своём сером шерстяном пальто; шапке. Катя в своей школьной форме (в школе по установленному порядку на выборах в первый раз, Кать решила сама, я не возражал) и зимней куртке. Мишка в простом тёмно-зелёном свитере под кофтой и тонком пальто.

На крыльце нас уже ждал Артур с Бэлой; они с восьми были одеты, Артур в тёмно-сером пиджаке с галстуком (для голосования) под пальто. Бэла в чёрном меховом полупальто, в платке.

— Дорохов. Семья в сборе?

— В сборе. Идём, Артур.

Школа от нашего дома, пять минут пешком. Двор школы был расчищен от снега; ночью кто-то прошёл (Кузьмич, видимо). У входа стояла очередь, человек двадцать. В очереди я узнал: Семёныч с Антониной; Лёха с Машей (Маша с младшей Леной на руках; Сашка на участке вместе с Лёхой по технике); Зинаида с мужем (Иваном Григорьевичем, бухгалтером-пенсионером). И ещё человек десять, кого я узнавал по фамилии и не узнавал по имени.

— Здравствуйте, Павел Васильевич, — донеслось из очереди.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, Валентина Юрьевна, — кому-то.

Очередь шла своим ходом. Меня в очередь не пропускали без меня (по уставу на выборах кандидат заходит как избиратель в общую очередь). Мы встали последними.

К восьми пятнадцать очередь подошла к двери. У входа в школу — членский кордон; за столом — Сашка Лёхин (по технике с участка) и две учительницы Валентининой школы. Они проверяли паспорта; выдавали бюллетени.

Я подал паспорт. Учительница Антонина Михайловна (не наша Антонина Григорьевна, а другая; преподаёт математику в школе с восемьдесят третьего) узнала меня, поставила галочку.

— Павел Васильевич. Бюллетень.

— Спасибо.

Я взял.

В бюллетене три фамилии: Дорохов, Михайленко, Лысенко. У каждой клетка для отметки.

Я зашёл в кабинку. Кабинка была обычная: фанерная, с дешёвой занавеской из ситца. Внутри столик и карандаш на привязи. Я положил бюллетень. Карандашом отметил клетку напротив одной из фамилий. Не своей. Своей было бы непросто; своей я ставить не стал. Поставил у Михайленко. В этом для меня стояла личная этика; за себя голосовать в собственных выборах я не привык.

Свернул. Вышел.

У урны стояла Зинаида Фёдоровна (она в комиссии участковой). Подала мне руку под бюллетенем.

— Павел Васильевич.

Я опустил бюллетень в урну. Подал руку Зинаиде. Она пожала.

Валентина выходила из соседней кабинки в эту же секунду. С бюллетенем в руке. Подошла к урне. Опустила. Посмотрела на меня.

— Я за тебя.

— Я знаю.

Короткая фраза в коридоре школы, у урны, в восемь двадцать утра двадцать пятого января. Я её слышал.

Дальше я вышел. Валентина за мной. Кать с Мишкой проголосовали следом — Кать первый раз в жизни, Мишка четвёртый. Артур с Бэлой за нами. Кузьмич уже проголосовал (он был с восьми, как обещал); стоял у входа, не уходил. Пожал мне руку.

— Палваслич. Проголосовал — с первого захода, как хозяину и положено.

— С первого, Кузьмич. А ты, гляжу, давно отстрелялся.

— Я в восемь был. Сказал же — раньше тебя.

Он остался у входа.

Мы пошли домой. К восьми сорок были обратно. Валентина сразу на кухню, чайник на огонь; Кать к себе, учить контрольную по химии (она вернулась к учебникам с десяти); Мишка в гостиной с журналом.

К девяти я был в правлении. Артур со мной; Бэла дома с Катей и Мишкой.

— Дорохов, у меня план на обед. Объезжаем сеть — Тополевское, Полынинское, Медведевское, Ивлевское. По обзору явки.

— Поедем. На каждом по десять минут, не больше.

— И Толик к одиннадцати уже греет машину. Я с ним договорился.

— Тогда в одиннадцать и выходим.

К одиннадцати мы выехали. В машине я, Артур, Толик за рулём. До первого участка, Медведево, двадцать пять километров; до полудня были на месте.

В Медведевском клубе работал избирательный участок. Председатель комиссии — мой ровесник по сети, тот самый Сергей Тимофеевич, что встречал нас тринадцатого. Сидел за столом в кабинете у директора клуба.

— Дорохов.

— Сергей Тимофеевич, как у вас идёт?

— На двенадцать ноль ноль явка восемьдесят семь процентов. Три ряда, идут плотно. Бюллетени пока не считал, но по разговорам с членами комиссии у тебя большинство.

— Большинство — это пока на слух. Подожду точных.

— Точные будут. А слух у нас в Медведеве не врёт — это, считай, та же арифметика.

Я пожал руку, вышел.

Дальше Тополевское. Тополев в своём правлении принял меня в три минуты.

— Дорохов, у нас на полдень девяносто два процента. Двое больных лежат дома, остальные все пришли. Бюллетени буду знать к шести.

— К шести и созвонимся, Тополев.

Дальше Полынинское. Полынин на своём участке, в красном уголке колхозного клуба.

— Дорохов. К полудню восемьдесят пять, и цифра растёт. К четырём будет за девяносто.

— Хорошо. Дальние сёла всегда дотягиваются к вечеру.

Дальше Ивлевское. У Ивлева в МТС красный уголок набит работниками. Ивлев встретил у входа.

— Дорохов. У меня по МТС восемьдесят восемь, по колхозу рядом — около девяноста.

— Спасибо, Ивлев. Первый твой год в сети — а участок держишь как старый.

К четырём мы вернулись в «Рассвет». Толик высадил меня у правления. На сегодня объезд закрылся.

В правлении сидела Зинаида (она с участка вернулась после своей смены в комиссии; в пять её сменили). Артур у себя в малой комнате. Нина Степановна тоже в правлении — у себя в парткомовском кабинете. У всех чай в графинах; никто не уходил. Это шла неформальная вахта ожидания, на которую никто не приглашал; просто все, у кого было место в правлении, остались.

К пяти позвонил Дымов.

— Павел Васильевич. Дымов. У меня предварительные с пяти участков округа. По «Рассвету» восемьдесят девять, по Тополевскому восемьдесят шесть, по Полынинскому восемьдесят два, по Медведевскому семьдесят восемь, по Ивлевскому семьдесят пять.

— По сети ровно. Цифры легли так, как мы с Тополевым их утром и раскладывали.

— Легли. Но решает не сеть. Решает Сухоруково — там у Лысенко и Михайленко свои избиратели. Данные оттуда будут после семи.

— Тогда после семи и буду ждать Вашего звонка.

Аппарат отключился со щелчком провода. К шести пришла Валентина. С Кать. Принесли термос с чаем и хлеб с маслом. Сели в моём кабинете. Артур, Нина рядом. Никто не говорил много; ждали.

К семи позвонил Дымов второй раз.

— Павел Васильевич, докладываю по Сухорукову. У Вас там семьдесят один процент. Меньше, чем по сети, но это всё равно уверенное большинство — на чужом-то участке. По общему округу пока так: у Вас около восьмидесяти четырёх, у Михайленко десять, у Лысенко около шести.

— Семьдесят один в Сухорукове — это и есть тот добор, которого мне не хватало.

— Он самый. Это предварительные, точные — после двадцати двух. До связи, Павел Васильевич.

К восьми у Артура с собой в кабинете была рабочая поправка по молочному цеху — две копейки на литр в январской ведомости. Он положил мне лист на стол; я на него посмотрел и сказал тихо, не сразу осознав, что сказал:

— Артур. Сейчас — не сейчас.

В кабинете на секунду стало тихо. Артур убрал ведомость со стола; на меня не посмотрел.

— Принят.

Я ещё секунду посидел. Понял. Огрызнулся не на Артура — на ожидание; и понял это уже после того, как огрызнулся.

— Артур.

— Да.

— Извини. Я сейчас не на тебя.

— Знаю, что не на меня. Не за что извиняться.

Он лист обратно на стол не клал. Это был мой второй за восемь лет в «Рассвете» случай, когда я в живом разговоре переключил тон с рабочего на нерабочий. Первый был в восемьдесят третьем, с Семёнычем, по аборту тёлки; тогда я тоже потом извинился. Сегодня Артур принял без слов, как тогда Семёныч. Я это внутри отметил отдельной строкой: восьмой год меня в этом теле всё-таки слегка вытер.

К десяти на правлении горели все лампы. Артур налил мне ещё чая. Я не пил много; графин стоял почти полный.

К двадцать одной тридцать позвонил Терёхин, председатель районной избирательной комиссии.

— Павел Васильевич. Терёхин. Подсчёт по округу семь идёт, к двадцати двум закроем. Звоню предупредить: как закроем — наберу Вас первым.

— Спасибо, Александр Григорьевич. Буду у телефона.

К двадцать двум сорок пять зазвонил телефон. Я снял.

— Дорохов.

— Павел Васильевич. Терёхин. По Сухоруковскому избирательному округу номер семь предварительные результаты выборов в депутаты областного Совета народных депутатов Курской области. Явка — восемьдесят семь и четыре десятых процента. Дорохов Павел Васильевич восемьдесят четыре и три десятых процента. Михайленко Пётр Захарович девять и одна десятая. Лысенко Николай Андреевич пять и семь десятых. Недействительных бюллетеней ноль и девять десятых.

Подождал секунду.

— Поздравляю, Павел Васильевич.

Я подождал секунду сам.

— Спасибо, Александр Григорьевич.

— Окончательные результаты будут утром после официального протокола районной комиссии. Я приглашаю Вас завтра в десять в районный комитет на формальную церемонию вручения мандата.

— Буду.

— До завтра.

— До завтра.

В трубке щёлкнуло.

Я разъединил. Посидел секунду, не двигаясь.

В кабинете тишина. Артур, Нина, Валентина — смотрели на меня.

— Восемьдесят четыре и три.

Артур не сказал ничего — только коротко, крепко сжал мне плечо.

Нина встала, подошла, пожала мне руку.

— Поздравляю, Павел Васильевич. От парторга — и не только от парторга.

— Спасибо, Нина Степановна. Я это «не только» слышу.

Валентина не вставала. Просто посмотрела на меня. У неё в глазах было то, что я узнавал по восьми годам — устало, не торжествующе, по-взрослому.

К одиннадцати все ушли. Артур — в свой дом; Нина — в свой; Валентина и я — к себе.

Дома Катя с Мишкой не спали. Дождались.

— Пап?

— Восемьдесят четыре.

— Это много.

— Это много.

Мишка коротко обнял меня; это у него редкое — он у меня в восемьдесят шестом стал стесняться объятий. Сегодня — обнял. Кать тоже подошла; не обняла, просто положила голову мне на плечо на секунду. Потом отошла.

К полуночи я был в кабинете. Открыл тетрадь. На сегодняшней странице записал:

25 января, воскресенье. Голосование. Предварительные по округу 7: явка 87,4%, Дорохов 84,3%, Михайленко 9,1%, Лысенко 5,7%, недействительных 0,9%. Сеть: «Рассвет» 89%, Тополевское 86%, Полынинское 82%, Медведевское 78%, Ивлевское 75%, Сухоруково 71%.

Закрыл.

К часу лёг. Валентина рядом.

— Паш.

— Да.

— Сделал.

— Сделал.

Сон у меня сегодня шёл странный. Не сразу. В голове прокручивались сегодняшние сцены: голосование у урны, фраза Валентины «я за тебя», Кузьмич у входа, объезд сети, звонок Дымова, звонок Терёхина. Каждая из них в моём расписании на двадцать пятое числа стояла самостоятельной точкой. Сегодня они все сложились в одну линию.

Двадцать шестое января — впереди. Утром в десять — мандат в районном комитете. Параллельно — Гаврилов в районной прокуратуре получает бумагу Семихина. У этой бумаги сегодня вечером — поменялось правовое поле.

Уснул к двум.

Утром двадцать шестого, в понедельник, я встал в семь. Валентина уже на кухне. На кухне чай и хлеб с маслом. Я сел.

— Паш. Депутат.

— Депутат, Валя. Со вчерашних двадцать двух сорока пяти.

Валентина протянула руку через стол, положила свою поверх моей. Подержала секунду. Больше ничего не сказала — слов на это утро у неё хватило одного.

В правлении Зинаида была у себя — на коммутаторе.

— Павел Васильевич, обком на проводе. Передаю.

Я снял трубку.

— Дорохов.

— Павел Васильевич. Стрельников.

Я не сразу ответил.

— Валерий Иванович.

— Поздравляю, Павел Васильевич.

Я подождал секунду.

— Спасибо, Валерий Иванович. От Вас это слово услышать — отдельный вес.

— Не за что. Я ведь не утешать звоню. К десяти, я полагаю, Вы в районном комитете на церемонии?

— Буду в десять.

— Хорошо. А после церемонии — если найдётся минута, заезжайте ко мне в обком. К двенадцати в моём кабинете.

— Буду к двенадцати.

В наушнике пошёл спокойный гудок. Я положил аппарат. Сел глубже.

«Поздравляю, Павел Васильевич». Эта формула шла из канона т.5; Дымов её мне в гостинице «Курск» предсказал в декабре. Сегодня в восемь ноль четыре двадцать шестого января я её услышал вживую. Из уст Стрельникова. Прозвучало поражение, признанное вежливо.

К восьми пятнадцать вошла Зинаида с почтой.

— Павел Васильевич. Газеты сегодня.

Я открыл «Курскую правду». На первой полосе — кратко по итогам выборов в области: семьдесят восемь округов, в семидесяти трёх — кандидаты партийных организаций победили, в пяти округах — «признаки конкурентной борьбы». По нашему округу — мой результат указан коротко: «в Сухоруковском избирательном округе номер семь депутатом областного Совета избран товарищ Дорохов П. В., председатель колхоза „Рассвет“». Без процентов; в общем формате.

На второй полосе — своей колонкой, уверенно полтора подвала — короткое изложение моей программы. По цифрам. По «Рассвету» и «Рассвет-Плюс». Шла работа Корытина через его линию в «Курскую правду» с двадцатого января; результат вышел на двадцать шестое в номере утреннего тиража.

Я положил газету. Подождал секунду.

В голове у меня в эту минуту шла одна короткая мысль. Формально я сегодня депутат областного Совета. На деле в районе остался один человек, который завтра по моей кандидатуре что-то сделает или не сделает. Семихин. Его сегодня утром по неформальной линии накажет областная прокуратура (Чернышев, после вчерашних результатов, бумагу отзовёт от Гаврилова); по партийной линии — пока непонятно. Но у Семихина в обкоме после селектора двадцатого больше нет служебной защиты. Он сегодня один.

К восьми тридцать в правление позвонил Корытин.

— Дорохов.

— Алексей Павлович. Спасибо за всё, что Вы сделали к этому дню.

— Не за что, Павел Васильевич. Восемьдесят четыре и три — это сильный результат. По Курской области из семидесяти восьми округов вчера у пяти была «ровная борьба»; Ваш округ — самый громкий из этих пяти.

— Громкий — это не моё слово.

— Это сегодня уже не Ваше слово. Это слово области. Дальше про дело. По Минсельхозу у меня в обеде встреча с заместителем министра. По «Рассвет-Плюс» сообщу формально — артель продолжает работу как образец. Особых решений принимать ему не нужно, нужно подтвердить status quo. Я это сделаю.

— Спасибо. Это закрывает у меня одну строку.

— И ещё. На пленуме двадцать седьмого-двадцать восьмого, в сельскохозяйственной секции, у меня будет небольшое включение. Я там скажу одну строку о Курской области. Без фамилий.

— Без фамилий — это и есть самая весомая строка. Спасибо, Алексей Павлович.

Трубку положили на той стороне первым. К восьми сорок пять зашёл Артур.

— Дорохов. Поздравляю. По-настоящему, без обкомовского.

— Спасибо, Артур. От тебя «без обкомовского» — это вес.

— Зинаида с утра говорит: заходящих сегодня будет не пять, а пятьдесят. По селу к утру разнеслось.

— Пусть заходят. Каждому минуту найду.

— Я у себя в кабинете до десяти, потом — с тобой на церемонии.

— Жду к церемонии, Артур.

Артур ушёл.

К девяти я был в коридоре правления; зашли Семёныч и Антонина — Семёныч в обычном ватнике, Антонина в платке. Семёныч молча пожал мне руку.

— Палваслич. С победой. Сухо говорю — а сказать рад.

— Спасибо, Семёныч. От тебя «сухо» — это и есть тёплое.

Антонина протянула мне свёрток — там были два пирога, ещё тёплые. Свежей выпечки, по её рецепту, с яблоком.

— Павел Васильевич, это с Валентиной Юрьевной. К чаю.

— Спасибо, Антонина Григорьевна. Пироги передам, а слово возьму себе.

Они вышли.

К девяти пятнадцать зашёл Лёха.

— Павел Васильевич. С победой.

— Спасибо, Лёха. И Сашке скажи отдельное.

— Скажу. По вчерашней технике с участка: Сашка её утром разобрал, обкомовский громкоговоритель я в район сегодня сам верну. Всё чисто, можно забывать.

— Тогда и забываем. Спасибо за день.

К девяти тридцать в кабинет зашёл Кузьмич. Без записи; по своей форме.

— Палваслич. К церемонии я не еду — у меня на крыльце ещё снега по колено. Я там встану, а кто из села с поздравлением пройдёт — приму на дворе.

— Так и делай, Кузьмич. У тебя двор — твоё место.

— С победой, Палваслич.

— Спасибо, Кузьмич. Поклон Тамаре.

Он не сел; постоял у двери; ушёл.

К девяти сорок пять Зинаида внесла мне свежезаваренный чай в подстаканнике (Зинаида сегодня по утру варила чай не для меня одного, а для тех, кто к нам в правление в эти часы заходил с поздравлениями; графин был неприменим).

— Павел Васильевич. Толик у крыльца.

— Иду.

В одиннадцать у меня в районном комитете формальное вручение мандата; Стрельников в обкоме в двенадцать. Между двумя — времени ровно столько, сколько на дорогу. По графику.

Перед тем, как ехать в район, я попросил Зинаиду соединить меня с Москвой. Не с Корытиным; с другой линией. С Виктором Петровичем.

Виктор Петрович по моему канону с т.4 — тот, кого я в служебной речи никогда не называю по фамилии. В Минсельхозе РСФСР его имя в кадровых документах стояло заместителем министра по экономике; по общему пониманию у меня в Москве он был источник самого глубокого защитного слоя. В декабре по Корытину он мне переписывал ситуацию по «Рассвет-Плюс»; на сегодня — был в общем расписании молчал.

Соединение шло шесть минут. Виктор Петрович подошёл сам.

— Дорохов.

— Виктор Петрович, это я.

— Я знаю результат, Дорохов. Восемьдесят четыре и три — ты опередил мой звонок: я думал звонить вечером, а ты позвонил утром.

— Я по утренней «Курской правде» уже спокойнее. Потому и позвонил сам.

— Правильно сделал. По московской линии — одно для тебя. По январскому пленуму завтра-послезавтра. У Михаила Сергеевича на пленуме включение по нечернозёмной полосе в сельскохозяйственной секции. По области в этой секции выступит один товарищ, не из Курска. По «Рассвет-Плюс» — заметка, без фамилии, в общем потоке. По тебе лично — ни слова. Ты сегодня уже сказал то, что нужно, — через избирательное число.

— Без слов сейчас — это и есть лучшее.

— Михаил Сергеевич знает.

Я подождал секунду.

— Знает.

— Знает с конца декабря. Сообщаю тебе сейчас, чтобы в эти дни в голове был один пункт: канал работает. Без дополнительных движений.

— Принял, Виктор Петрович. Без движений и без шума.

В трубке щёлкнуло.

Я разъединил. Сел глубже на минуту.

Михаил Сергеевич знает. С конца декабря. Это для меня была новая информация. По моему пониманию, канал ЦК у меня в восемьдесят шестом активировался Виктором Петровичем через посредников; работал на расстоянии. Знал ли там Михаил Сергеевич мою фамилию по делам — я до сегодняшнего дня не имел подтверждения. Сегодня — имел.

В этой новой информации для меня был свой вес. Не торжествующая; рабочая. Михаил Сергеевич в этом узле представлял последний слой моей защиты. Семихинская бумага сегодня в районной прокуратуре против депутата областного Совета народных депутатов с тыловой защитой через канал ЦК уже не дело; это формальная переписка, которая будет лежать в прокурорской папке в Сухоруково до тихого закрытия по истечении срока.

Я взял пальто. Спустился к УАЗику.

В одиннадцать в районном комитете на втором этаже, в кабинете секретаря, прошла формальная церемония. Дудин у себя за столом; Терёхин с протоколом; Зимаков сбоку как председатель райисполкома по протоколу.

— Павел Васильевич. Депутатский мандат областного Совета народных депутатов Курской области, выданный по итогам выборов двадцать пятого января одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года. По решению окружной избирательной комиссии Сухоруковского избирательного округа номер семь.

Дудин подал мне красную книжечку. Корочка плотная; внутри фотография, ФИО, должность, номер удостоверения, печать. Я расписался на отрывном корешке.

— Спасибо.

— Не за что. Поздравляю.

— Спасибо.

Я подал руку. Дудин пожал; Терёхин пожал; Зимаков пожал. Никаких речей; никаких речей я и не произнёс. Десять минут, и я вышел из кабинета с депутатским удостоверением во внутреннем кармане пиджака.

В коридоре у выхода стояла Лидия Ткачёва из «Зари». С блокнотом и карандашом.

— Павел Васильевич. Одно слово в номер завтрашнего.

— Слушаю, Лидия.

— Что Вы скажете избирателям округа?

Я подождал секунду.

— Скажу одно: спасибо за доверие. Дальше — работать.

— Записываю.

Она записала, закрыла блокнот, коротко улыбнулась.

К двенадцати я был в Курске у обкома. Толик подвёз меня к парадному входу; я поднялся на третий этаж в приёмную Стрельникова. Секретарь у двери узнала меня, кивнула.

— Валерий Иванович ждёт.

Я зашёл.

Стрельников у себя за столом, в обычном тёмно-сером костюме. Поднял глаза. Не встал.

— Павел Васильевич.

— Валерий Иванович.

— Садитесь.

Сел.

Стрельников не предложил чая. Шёл не парадный визит; пятиминутный, рабочий.

— У меня к Вам, депутат, короткое. По завтрашнему пленуму. Я уезжаю в Москву сегодня в шесть вечера, возвращаюсь тридцатого. На пленуме Курская область работает в обычном режиме, по сельскохозяйственной секции — Тимофеев. Я хочу, чтобы Вы знали: на пленуме по Курской области я выступать не буду. Включения — у Тимофеева. По Вашему округу и по «Рассвет-Плюс» — без слов. Это моё решение; Вам как депутату я обязан его сообщить — Вы имеете право знать областную позицию по пленуму.

— Областную позицию услышал. И ту тишину, которая в ней, — слышу тоже.

— И второе. По Семихину. Сегодня утром по нашей внутренней линии я попросил Алексея Ивановича уйти из отдела контроля. По собственному желанию. Двадцать восьмого пишет заявление, первого февраля освобождает кабинет. Замена — исполняющий обязанности, нейтральный.

Я подождал секунду.

— Это серьёзное решение, Валерий Иванович. И — самостоятельная Вам благодарность за то, что говорите вслух.

— Один раз говорю. Не для протокола — для Вашего расчёта.

— На том расчёт и закроем.

— У меня всё.

Я встал. Подал руку. Стрельников встал; пожал.

— До свидания, Валерий Иванович.

— До свидания, Павел Васильевич.

Я вышел.

В коридоре у меня осталось одно. «Я Алексея Ивановича попросил уйти». На бумаге — добровольное заявление по собственному. По факту Стрельников Семихина убрал. Эта линия закрылась за три дня после селектора.

К часу дня я был в УАЗике с Толиком. Поехали обратно в «Рассвет». Я в этой дороге смотрел в окно; снег по обочине шёл сдержанный. В кармане пиджака лежал депутатский мандат; в голове сидела фраза Стрельникова про Семихина; впереди шли двадцать седьмое и двадцать восьмое, пленум ЦК в Москве, по линии Михаила Сергеевича.

Январь, мой главный месяц, выходил на финальные сутки.

К двум я был в «Рассвете». На крыльце правления стоял Кузьмич; снег у крыльца расчищенный. Подал руку. Не сказал ничего.

К трём в правлении сидела вся вахта вчерашнего вечера: Зинаида, Артур, Нина. Я показал им красную книжечку. Никаких речей; короткое «вот». Зинаида положила в верхний ящик папку с актом передачи мандата на хранение.

Завтра в восемь у меня по графику — телевизор. Пленум.