Двадцатого января, во вторник, утро в «Рассвете» началось спокойно так же, как девятнадцатого и восемнадцатого: к восьми я в правлении, Зинаида разбирает почту, по сводке у меня по графику два совещания и подготовка к селектору обкома в одиннадцать тридцать.

В восемь пятнадцать ко мне зашёл Артур по своей артельной бумаге. Он уже к этому утру собрал у себя в малой комнате сводку по январской отгрузке: за двадцать дней января артель «Рассвет-Плюс» отгрузила девять с половиной тонн на молокозавод и хлебокомбинат, заключила два новых поручения от Сухоруковского универсама по доставке консервированных овощей. Артур был выдержанный по интонации; ничего из обычного.

— Дорохов. Бэла спрашивала: двадцать пятого голосовать ты сам поедешь? Участок открывается в восемь утра, закрывается в десять вечера.

— Поеду к восьми. Первым и проголосую.

— Тогда я с тобой, с восьми. И ещё: Бэла с Катей зовут вас всех к нам на чай к семи вечера, после голосования. Если ты не против.

— Не против. После такого дня чай у Бэлы — то, что надо.

Артур ушёл.

К девяти зашёл Лёха. У него своя короткая сводка: техника к двадцать третьему открытому митингу в Сухоруковском Доме культуры подготовлена, Сашка свою часть проверил вчера в школьном актовом зале на эквивалентной нагрузке. По двадцать пятому участку — у нас на голосовании громкоговоритель будет работать на одной волне с районным; у Лёхи к нему свой набор кабелей.

— Павел Васильевич. Семёныч с утра на ферме говорил с Сергеевной по новотельной тёлке: перевели в общее стадо, жива, здорова.

— Хорошая новость. Пусть так и идёт.

— И вторая, не моя — Машина. Маша заходила к Валентине Юрьевне в учительскую. Серёжа сегодня к семи утра уехал в Курск из Сухорукова, Катя его до автобуса проводила.

— Значит, и у молодых день начался без срывов. Спасибо, Лёха.

— На том и стоим. До связи, Павел Васильевич.

Лёха ушёл.

К десяти двадцать я получил по обкомовской линии короткую формальную записку — «Селектор пройдёт в одиннадцать тридцать по графику». Записку принесла Зинаида.

К одиннадцати у меня были собраны материалы по «Рассвет-Плюс» — на случай, если в реплике-вопросе по сводке кто-то поднимет цифру. Папка лежала на столе. Я её не открывал; знал, что внутри.

Двадцатого января, во вторник, в одиннадцать тридцать у меня в правлении начинался плановый обкомовский селектор.

Селектор у обкома работал как типовая советская техника связи: одностороннее громкоговорящее соединение из центрального аппарата обкома с районными правлениями, школами, заводами; внутри Курской области в селекторное расписание включались несколько десятков точек одновременно. По обычной форме председатель колхоза подключался к селектору не каждую неделю; раз в месяц, по графику. Двадцатого января у меня в графике стоял экономический селектор по итогам начала года.

К одиннадцати двадцать пять я был в кабинете. Зинаида включила селекторный аппарат — он у нас стоял на особой тумбочке у окна, с десятью пресс-кнопками для разных линий обкома и с двумя наушниками. Подключение прошло через сорок секунд; в наушнике появился ровный гул и шёпот трёх-четырёх других районных точек, которые тоже подключались на эту минуту.

Я сел. Наушник на голове; перед собой — чистый лист и карандаш для заметок.

К одиннадцати тридцать гул в наушнике утих. Голос координатора связи в обкоме:

— Все участники селектора, проверка связи. Курский политехнический — на связи? «Электроаппарат» — на связи? Курский молокозавод — на связи? Колхоз «Рассвет», Сухоруковский район — на связи?

Я нажал кнопку ответа.

— На связи.

— Принято. Курский областной агропром — на связи? Сухоруковский райисполком — на связи? Голос подаю Стрельникову Валерию Ивановичу, первому секретарю обкома.

В наушнике стало тихо; потом голос Стрельникова. Те же интонации, что в гостинице «Курск» двадцать третьего декабря. Сухой, рабочий, без партийной риторики.

— Товарищи. Сегодня двадцатое января. Открывается селектор по экономической сводке Курской области за первую декаду года. По формату — десять минут доклад, до двадцати минут реплики с мест. Слово предоставляется Алексею Петровичу Дымову, начальнику экономического отдела обкома.

Голос Дымова. Те же интонации, что у меня в кабинете шесть раз за декабрь-январь. По цифре, не повышая, без второй интонации.

— Товарищи. Сводка за первую декаду января по Курской области. Экспозиция короткая; пять блоков.

Дальше — десять минут чистых цифр. Дымов их вёл наизусть, не зачитывая по бумаге; я это слышал по интонации. По зерновому экспорту области — короткая сводка; по молочному животноводству — три цифры; по овощам — две; по строительству — три; по бытовому обслуживанию — две.

К концу доклада — последний блок.

— Отдельная позиция. По выполнению Закона об индивидуальной трудовой деятельности от девятнадцатого ноября восемьдесят шестого. По состоянию на двадцатое января по области зарегистрировано пять артелей; первая — двадцать второго декабря, последняя — десятого января. Среди этих пяти — четыре в Курске и одна в районе: артель «Рассвет-Плюс» в Сухоруковском районе, зарегистрирована вторым декабря. По «Рассвету-Плюс» отдельно — документация безупречная (двойная регистрация в районном исполкоме и в реестре Минсельхоза РСФСР), за декабрь-январь объём переработки — двенадцать тонн (на двух районных предприятиях), число паевых членов — восемь, экономический эффект на полугодие, по предварительной оценке управления — рост подсобных хозяйств в сети из пяти колхозов на двенадцать процентов. По другим четырём артелям — статус «в работе»; за полугодие область выходит на восемь-десять новых артелей при текущем темпе.

— Спасибо, Алексей Петрович.

Голос Стрельникова. Сухой.

— Реплики с мест?

В наушнике секунду никого не было. Потом голос Семихина. Те же интонации, что в моём кабинете одиннадцатого декабря. С обычной для него лёгкой задышкой человека, который только что поднялся по лестнице.

— Алексей Петрович, мне кажется, эти цифры требуют дополнительной проверки. По «Рассвету-Плюс» у меня в отделе контроля идёт сейчас плановая работа, и предварительные результаты этой работы расходятся с теми цифрами, которые Вы озвучили. Я считаю некорректным включать неподтверждённые показатели в общеобластную сводку до завершения проверки.

В наушнике у меня прошла секундная полная пауза. Я этой паузы слышу плотность.

Я перестал писать карандашом. Сидел, не двигаясь.

Через две секунды раздался голос Стрельникова. Не громче и не тише, чем минуту назад. Сухой.

— Алексей Иванович, не сейчас. Алексей Петрович, продолжайте.

Опять секундная пауза. Потом голос Дымова. Ровно, как ничего не было.

— Спасибо, Валерий Иванович. По селектору вопросов больше нет. По сводке у меня всё.

— Реплики с мест ещё будут?

В наушнике короткая тишина. Никто.

— Тогда — следующий блок. По выполнению решений предыдущего пленума ЦК — слово Лысенко Николаю Андреевичу, и.о. заведующего отделом сельского хозяйства.

В наушнике пошёл голос Лысенко. Я его слышал впервые. Молодой по тону, без обкомовской глубины; точный по форме, без особой плотности. Я писать на этом блоке перестал; слушал.

К двенадцати селектор закончился.

Я снял наушник. Положил на тумбочку. Зинаида заглянула в кабинет.

— Павел Васильевич? Селектор отзвучал?

— Отзвучал, Зинаида Фёдоровна. И, против ожидания, отзвучал в нашу пользу.

— Тогда подробностей не спрашиваю. По лицу вижу — расскажете, когда сами захотите.

Я остался один.

В голове у меня шла короткая сборка. «Алексей Иванович, не сейчас». Стрельников оборвал Семихина публично, на общеобластном селекторе, в присутствии тридцати или сорока районных точек. По форме это была реплика председательствующего по регламенту. По существу шла демонстрация. Стрельников показал Семихину (и всем тридцати-сорока районным председателям, и всем секретарям обкомовских отделов, и всем секретарям райкомов): по Дорохову через прокуратурную линию обком публично свою поддержку не даёт.

У меня вышло окно. Не открытое; полуоткрытое.

Семихин по этому селектору сегодня получил две сигнала. Первый — что Дымов с цифрами «Рассвет-Плюс» работает в обкомовской сводке. Второй — что Стрельников по этим цифрам Семихина не подкрепляет.

Я взял лист. На нём за десять минут селектора у меня было набросано пять-шесть строк цифрами. Я их отложил в сторону. На чистом листе на середине листа карандашом — крупно — написал одну строку:

Стрельников отступил. Это окно. До 25.01 — пять дней.

Закрыл.

К двенадцати тридцати позвонил Артур.

— Дорохов, это Артур. Селектор я слушал через районный отдел. У тебя в правлении такой же звук пошёл — на словах «Алексей Иванович, не сейчас»?

— Такой же. Слово в слово.

— Тогда мы с тобой слышали одно. Стрельников отстранился — публично, при всех районных точках. До выборов пять дней, и эти пять дней он Семихина не подопрёт.

— Пять дней. Я их уже считаю.

— И я считаю. Бэле сегодня вечером скажу так: ни паники, ни эйфории. Только расчёт.

— Только расчёт, Артур. Эйфория нам сейчас дороже паники обойдётся.

Линия замерла. Я набрал коммутатор. Зинаида с другого аппарата соединила меня с междугородней; Москва, Минсельхоз РСФСР. Через четыре минуты Корытин был на линии.

— Дорохов.

— Алексей Павлович. Я только что прослушал областной селектор Дымова.

— Я тоже его слушал. У меня в Минсельхозе подключение по этой линии стоит с восемьдесят пятого года — курские селекторы по сельскому хозяйству для нас рабочие.

— Тогда Вы слышали и Семихина, и стрельниковский обрыв. У меня к Вам по другому поводу. По «Заре».

— Что по «Заре»?

— Двадцать второго в районной «Заре» выходит моё письмо к избирателям. Вторая полоса, Кубарев согласовал, комиссия пропустила без правок. Я хотел бы, чтобы Вы узнали о нём сегодня же — и, если можете, помогли ему дойти до областных газет до двадцать пятого. Это не агитация: цифры по «Рассвету» и по сети. Через «Курскую правду» или любой областной канал.

— Уже.

— Что — уже?

— Уже работаю. У меня в министерстве есть товарищ, у которого свой выход на «Курскую правду». По его линии я в обед сегодня же позвоню. У этой газеты по протоколу — на их первой полосе — двадцать четвёртого вы можете быть, если ваши цифры пройдут их редакционную проверку. Цифры у нас одни и те же; проверка пройдёт.

— Спасибо, Алексей Павлович.

— Не за что. До связи.

— До связи.

Гудок отбоя. Опустил аппарат на стол. Сидел минуту, не двигаясь.

Корытин уже работает. У него в Москве по моей кандидатуре стоит ровно та же концентрация, что у меня в Курске. Это для меня — главное на сегодня. С тех пор как мы с ним сговорились в декабре по принципу «только так», у Корытина в Москве моё дело идёт автоматически; мне не нужно даже формулировать просьбу — он её уже видит и работает.

К часу позвонил Дымов с прямого служебного номера.

— Алексей Петрович.

— Павел Васильевич, Вы понимаете, что сейчас на селекторе произошло?

— Понимаю. Стрельников отступил от Семихина при всех.

— Не просто отступил. Стрельников передал Вас. Не Москве — себе самому, на расстояние. Это, Павел Васильевич, другое.

Я подождал секунду. Эту формулу я слышал у Дымова в декабре, в гостинице «Курск», — но тогда как прогноз. Сегодня она прозвучала как факт.

— Я Вашу формулу помню с декабря, Алексей Петрович. Сегодня она сбылась.

— Сбылась. И вот что за ней стоит: с этого селектора у Семихина в обкоме больше нет служебного прикрытия. По бумаге в прокуратуре он теперь звонит сам, без обкома. А Чернышёв такие бумаги без обкомовского сопровождения принимает медленнее.

— Значит, у меня появилось время.

— Пять дней. Не больше и не меньше. Будете двадцать пятого зарегистрированы как депутат — Семихинская бумага пойдёт по новому правовому полю: через прокурора области, с санкции облсовета. А облсовет санкции на своего депутата на ровном месте не даёт.

— Эти пять дней я отработаю до последнего часа.

В трубке щёлкнуло.

Опустил аппарат на стол. Сел глубже.

Сегодня двадцатое января, вторник. До выборов — пять дней. До январского пленума — семь. Между этими двумя точками у меня поле для манёвра предельно сузилось. Сегодня в одиннадцать тридцать в этом поле появилось окно: Стрельников отступил с поддержки Семихина. Но окно — не дверь. Завтра Семихин может попробовать новый канал; через районного прокурора напрямую (Чернышев в прокуратуре области не единственный, кто санкционирует — у района свой прокурор Гаврилов, по нему у Семихина свой неформальный заход). По всем линиям ближайшие пять дней у меня будет работа на двенадцать-четырнадцать часов в сутки.

К часу сорока ко мне в кабинет зашла Антонина Григорьевна. Не по протоколу. В правление она зашла редко, раз в две-три недели; у неё на этой неделе было по моему графику два пункта по подсобному хозяйству, которые требовали моей подписи. По селектору я её не звал; она пришла, когда услышала в школьном радио (Антонина одна из тех в селе, кто включал школьное радио в обед, по привычке), что сегодня в одиннадцать тридцать шёл общеобластной селектор.

— Павел Васильевич.

Антонина у меня в правлении говорила «Павел Васильевич» с восемьдесят пятого; раньше у неё было «Палваслич», как у Семёныча, но к шестому году я её мягко поправил. Сегодня в её обычной форме.

— Антонина Григорьевна.

— Я к Вам по подписи. — Она положила передо мной два листа. — Два пункта по подсобному. И ещё на минуту — по второму делу.

Я подписал быстро.

— Слушаю по второму.

— Я в обед по школьному радио поймала кусок Стрельникова. Не весь. Только «Алексей Иванович, не сейчас».

— Этого куска хватило, Антонина Григорьевна. Вы верно расслышали.

— Я не разбираться пришла. Я пришла сказать одну фразу. Сегодня вечером занесу Валентине варенья — чёрная смородина, банка Вам в кабинет, банка Кате. А Вы двадцать пятого на голосовании стойте размеренно. По селу мы Вас уже выбрали.

— Спасибо. Это я и хотел сегодня услышать — про село.

— Вот и услышали. До свидания.

Она забрала подписанные листы. Вышла.

Эта короткая визитная фраза от Антонины сегодня у меня встала в голове особняком. В селе двадцать пятого я по-человечески уже выигран; в этом смысле у меня есть базовая опора, на которую я могу опираться при любой бумажной атаке.

К двум зашла Зинаида с почтой.

— Павел Васильевич, из Москвы пришёл конверт. От Корытина, заказным.

— Раз заказным — открывайте сразу, не ждите.

Зинаида вскрыла. Достала один лист. Передала мне.

Лист короткий, на министерском бланке. Подпись Корытина.

«Уважаемый Павел Васильевич! Уведомляю Вас, что Минсельхоз РСФСР, рассмотрев материалы по артели „Рассвет-Плюс“, подтверждает соответствие её деятельности нормам Закона об индивидуальной трудовой деятельности от 19 ноября 1986 года и подзаконных актов от 5 декабря 1986 года. Дополнительная регистрация в реестре Минсельхоза РСФСР произведена 20 декабря 1986 года. Министерство принимает обращения по вопросам деятельности артели в установленном порядке. С уважением, А. П. Корытин, заместитель начальника управления».

Я перечитал.

В этом письме появился другой канал. Снаружи — короткое уведомление. На деле — официальное прикрытие на федеральном уровне; на случай, если районная прокуратура попробует двинуть Семихинскую бумагу.

— Зинаида Фёдоровна, снимите копию. Оригинал — в сейф, копию — мне в верхний ящик стола.

— Будет сделано. Такие бумаги я храню в двух местах, Вы знаете.

К трём я зашёл к Артуру в его малую комнату по артели. Артур у себя за столом разбирал сводку по январской отгрузке.

— Артур, Корытин прислал министерское уведомление. Двойная страховка работает.

— Покажи.

Я подал. Артур прочёл, поднял глаза.

— Это серьёзная бумага, Дорохов. Минсельхоз прямым текстом подтверждает законность артели.

— Серьёзная. И Корытин послал её в открытую — заказным, через районную почту. Значит, сегодня её прочли все, через чьи руки прошёл конверт.

— Включая Шарапова.

— Вот в этом и расчёт. Пусть Шарапов прочтёт первым.

К четырём ко мне зашёл Дудин Николай Михайлович, секретарь райкома, официально — «за общей сводкой по итогам селектора», по существу — посмотреть мне в глаза.

Дудин у меня в правлении за восемь лет был раз пять, не больше. Каждый раз — отдельный, по серьёзному. Сегодня вошёл в простом тёмно-синем костюме без галстука, в зимнем пальто, которое не снял в коридоре (значит, на пять минут).

— Павел Васильевич.

— Николай Михайлович. Садитесь.

Он сел, но в пальто; кивнул, что недолго.

— По селектору. Стрельников отвёл Семихина.

— Слышал. У меня в правлении весь селектор шёл.

— Тогда сообщаю Вам официально. До сегодняшнего дня районный комитет держал по Вашей кандидатуре без отклонения нейтральную позицию. После селектора, по моему служебному пониманию, она переходит в нейтрально-доброжелательную. На деле это значит: до двадцать пятого районный комитет по Вам никаких новых решений принимать не будет.

— Я это услышал, Николай Михайлович. И понял правильно.

— И ещё. По двадцать третьему, по открытому митингу. Будут вопросы по технике, по залу, по охране — обращайтесь через районную службу. Помощь я предлагаю.

— Спасибо. Помощь приму — митинг открытый, лишних рук на нём не бывает.

Он встал, у двери обернулся.

— Павел Васильевич. Письмо Ваше в «Заре» я сегодня в обед прочёл с гранки, Кубарев показал. Письмо хорошее. Я в районе тридцать лет, видел всякие — это редкое.

— Спасибо, Николай Михайлович. От Вас такие слова — вес.

Он вышел.

Я остался один. Дудин сегодня к четырём — это ещё один сигнал. Не такой громкий, как Стрельниковский «не сейчас» на селекторе, но в том же направлении. Районный комитет партии в текущем кризисе сел на нейтрально-доброжелательную позицию. По форме у меня в районе теперь работает: Зимаков (нейтрально-положительно), Дудин (нейтрально-доброжелательно), Терёхин в избиркоме (формальный нейтралитет), районная комиссия по голосованию — нейтрально. Против меня по району формально стоит только Семихин из обкома; и Шарапов в районной приёмной у Дудина (по неформальной линии).

Это для меня была переоценка карты, которую я в декабре делал на чистом листе. На сегодняшний вечер она у меня в столе стала устаревшей; завтра я в неё внесу поправки.

К пяти зашла Нина Степановна. Не по протоколу; по двери.

— Павел Васильевич.

— Нина Степановна.

— На завтра по графику. Двадцать первое — Вы весь день в правлении, мероприятий нет. Двадцать второе — выход письма в «Заре». Двадцать третье — открытый митинг в районном Доме культуры. Двадцать четвёртое — отдых. Двадцать пятое — голосование.

— График держу в голове весь, до часа.

— У меня к Вам короткая просьба. По двадцать пятому. На нашем участке — он в школе — у меня по протоколу одна функция: как парторг кандидата я подтверждаю по бумаге Ваше участие в голосовании. Буду там с восьми до десяти, потом — к семи к Артуру.

— Так и сделаем, Нина Степановна.

— И вот что. У Кати ведь это голосование — первое?

— Первое. Кате семнадцать, на бумаге это её первые выборы. Она едет с нами.

— Тогда пусть для неё это будет её самостоятельный день. Не Ваш — её.

Нина у двери постояла.

— Павел Васильевич. Я Вам этого вслух не говорила с пятого января. Сегодня скажу. У меня к Вам теперь — не парторгское. Я Вас уважаю.

Я подождал секунду.

— Спасибо, Нина Степановна. Это я от Вас услышать не рассчитывал — и потому ценю вдвойне.

— Вот и не рассчитывайте впредь. Сказала один раз — и довольно.

Она вышла.

В кабинете остался один. На столе лежали: ответ Корытина из Минсельхоза заказным; копия моего письма в «Зарю»; чистый лист с надписью «Стрельников отступил. Это окно»; графин с чаем; карандаш. По расстановке за столом у меня в этот час сложилась полная картина дня.

К шести я был дома. Валентина встретила.

— Паш, я ваш селектор слушала. По школьному радио, кусок.

— Какой кусок до тебя дошёл?

— «Алексей Иванович, не сейчас».

— Считай, в этом куске и был весь сегодняшний день. Остальное — следствия.

— Тогда день хороший. — Она сказала это ровно, без улыбки, но я расслышал, что хороший.

К семи я поужинал. К восьми сидел в кабинете. Открыл блокнот. На сегодняшней странице записал:

20 января, вторник. Селектор: Дымов — сводка с «Рассвет-Плюс». Семихин — попытка вставить «требует проверки». Стрельников — обрыв: «Алексей Иванович, не сейчас». Дымов после селектора: «Стрельников передал Вас. Не Москве. Себе самому — на расстояние». Корытин: министерское уведомление, заказным, в районной почте сегодня. Двойная страховка — на бумаге.

Закрыл.

К десяти лёг. Валентина рядом, не сразу.

— Паш. Двадцать пятое совсем близко.

— Пять дней. Я их по часам разложил.

— Что бы на этих пяти днях ни случилось — я с тобой.

— Знаю, Валя. На том и стою все пять дней.

В голове у меня в эту ночь стояли три сегодняшние фразы. Стрельниковская — «Алексей Иванович, не сейчас». Дымовская — «Стрельников передал Вас. Себе самому — на расстояние. Это другое». Моя собственная, на чистом листе посреди дня — «Окно. До 25.01 — пять дней».

Эти три фразы сегодня сложились в одну. И на этой одной я заснул.

За стеной у Артура с Бэлой шёл разговор — Артур после селектора с Бэлой пересчитывал по нашей сегодняшней Дымовской цифре что-то по молочному цеху; Бэла записывала, перо её карандаша я слышал чётче, чем голос. У Кузьмичёвых легли в девять; с восьмидесятого года ритм у них с Тамарой держится один.

Я подумал ещё об одной детали. Сегодня на селекторе Лысенко выступил по своему блоку — «О выполнении решений предыдущего пленума ЦК». Я его слушал; уверенно, без оценок. По форме у Лысенко речь была школьная, не глубокая. Если он завтра по форме на партсобрании или на голосовании — у моих избирателей он не выиграет. У Лысенко в области нет той сети, что у меня; в Сухоруковском округе у него нет тех ста двадцати военных пенсионеров, что у меня от Зуева; и у Лысенко нет тех восьмидесяти-ста человек на митингах сети, которые меня в эти дни уже видели. Лысенко в округе работает по аппаратной линии, не по людям. На голосовании двадцать пятого это превратится в число.

С этой арифметикой я закрыл глаза. Карандаш у меня в пальцах разжался сам — Валентина утром его подберёт со стола, как делала каждое утро с восьмидесятого года.