К вечеру двадцать первого января, в среду, у меня в кабинете прошла трудная сборка. С пятнадцатого по двадцатое я провёл три митинга по сети (Тополевское — пятнадцатого, наш в «Рассвете» — семнадцатого, Полынинское — двадцатого утром); по каждому из них — ровные ответы, ровные вопросы, уверенный темп. Двадцать первого по графику стоял рабочий день в правлении без митинга. К вечеру я понял: в этой кампании у меня не хватает одной формы. Митинги работают на тех, кто в зале. На избирателей, которые на митинги не приходят, нужна другая форма — печатная.

В Сухоруковском районе на пятьдесят шесть тысяч населения была одна районная газета «Заря». Тираж — двенадцать тысяч экземпляров, выходит по средам и пятницам. Главный редактор — Кубарев Николай Тимофеевич, по моей памяти с восьмидесятого года сдержанный, без линии. Корреспондент по сельскому хозяйству — Лидия Ткачёва, тридцать четыре года, я её знал ещё с её первой статьи по «Рассвету» в восемьдесят третьем.

К пяти вечера двадцать первого я позвонил Кубареву.

— Николай Тимофеевич, это Дорохов. Вопрос к Вам по газете.

— Здравствуйте, Павел Васильевич. Слушаю.

— В номере двадцать третьего января на первой полосе у Вас по графику что — областные материалы к пленуму?

— На первой — колонка Стрельникова, и Тимофеев даёт свою. Вторая полоса — районная.

— Тогда вот просьба. Я хочу дать в номере двадцать третьего письмо к избирателям. На вторую полосу. Полтора подвала, около полутора тысяч слов. Без партийной риторики — цифры, факты, прямое обращение к жителям округа.

Кубарев секунду молчал.

— По форме кандидат в депутаты областного Совета имеет право на одно агитационное выступление в районной газете. Вы им ещё не воспользовались — стало быть, письмо к публикации я принять могу. Срок жёсткий: завтра до десяти утра, в редакции, машинопись через копию, Ваша подпись и должность под текстом.

— Завтра к десяти будет.

— И последнее — по форме. Копию я обязан передать в районную избирательную комиссию на согласование. Это час работы, обычно проходит без правок. Но имейте в виду: комиссия вправе снять отдельные фразы.

— Имею в виду. До завтра, Николай Тимофеевич.

Шорохи в трубке стихли. К шести я вернулся домой. Поужинал; ничего особенного не сказал Валентине. К семи был в кабинете.

Тетрадь у меня лежала на столе с утра — обычная, толстая, в коричневой обложке. На одной из последних страниц у меня были ещё с декабря набросаны несколько тезисов; от тезиса до письма — большая работа.

Я сел.

К десяти у меня на столе лежали тезисы и пустая первая страница. Я смотрел на пустую страницу минут десять. Знал, что у меня есть и аудитория, и тон, и материал; не знал, с чего начать. У председателей сети у меня в восьмидесятые годы было правило: если на бумагу не пишется в первые двадцать минут — встать, выйти, постоять в коридоре, вернуться. Я встал, вышел в коридор, постоял у окна. Двор перед правлением был тёмный; снег во дворе выдержанный, без следов.

Вернулся. Сел.

Начал с биографии. Не правильно — пробежал зачёркнутым по странице через четыре абзаца. Не пошло. Зачеркнул.

Начал со «здравствуйте». Тоже не пошло. Зачеркнул.

К одиннадцати у меня шло уже три зачёркнутых попытки. На четвёртой я остановился, отложил карандаш, посидел минуту с закрытыми глазами. Подумал о Сёминой из Медведево, которая спросила про закупочную цену молока. О Гончарове, который спросил про «дело». О тех восьмидесяти-девяноста людях в каждом митинговом зале, у которых в эти дни в головах сидели вопросы, которые они мне не задавали, потому что мы с ними не пересекались на митинге. Письмо нужно было для них.

Это понимание дало мне первую строку. Я её взял с четвёртой попытки.

К полуночи у меня на столе лежали: один свернутый лист с тезисами; три исписанных черновых страницы; в графине остыл чай; в пепельнице у Зинаиды (она у меня в кабинете для гостей) пусто (я не курю, у Зинаиды пепельница лежит на случай гостей из района). Свет от лампы падал на стол ровно. За окном январская ночь шла без ветра.

Я писал письмо так. Не от партии, не от власти, не от чьего-то имени. От человека, который восьмой год живёт в «Рассвете» и которого жители округа семь знают по фамилии, по работе, по семье. По первому абзацу я попробовал три варианта. Первый — формально-вступительный: «Уважаемые избиратели…». Не пошло. Второй — более прямой: «В январе по нашему округу избирателям предстоит выбрать одного из трёх…». Не пошло. Третий — самый сухой: «Меня выдвинули кандидатом в депутаты областного Совета народных депутатов от Сухоруковского избирательного округа номер семь. По правилам я обязан рассказать о себе. Сделаю это коротко, цифрами».

Этот вариант пошёл.

Дальше — биография в пять строк: год рождения, образование, в «Рассвете» с семьдесят восьмого, восьмой председательский год, орден, семья (имена не назывались; «жена работает учительницей в школе, дочь учится в десятом классе»).

Дальше — раздел по «Рассвету». Цифры за восьмой год: — триста сорок дворов в селе на январь восемьдесят седьмого (триста двенадцать в семьдесят восьмом); — четыре тысячи четыреста гектаров пашни; — средний урожай зерновых в восемьдесят шестом — тридцать два центнера с гектара (восемнадцать в семьдесят восьмом); — поголовье крупного рогатого скота — тысяча девятьсот голов (девятьсот в семьдесят восьмом); — средняя зарплата по колхозу — двести двенадцать рублей (восемьдесят пять в семьдесят восьмом); — школа на шестьсот мест (была на двести); медпункт; два магазина (один в селе, второй в Курске).

Каждая цифра — одна строка. Без комментариев. Без оценок. Цифры как цифры.

Дальше — раздел по сети из пяти колхозов. Короче: общая посевная площадь, общий товарооборот, общий охват социальной программы (школа в двух из пяти колхозов, два медпункта, три магазина).

Дальше — раздел по артели «Рассвет-Плюс»: дата регистрации, число паевых членов, объём переработки за декабрь-январь, перечень продукции (сыр, копчёная колбаса, консервированные овощи, варенье), перечень районных предприятий-партнёров (молокозавод, хлебокомбинат, два районных универсама).

Дальше — короткий раздел «О чём я буду работать в областном Совете». Три пункта: 1. Цена закупки молока для колхозов области. Сейчас по разным колхозам цена разная; некоторые получают меньше, чем стоит производство. Я буду добиваться единой закупочной цены. 2. Сельские школы. В районе четыре сельские школы требуют капитального ремонта; два медпункта закрыты с восемьдесят пятого по кадровому дефициту. Я буду добиваться выделения средств и кадров. 3. Кооперативная форма. Артели — это не «частники». Артели — это коллективная работа на районных и местных рынках. Я буду добиваться, чтобы в области не было препятствий для регистрации артелей по закону.

Последний абзац — короткий. «Я не обещаю того, что не смогу сделать. Я обещаю работать так же, как работал восемь лет в „Рассвете“. С открытыми цифрами, по бумаге, перед моими избирателями. С уважением, Дорохов Павел Васильевич, председатель колхоза „Рассвет“».

К часу ночи у меня на столе лежал черновик. Семнадцать страниц от руки, через строку. В переводе в машинопись — это четыре машинописных листа. Объём — около тысячи трёхсот слов.

Я отложил черновик. Закрыл тетрадь. Поднялся; пошёл на кухню. Валентина не спала — я слышал; она у себя в спальной читала под лампой. Не зашла; знала, что у меня сегодня — своя ночь.

К часу тридцати я был в спальне. Лёг тихо. Валентина закрыла книгу.

— Паш.

— Да.

— Написал?

— Написал. Завтра утром Зинаида прочтёт. Потом Артур. Потом ты.

— Хорошо.

— До десяти утра должен быть в редакции, в машинописи.

— Зинаида напечатает в семь.

— Знаю.

Заснул не сразу. Перед сном в голове у меня шла короткая сборка по абзацам — проверял ритм.

Утром двадцать второго, в четверг, в восемь я был в правлении. Черновик принёс с собой. Зинаида у себя.

— Зинаида Фёдоровна, у меня письмо к избирателям. К десяти оно должно быть в редакции «Зари», в машинописи через копию. Перепечатайте, пожалуйста, сейчас.

Зинаида взяла черновик, не открывая.

— Через полчаса будет готово.

К восьми тридцати она принесла мне машинописный экземпляр на четырёх листах, с одной копией. Положила передо мной. Села напротив. Сложила руки на коленях.

— Прочли?

— Прочла. И по протоколу, и по существу — хорошо. Одна правка.

— Какая?

— Запятая. В предложении про сыр и копчёную колбасу, после слова «гектары», — у Вас стоит точка с запятой, а нужна запятая. Седьмой абзац по моему счёту.

— Тогда поправьте Вашей рукой. Точнее запятые, чем у Вас, в правлении не ставит никто.

Зинаида взяла ручку, поправила, вернула лист.

— Готово. Можно подписывать.

Я подписал: районная газета требовала подписи кандидата на черновике — как согласие на публикацию.

К девяти Артур зашёл сам. Я ему передал второй экземпляр (копию).

Артур сел напротив. Прочёл медленно, по строчкам. Иногда возвращался к началу абзаца. К концу — поднял глаза.

— Дорохов, письмо хорошее. По делу и без воды.

— Спасибо. Но «хорошее» у тебя обычно идёт с правкой.

— Идёт. Две правки, обе по ритму, не по сути. Первая: в третьем абзаце, про сеть, четыре предложения подряд начинаются со слова «общий». Длинно, ухо спотыкается. Одно переверни: «В сети по социальной программе работают две школы и три магазина».

— Принимаю. Переверну.

— Вторая — по концовке. Последнее предложение сильное, но запятая после «работал восемь лет в „Рассвете“» лишняя. Поставь тире — фраза встанет твёрже.

Я посмотрел. Логика у Артура была правильная.

— И тире поставлю. Отдам Зинаиде перепечатать эти строки.

— Отдай. И больше письмо не трогай — оно готово.

Я отнёс лист Зинаиде. Она пробежала глазами Артуровы пометки.

— Это не правка текста, это правка ритма. Текст у Вас и так был чистый. Перепечатать три строки?

— Перепечатайте три строки.

Через десять минут она вернула лист с перепечатанными строками. Письмо было готово.

К девяти сорок я был на крыльце правления. Толик подал УАЗик. К десяти десять я был в редакции «Зари».

Редакция «Зари» помещалась на Советской улице в Сухоруково, на третьем этаже здания, где на первом — районный сберегательный банк, на втором — районный финансовый отдел. Я поднялся на третий. У дверей редакции висела обычная советская табличка: «Заря. Орган Сухоруковского районного комитета КПСС и районного Совета народных депутатов». Я постучал.

Открыла Лидия Ткачёва. Тридцать четыре, плотная, с короткой стрижкой; в серой блузке, с очками на цепочке.

— Павел Васильевич. Здравствуйте. Николай Тимофеевич Вас ждёт.

— Спасибо, Лидия.

Кубарев у себя в кабинете за столом. Сидел за пишущей машинкой; что-то правил. При моём входе встал.

— Павел Васильевич.

— Николай Тимофеевич.

— Письмо?

— Письмо. Как договаривались, к десяти.

Я подал. Кубарев взял лист, сел, начал читать. Лидия заглянула через его плечо. Читал он минут пять, не торопясь; к концу поднял глаза.

— Хорошо написано, Павел Васильевич. И — что редко бывает — без единой правки.

— Без правок — это заслуга Зинаиды Фёдоровны. Запятые она держит крепче меня.

— Запятые держат крепко, а объём — полторы тысячи слов, на вторую полосу как раз ляжет. Согласовываю как есть. Лида?

— И я — как есть.

— Тогда в работу. Лида, отнеси в комиссию на согласование.

— Уже несу.

Лидия забрала экземпляр; ушла.

Кубарев предложил мне сесть.

— Павел Васильевич. У меня к Вам один вопрос. По форме.

— Слушаю.

— На первой полосе я в номере двадцать третьего даю колонку Стрельникова — это плановая. По форме это — материал об областных задачах к пленуму. У него в колонке тоже цифры; но другие. Областные.

— Понимаю.

— Я Вам этого не должен говорить как редактор. Но я Вам это говорю как человек: на той же полосе по правому подвалу у меня стоит короткая заметка — «О задачах партийных организаций района по выдвижению кандидатов в депутаты областного Совета». В этой заметке три раза упоминается фамилия Лысенко и ни разу не упоминается Ваша. Это не моя редакторская позиция; это — линия районного комитета, по согласованию с обкомом.

Кубарев секунду помолчал. Потом продолжил, не сразу, как продолжают редакторы, когда переходят от служебного к личному:

— И ещё одно, Павел Васильевич. Стрельниковская колонка на первой полосе. Третий снизу абзац. Я Вам зачту дословно — я этот абзац вчера в готовом наборе видел: «Областное руководство относится к новым формам кооперативного хозяйствования с конкретной осторожностью. Не все вновь зарегистрированные артели Курской области соответствуют требованиям закона; материалы по отдельным артелям сейчас находятся в работе у областных правоохранительных органов». По букве — общая формулировка, без имени. По существу — у нас в районе одна зарегистрированная артель. У Вас.

Я слушал. Считал по строкам.

— У меня в редакторском кресле возможность снять эту фразу из колонки первого секретаря области — ноль. Я Вам это говорю, чтобы Вы не удивлялись и здесь. Кто прочтёт две полосы — поймёт, что Ваше письмо отвечает в том числе на эту фразу. Кто прочтёт одну — нет.

— Кто прочтёт одну — нет. Это и есть Стрельниковский расчёт. — Я не сразу продолжил; слова я внутри ставил по одному. — На селекторе двадцатого он Семихина у себя в зале остановил формулой «не сейчас». Сегодня в газете он ту же угрозу публично оформил без имени. Между «не сейчас» и сегодняшней колонкой прошло сорок восемь часов. У него этого времени хватило, чтобы перевести защиту в подкорневое давление.

— Точная формулировка.

— Спасибо, что сказали прямо. Снять колонку я и сам бы не просил — это не Ваша задача. По форме у меня есть только моё письмо на второй полосе. По существу — да, Кубарев прав: половина читателей прочтёт одну полосу, и для них Стрельниковская строка будет последней.

— Я сказал, чтобы Вы завтра не удивлялись, когда возьмёте номер в руки.

— Не удивлюсь. Возьму этот номер спокойно.

Кубарев секунду посмотрел в окно.

— Дорохов. Я в «Заре» с шестьдесят восьмого года. В этой редакции у меня по разным председателям и по разным кандидатам было разное; от уважения до раздражения. По Вашему письму — у меня сегодня уважение. Я Вам это говорю один раз; не вернусь к этой теме.

— Спасибо.

— Не за что.

Через сорок минут вернулась Лидия с экземпляром из районной избирательной комиссии. На полях — две короткие пометки красным карандашом. Кубарев взял; прочёл.

— Комиссия одну запятую сняла; одно слово предложила убрать. Слово — «добиваться» в третьем пункте про артели. По мнению комиссии, это слово звучит «непартийно». Лида, как смотришь?

— Я бы оставила.

— Дорохов?

— Оставим.

— Тогда — оставляем. Пишу резолюцию: «Принято без правки». По моему усмотрению как главного редактора.

Кубарев черканул внизу. Подписался.

— В номер. Завтра в пять утра идёт в печать. К восьми утра завтра двенадцать тысяч экземпляров будут в районной экспедиции.

— Спасибо, Николай Тимофеевич.

— Не за что.

Я вышел из редакции в одиннадцать сорок. На улице снова шёл мелкий снег; редкий, не сильный. Толик у УАЗика курил.

— Павел Васильевич, домой?

— Домой, Толик. Сегодня всё, что мог, я сделал.

На обратной дороге из Сухоруково Толик не задавал вопросов. У него за весь мой председательский срок в УАЗике был свой ритм: если председатель пишет что-то важное, шофёр в обратной дороге молчит. Сегодня — то же. Толик вёл аккуратно; я смотрел в боковое окно на проходящие поля.

В голове у меня шёл свой расчёт. Письмо я сегодня сделал максимально по-моему: без партийной риторики, с цифрами, с прямой формулой обещания. Я этой формулой за восемь лет в районе работал не раз: и с Сухоруковым в восемьдесят первом по первой районной грамоте, и с Корытиным в Москве в восемьдесят пятом по сети колхозов. Эта формула в советской системе работала тогда, когда у человека за бумагой стояли цифры. У меня цифры стояли. По форме письмо у меня получилось рабочее.

К полудню я был в «Рассвете». Зинаида у себя.

— Прошло, Павел Васильевич?

— Прошло без правок. В номер двадцать третьего января.

— Значит, не зря Вы над ним ночь просидели.

К часу зашёл Артур по своим делам — артели; не по письму. На столе у меня лежала копия письма; он её прочёл ещё с утра, поэтому не возвращался. У него была отдельная сводка по январской отгрузке.

— Дорохов. Подвели цифры по артели за двадцатое января. Отгружено четыре тонны на два предприятия: молокозавод и хлебокомбинат. По декабрю — за весь декабрь восемь тонн; за двадцать дней января уже девять. Темп растёт. Если такая же неделя — двадцать пятого закроем январь по объёмам выше декабрьского в полтора раза.

— Хорошо. Растущий темп — это сейчас лучшая новость.

— И ещё. По параллельной регистрации в Москве. От Корытина пришло уведомление: реестр Минсельхоза РСФСР наш номер зарегистрировал двадцатого декабря, параллельная страховка работает. Будут вопросы из прокуратуры области — у нас прямой ход к Корытину через эту регистрацию.

— Вот это и есть моя вторая страховка. Спасибо, Артур.

— По двадцать пятому. На голосовании я буду у нашего участка с восьми; Лёху беру с собой по технике — на участке обкомовский громкоговоритель, он его перепроверит. Бэлу не беру, она с Катей будет дома.

— Договорились. Лёху бери — без него обкомовский громкоговоритель к полудню захрипит.

Артур ушёл.

К двум подошёл Кузьмич — без записи, по двору; зашёл в кабинет, постоял у двери, не садясь.

— Палваслич. Письмо твоё в редакции прошло?

— Прошло, Кузьмич. Без единой правки.

— Без правок — это по-твоему. Значит, завтра в газете прочитаем тебя живьём.

— Завтра и прочитаешь. Первым делом.

Он вышел. Кузьмич у меня в эти дни в правлении часто проходил мимо, не заговаривая; одной фразой обмолвится — и дальше. Январь у него шёл свой; я этому ритму не мешал.

К трём я вышел из правления на ферму. Шёл медленно; снег днём подтаял, ноги тонули в каше под ногами. На ферме Семёныч у телятника, в ватнике, с фонарём (был сумерек; январь зимний день короткий). Я постоял с ним пять минут — по той самой тёлке, которая родилась тринадцатого утром у Сергеевны. Тёлка живая; кормилась хорошо; Семёныч за неё спокоен. Это была у меня в этот день рабочая короткая обходная остановка; я её делал для проверки своего настроения. На ферме у меня настроение всегда выравнивалось.

К шести я был дома. Валентина встретила.

— Паш.

— Да.

— Готово?

— Готово. Завтра в районе все читают.

— Дай прочитать.

Я подал ей экземпляр-копию. Валентина села за кухонный стол; включила лампу над столом; прочитала, не прерываясь. Семь минут. Я в это время пил чай; смотрел в окно.

К концу она положила лист, посмотрела на меня.

— Опубликуй.

— Уже. Сегодня сдал в «Зарю», выйдет двадцать третьего.

— Тогда хорошо. — И больше она ничего не прибавила.

Она встала, налила мне ещё чая. Сахарницу пододвинула. Не комментировала; не правила; не задавала вопросов. У Валентины это и был — главный отзыв. Прочла, положила лист, сказала «опубликуй». Не больше.

Я подумал о другом. У меня к Валентине за свои годы здесь в этом теле выработалась своя дисциплина по тем моментам, когда она читает мою бумагу. Если она правит — это значит, я где-то в форме недоработал, и она это видит как учительница русского языка. Если она не правит — это значит, форма ровная. Если она читает молча и кладёт лист обратно, не задерживая на нём руки — это значит, бумага по существу прошла её внутреннюю проверку. Сегодня прошла.

Это для меня было больше, чем мнение редактора Кубарева, и больше, чем мнение Зинаиды по запятой. Зинаида у меня в правлении была главным бухгалтером; Кубарев — главным редактором района; Валентина была дома, на кухне, с чашкой чая. У каждого был свой статус и свой вес. Сегодня вечером Валентина у меня на кухне свой вес поставила на «опубликуй», и я этот вес слышал.

Катя зашла из своей комнаты на минуту; взяла со стола стакан с компотом, поздоровалась со мной кивком и ушла обратно к себе — у неё на завтра контрольная по физике, она готовилась.

К семи тридцати я снова сидел за столом. Валентина мыла посуду. Из коридора доносилось, как Катя у себя в комнате что-то перечитывала вслух, по учебнику; голос у неё в шестнадцать лет был спокойный, не визгливый, не громкий. Я её слышал, но не разбирал слов.

— Паш, Серёга завтра в Курск едет?

— Утром, на первом автобусе.

— Кать с ним до Сухорукова прокатится, до автобуса проводит. Я дала ей рубль на дорогу и рубль на буфет.

— Правильно дала. Пусть едет.

— Это ничего, что я тебе про рубли говорю сейчас — посреди твоих газет и прокуратур? Не мелко?

— Не мелко, Валя. Это как раз то, на чём все газеты и держатся.

Валентина закрыла кран. Стояла спиной ко мне. Я её спину знал; по тому, как она стояла, я различал её настроения. Сегодня вечером у неё в спине было без отклонения — без напряжения. Это был хороший признак.

К восьми позвонил Дымов.

— Павел Васильевич. Письмо Ваше я прочёл — сегодня в обед, через Лиду в редакции. Сильно. По существу сильно, по регламенту уверенно, без партийной риторики — как Вы и хотели. Это для Вас по округу крупная карта в копилку.

— Спасибо, Алексей Петрович. Я её туда и клал — как карту.

— И ещё. Письмо Семихина вышло вчера, в прокуратуру области поступило сегодня в одиннадцать сорок. Прокурор примет к производству дня через четыре; следствие может открыться к понедельнику, к двадцать шестому. Это Вам к сведению.

Я подождал секунду.

— К сведению принял. Двадцать шестое я держу.

— Держите. И вот что напоследок. Сегодня в районе вышли два письма: Ваше — в «Зарю», его — в прокуратуру. Аудитория и сила у них разные. Ваше прочтут двенадцать тысяч человек, его — трое. Через четыре дня и посмотрим, какое сильнее.

— На эти четыре дня я и считаю, Алексей Петрович.

В трубке щёлкнуло.

Положил трубку на рычаг. Сел глубже.

Две бумаги в районной почте сегодня же. Одна — моя, на двенадцать тысяч читателей, в номер двадцать третьего января. Другая — Семихинская, на трёх читателей, в прокуратуре области, через четыре дня в работу. Каждая шла по своей линии.

В кабинете тетрадь у меня лежала с обеда не закрытой. На сегодняшней странице я записал:

22 января, четверг. Письмо в «Зарю» сдано без правок; в номер 23.01. Стрельников на первой полосе; Лысенко в правом подвале три раза; я на второй полосе. Дымов: «Сильно». Письмо Семихина в прокуратуре с 21.01. Производство к 26.01.

Закрыл.

К десяти лёг.

Перед сном у меня точь-в-точь лежали две фразы. Моя собственная, из последнего абзаца письма: «С открытыми цифрами, по бумаге, перед моими избирателями». И дымовская: «Через четыре дня посмотрим, какое из них сильнее». На двадцать третье января у меня двенадцать тысяч читателей. На двадцать шестое — следствие в прокуратуре. Между ними — три дня. На эти три дня в моей памяти был свой пункт.

Двадцать третье — открытый митинг в Сухоруковском Доме культуры (с Михайленко и Лысенко на одной сцене). Двадцать четвёртое — отдых, по графику. Двадцать пятое — голосование. Двадцать шестое — первые результаты по округу и районная подсчётная комиссия по протоколам. Двадцать седьмое и двадцать восьмое — пленум ЦК в Москве. Если до двадцать шестого я зарегистрирован как депутат — следствие Семихинской бумаги вынужденно идёт по другому правовому полю; если до двадцать шестого депутатского мандата ещё нет — Семихин успевает.

В этой арифметике у меня всё лежало ровно. И всё же — между двадцать вторым и двадцать шестым у меня внутри стояло то, что у меня в редких случаях стояло за прошедшие годы: ожидание. Не нервное; ровное. Я этим ожиданием не сопротивлялся.

На столе у Валентины осталась копия письма — лист в полтора подвала, на котором завтра проснутся двенадцать тысяч читателей. Я её не убрал. Пусть лежит. Главное за неё уже сказано — типографией.