Тринадцатого января, во вторник, на следующее утро после районной партконференции, я был в правлении к восьми. Зинаида к этому времени уже разбирала почту. Кофе она не варила — у нас в правлении кофе варили редко, только когда из района приезжали с проверкой; я её сегодня не просил. Чай в графине, как всегда.

Через четверть часа Зинаида внесла протокол районной партконференции, оригинал — мне в кабинет на просмотр.

— Павел Васильевич. Подпишите вот здесь, по делегатскому списку. Завтра отвезу в район; третью копию для облизбиркома.

Я подписал.

К девяти позвонил Дымов.

— Павел Васильевич. Дымов. По Вашей кандидатуре — короткое уведомление. Районная избирательная комиссия по Сухоруковскому округу номер семь сегодня в десять рассматривает три заявки: Вашу, Михайленко и Лысенко. Председатель — Терёхин, инструктор райкома, человек умеренный. Заместитель — Калашников, по линии райисполкома, нейтрален. Остальные пятеро — от парторганизаций совхозов, от райфинотдела, от районной школы.

— Семь человек. Слушаю дальше, Алексей Петрович.

— Дальше неприятное. Вчера вечером из обкома по неформальной линии в комиссию ушло пожелание: отложить регистрацию Вашей кандидатуры «до получения дополнительных документов». Это Семихинская тактика: пока бумага в прокуратуре не готова, он пробует через комиссию задержать оформление кандидата. Задержат — у него появится окно.

— Понимаю. И что Вы можете сделать?

— Я сегодня в десять буду в районе. Не в комиссии — по статусу не имею права, — а в коридоре. У меня в комиссии есть свой человек. Не Калашников, фамилию не назову. Он поправит Терёхина по моей записке. Так что не нервничайте — я перехвачу.

— Я и не нервничаю, Алексей Петрович. С Вами на той стороне есть на что опереться.

— Тогда до связи. Перезвоню, как пройдёт.

Гудки. Трубка легла на рычаг. Зимаков сегодня в десять — у меня в районе — должен быть третьим лицом по протоколу. По комиссии — он не голосует; присутствует. По форме всё чисто.

К девяти тридцати позвонил Артур.

— Дорохов, это Артур. Выезжаем в Медведево в одиннадцать, УАЗик готов. Со мной едут Кузьмич и Лёха. Митинг по сети — у Медведева в клубе, соберётся человек восемьдесят-сто. Тополев приедет от себя, Полынин и Ивлев — от своих. Все четверо председателей будут.

— Хорошо. А Семёныч?

— Семёныч сегодня не с нами — он на ферме. У Сергеевны ночью корова отелилась, у него с утра возня. Ферму он не бросит, и правильно.

— Правильно. До одиннадцати, Артур.

К десяти я зашёл к Нине Степановне в парткомовский кабинет. Она у себя за столом с расписанием на январь; красным карандашом помечала встречи с избирателями по дням.

— Павел Васильевич, сверим график. Сегодня — Медведево. Пятнадцатого — Тополевское. Семнадцатого — здесь, в нашем клубе, для своих. Двадцатого — Полынинское. Двадцать второго — Ивлевское. Двадцать третьего — Сухоруковский Дом культуры, открытый митинг. Двадцать четвёртого — отдых.

— График плотный, но ровный. Беру.

— С Вами я не еду: по уставу парторг кандидата на агитацию не выезжает, моё место — в «Рассвете». Будут вопросы по партийной форме — звоните в любое время. А теперь то, что меня тревожит. По Лысенко. Агитации его в округе не видно вовсе.

— Меня это тоже настораживает, Нина Степановна.

— Потому что Лысенко работает не через избирателей. Через районный аппарат.

— Через аппарат — да. Дымов меня с утра о том же предупредил. Значит, мы с Вами видим одно и то же.

— Видим. Тогда — по графику, Павел Васильевич.

В десять пятнадцать в кабинет постучала Зинаида Фёдоровна. Без папки.

Это было первое за восемь лет, что я её видел у себя в дверях без бумаги в руках.

— Павел Васильевич. — Она не садилась, стояла у косяка. — Сегодня в восемь утра в правление принесли уведомление от районной прокуратуры. От Гаврилова, заказным. Деятельность артели «Рассвет-Плюс» приостановлена на сорок восемь часов до сверки даты дополнительной регистрации в реестре Минсельхоза РСФСР.

Я положил карандаш.

— Дату сверим. Что за разночтение?

— В моей декабрьской ведомости стоит «двадцатое декабря восемьдесят шестого года». В реестре Минсельхоза, как я сегодня уточнила через междугороднюю, — «двадцать третье декабря». Я ошиблась на три дня, Павел Васильевич. Это моя ошибка. Я в декабре переписывала с черновика и не сверила с оригиналом.

В кабинете на секунду стало тише, чем было.

Я посмотрел на Зинаиду. У неё за восемь лет в «Рассвете» это была первая признанная ошибка. Не маленькая правка, не запятая — формальная нестыковка по дате, на которой Гаврилов и Шарапов через своего человека получили формальный крючок. Я этот крючок узнавал по почерку: не Семихин, не сам по себе, но через того же помощника, который позавчера сидел у Дудина в приёмной.

— Зинаида Фёдоровна. Эти три дня — моя ошибка тоже. Я подписал ведомость, не сверив.

— Не Ваша. Подпись стоит над цифрой. Цифра моя.

— Подпись над цифрой моя. Дальше — действие. Артур летит в Курск с исправленной ведомостью и копией реестра — у Корытина в Москве оригинал, по междугородней он мне его подтвердит через час, я свяжусь сам. К завтрашнему вечеру приостановка снимается. Митинг сегодня — провожу как было. Если на митинге спросят — отвечу прямо.

— Хорошо.

Она ушла. Я остался один. Внутри прошла короткая, тихая вещь: первая трещина в восьмилетней дисциплине Зинаиды совпала с первым успехом Семихина. Я этого совпадения не списывал на случайность; и не делал из него катастрофы. Сорок восемь часов. Один день кампании. Артур теряет среду.

Через минуту я набрал Корытина через коммутатор. Он подошёл со второго гудка.

— Алексей Павлович. По нашей дополнительной регистрации — у Вас в реестре стоит двадцать третье декабря?

— Двадцать третье. У Вас другая?

— У нас в декабрьской ведомости — двадцатое. Сегодня Гаврилов приостановил артель на сорок восемь часов.

В трубке короткая пауза.

— Дорохов. Я Вас подвёл. Когда я Вам высылал в декабре копию уведомления, в моей сопроводительной я поставил двадцатое — описка. Зинаида переписала с моей бумаги, не с реестра. Это моя ошибка. Не её.

Я не сразу ответил.

— Алексей Павлович. Я Вашу описку запомню. Сегодня важнее другое: к завтрашнему вечеру нужно снять приостановку.

— Сниму. Сегодня же отправлю заверенную копию реестра с правильной датой курьером в Сухоруково. Завтра к двенадцати она будет у Гаврилова на столе. Артур к вам не нужен — я по своей линии закрою.

— Спасибо.

— Не за что. Я Вам ещё буду должен — за то, что моя описка стоила Вам одного дня кампании.

Положил трубку. Сел глубже. Корытин впервые за полтора года произнёс «я Вас подвёл». Я этой фразы не ждал; и не хотел её слышать. Но услышал. Это была отдельная нота в моей сегодняшней сборке — не угроза, не катастрофа, а первая брешь в надёжности самого надёжного канала.

В десять пятнадцать в правление вошёл Артур. Не зашёл — вошёл быстро, в полушубке, не сняв шапки у Зинаиды.

— Дорохов. С утренней отгрузкой по хлебокомбинату — отказ. Меньшихин на проходной мне сейчас сказал прямо: «До сверки даты регистрации артели машину не принимаю. У меня бумага из прокуратуры по факсу». Две тонны капусты — назад. Машина уже разворачивается, через час будет у нас в овощехранилище. Шестьсот рублей убытка за один день. Это первое.

Я подождал секунду.

— Второе?

— Второе — Меньшихин по своей линии не сам. Шарапов ему позавчера звонил. По третьему разу. Меньшихин это в проходной мне обронил — не для протокола, для своих.

— Слышу, Артур. Хлебокомбинат — это не до сверки. Это до конца недели, как минимум. Меньшихин по бумаге прокуратуры закроется на семь рабочих дней; раньше я его не сдвину.

— Я понимаю. Это уже не шестьсот рублей. Это четыре с половиной тысячи за неделю — по нашим январским объёмам.

— Беру. Едем сегодня в Медведево как было. Хлебокомбинат — на завтра, я с Меньшихиным сяду сам, после того как Корытин закроет приостановку. Сегодня у нас митинг.

Артур кивнул. Шапку снял уже у двери.

— Я с Вами в Медведево.

— Да.

Он вышел. Я остался один с этими шестьюстами рублями за один день и с четырьмя с половиной тысячами, которые могли набежать к понедельнику, если Меньшихин по своей линии решит дотянуть до конца недели. Это была не катастрофа. Это была первая реальная цена, которую артель платила за Семихинский крючок. Я её отметил.

К десяти двадцать ко мне в правление подошёл Семёныч. Не по митингу — у него на ферме сегодня была своя возня; я с ним перед выездом договорился перекинуться двумя словами по январскому расписанию.

Семёныч зашёл в кабинет в простом ватнике, без шапки (шапку он у Зинаиды на гвоздь повесил у входа). Сел напротив меня. У него в этот январь голова была седая больше, чем в прошлом октябре; я это отметил, но не вслух.

— Палваслич. На ферме у Сергеевны корова отелилась к четырём утра. Тёлка, живая, здоровая. У самой Сергеевны слёзы: это её первая корова, я ей четыре года назад выдал по своей рекомендации. Считай, сегодня цикл закрылся.

— Хорошая новость с утра. С неё и день начнём.

— С неё. По январю у меня по фермам обычная работа, на митинги по сети я не еду — не моя линия. Кто из сети по ферме позвонит — отвечу.

— Так и держи.

Семёныч не сразу продолжил — собрался, поднял глаза.

— Палваслич. Тут ещё одно. Не по фермам. У меня в Сухорукове на районной партконференции знакомый сидел, со ставки «Зари коммунизма», третий ряд. Вчера вечером он мне позвонил. Сказал: Лысенко в обеденный перерыв у Дудина в приёмной встречался не один. С ним сидел Шарапов. Помощник Семихина.

Я подождал секунду.

— Это важная деталь, Семёныч. Спасибо, что принёс.

— Я тебе её не для красного словца несу. Для расчёта. Не мне это нужно — тебе.

— Понимаю. И в расчёт уже взял.

Семёныч встал. Кисет у него лежал во внутреннем кармане, не на столе — так у него с восемьдесят пятого года было заведено.

— Удачи на митинге.

— Спасибо.

Он ушёл.

Я остался с этой деталью один. Лысенко и Шарапов в районной приёмной — это значит, что Семихин и Стрельников по моей кандидатуре работают не двумя независимыми линиями (как я думал в декабре), а одной согласованной. Стрельниковский кандидат (Лысенко) и Семихинский помощник (Шарапов) сидели на одной встрече у Дудина. Это новая для меня информация. По форме она ничего не меняет; по существу меняет мою сегодняшнюю карту области. Я её немедленно положил себе в голову на особый лист.

К десяти сорока я был на улице. Морозило слабее, чем в декабре; минус пять, ветер слабый. УАЗик у крыльца. Лёха с Кузьмичом уже в машине; Артур подошёл с папкой материалов — сводки по сети, копии договоров, цифры по январю.

Сели. Толик завёл. Машина пошла в Медведево.

До Медведево от «Рассвета» — двадцать пять километров; час по январской дороге. В машине я сидел спереди, рядом с Толиком; Кузьмич сзади у окна, Лёха посередине, Артур у другого окна.

Кузьмич молчал минут десять. Смотрел в окно. Потом, не оборачиваясь:

— Палваслич. Я сегодня вечером в клубе скажу. Открою митинг. С Артуром мы это ещё в машине решили.

— Знаю, Кузьмич. Открываешь ты.

— Только коротко. Три фразы, не больше. Длинно говорить — не моё, да и не сегодняшнего дня.

— Три фразы от тебя весят больше, чем у иного полчаса.

Лёха в середине машины ехал тихо. У Лёхи на сегодняшний митинг своя задача: после моей речи он проверит технику — микрофон, динамики; если что — поправит на месте. У Лёхи руки на технику были золотые ещё с восьмидесятого; для сети мероприятий он за восемь лет настроил тридцать или сорок сцен.

К двенадцати мы были в Медведево. Село стояло вдоль реки, за лесом; восемьсот душ постоянного населения, школа, медпункт, клуб. Председатель Медведева — Сергей Тимофеевич, мой ровесник, в сети шестой год.

У клуба уже стояли две машины Тополева (он приехал из своего колхоза с двумя помощниками) и одна Полынина. Ивлева машины не было; видимо, ещё едет.

Медведев встретил у крыльца.

— Дорохов! Здравствуй. Доехали без надрыва?

— Доехали без срывов, Сергей Тимофеевич. Дорога чистая.

Пожали руки. Медведев повернулся к Кузьмичу, пожал и ему.

— Иван Михайлович, и тебе поклон. Зал тебя ждёт.

— Дождётся, — коротко отозвался Кузьмич и снял у входа кепку.

В клубе собрался зал. Не битком, но плотно: человек девяносто. Большинство — медведевские, человек по двадцать-двадцать пять от Тополева, Полынина, Ивлева (Ивлев подъехал, я его увидел в зале на пятом ряду со своими). По возрасту — преимущественно сорок-шестьдесят лет, женщин чуть больше мужчин. Школьников Медведев на митинг не приглашал; рабочее.

Я встал у боковой стены, не сразу к трибуне. Кузьмич рядом. Артур у двери.

К двенадцати двадцать Медведев вышел к трибуне.

— Товарищи. У нас сегодня выступает Дорохов Павел Васильевич, председатель «Рассвета», кандидат в депутаты областного Совета по нашему сухоруковскому округу номер семь. Прежде чем дать ему слово — слово товарищу Кузьмичёву Ивану Михайловичу, ветерану «Рассвета» с пятьдесят шестого года. Иван Михайлович, прошу.

Кузьмич вышел медленно. По-стариковски, придерживаясь за поручень сцены. Поднялся на одну ступень. Подошёл к микрофону. Постоял секунду; глаза у него были спокойные.

— Товарищи. Я в «Рассвете» с пятьдесят шестого. Я знаю Дорохова восьмой год. Он работает.

Пауза.

— Я за Дорохова. Поднимаю руку.

Кузьмич поднял правую. Подержал секунду. Опустил.

— Спасибо.

Сел на стул на сцене у бокового края.

В зале установилось молчание. Не аплодисменты; не выкрики; сдержанное внимание. Медведев это понял; не комментировал. Кивнул мне.

— Павел Васильевич, прошу.

Я вышел. Не к высокой трибуне; к простому столику с микрофоном перед сценой. С табуретом не пользовался; стоял.

— Товарищи. — Подождал секунду. — Спасибо Ивану Михайловичу. По форме сегодняшнего собрания: короткая моя речь и Ваши вопросы. Я буду говорить пятнадцать минут; дальше мы с Вами по вопросам.

Я вёл речь по тезисам, без бумаги. По «Рассвету» четыре цифры с семьдесят восьмого (рост урожая по основным культурам, поголовье КРС, средняя зарплата, школьные данные). По сети из пяти колхозов три цифры за три года (рост посевных площадей, общая отгрузка по молочной продукции, общий товарооборот). По артели «Рассвет-Плюс» две цифры за декабрь-январь (объёмы переработки, число паевых членов). Без партийной риторики. Каждая цифра шла со ссылкой на бумагу.

К концу речи у меня вышла общая мысль: «В новых условиях областному Совету нужны депутаты, которые умеют отвечать за конкретную цифру. Я готов отвечать за свою».

Закрыл.

— Вопросы?

Минуту в зале было ровно. Потом первый.

С шестого ряда поднялась женщина лет пятидесяти; в простом сером пальто.

— Сёмина. Я с медведевской фермы. Павел Васильевич, по молокозаводу. У нас в Медведево с осени восемьдесят шестого закупочная цена за литр упала на три копейки. У Вас в «Рассвете» — нет. Почему?

— Сёмина. По нашей сети мы с молокозаводом подписали отдельное долгосрочное соглашение в августе восемьдесят пятого — на три года, с фиксированной закупочной ценой. Для пяти колхозов сети. Медведево в сети с восемьдесят пятого; должно покрываться. Я после митинга с Сергеем Тимофеевичем проверю; если по Медведево не покрывается — это техническая ошибка молокозавода, исправим в течение недели. Я Вам отвечу лично по результату; через Сергея Тимофеевича.

Сёмина кивнула. Села.

С третьего ряда — мужчина. Постарше; в ватнике.

— Гончаров. У меня вопрос — по «делу». В районе говорят: на Вас в обкоме что-то готовится. Это правда?

В зале плотность зала уплотнилась.

— Гончаров. Не «дело». Запрос на проверку артели «Рассвет-Плюс» по линии обкомовского отдела контроля. По форме это рабочая проверка кооперативной волны; запросы есть и по другим артелям области. На сегодняшний день никаких официальных обвинений в мою сторону нет. По всем цифрам артели открытость; параллельная регистрация в Минсельхозе РСФСР; копии в обкоме, в районе, в Москве. Я не скрываю. По любому вопросу проверки буду отвечать через установленные процедуры.

Гончаров помолчал секунду.

— Спасибо.

Сел.

С задних рядов поднялся ещё один. Не сам встал — встал так, как встают, когда у соседа в кармане чужая записка. Лет пятидесяти, в чёрном пальто, не местный по виду; я медведевских в лицо знал, этого не помнил.

— Лазарев. По артели. В районе сегодня с утра ходит, что прокуратура её приостановила. На сорок восемь часов. Это правда или нет?

В зале — короткое движение. Сёмина в шестом ряду обернулась через плечо.

Я подождал полсекунды. Не больше.

— Лазарев. Правда. Сегодня в восемь утра в правление пришло уведомление районной прокуратуры о приостановке артели «Рассвет-Плюс» на сорок восемь часов до сверки даты дополнительной регистрации в реестре Минсельхоза РСФСР. Причина — расхождение в три дня между нашей декабрьской ведомостью и реестром в Москве. Описка в сопроводительной из Минсельхоза, мы её сегодня сверили. К завтрашнему вечеру приостановка снимается; копия заверенного реестра уже идёт курьером из Москвы.

— А по отгрузкам что?

— По отгрузкам — сегодня одну машину хлебокомбинат не принял до сверки. Две тонны капусты вернулись в наше овощехранилище. Шестьсот рублей убытка артели за этот день. По остальной сети отгрузка идёт по графику.

Лазарев не садился. У него в руках бумаги не было; вопрос он держал в голове, явно подготовленный.

— И последнее. Кто Вам этот крючок поставил?

— Лазарев, на этот вопрос я в зале отвечать не буду. По форме — это запрос прокуратуры; на запрос прокуратуры я отвечаю в установленные сроки и через установленные процедуры. По существу — Вы и сами знаете, чьим почерком в области сейчас ставят такие крючки. Имена я в зале не называю. В прокуратуре назову, если потребуется.

Лазарев секунду смотрел на меня. Потом сел.

В зале стало тише, чем после Гончарова. У Сёминой в шестом ряду на лице прошло что-то — не сочувствие; рабочее внимание. Медведев у бокового края сцены не комментировал; я видел, как у него скулы сжались, и понял: про Лазарева мы с Сергеем Тимофеевичем после митинга поговорим отдельно.

Дальше пошли вопросы по технике (когда трактора в МТС обновят), по школе (есть ли план постройки нового школьного здания в одном из сёл сети), по молочной продукции (планируется ли третий магазин в Курске), по дорогам.

К двум митинг закончился.

Я пожал руку Медведеву, Тополеву, Полынину, Ивлеву. По одной фразе с каждым.

— Дорохов. — Тополев пожал мне руку крепко. — У нас в воскресенье собрание. Я там за тебя скажу. У меня по тебе — сто процентов, ты знаешь.

— Знаю, Тополев. Спасибо.

— Дорохов. — Полынин, с папкой, как всегда. — Двадцатого митинг у нас в Полынино, я людей уже известил. Народ соберётся.

— Двадцатого буду. Готовь свой актив.

— Дорохов. — Ивлев был чуть напряжённее остальных, по первому году в сети. — У меня в Ивлевке двадцать второго. Привези короткую речь по технике — у нас актив МТС толковый, оценят.

— Привезу по технике. Под ваш актив и подгоню.

Сергей Тимофеевич Медведев — последний, кому я пожал руку.

— Сергей Тимофеевич, не забудь: завтра вдвоём проверяем по Сёминой, что там у молокозавода с закупочной ценой.

— Не забуду. С утра сам подниму договор.

Сели в УАЗик. Толик завёл. Машина пошла обратно в «Рассвет».

В машине Кузьмич молчал. Артур — тоже. Лёха в середине дремал; за прошедшее время он по таким митингам привык спать в обратной дороге.

К четырём мы были в «Рассвете». Я поднялся в правление. Зинаида у себя.

— Павел Васильевич. Дымов звонил два раза. Просил перезвонить.

Я снял трубку. Набрал через коммутатор.

— Алексей Петрович, я слушаю.

— Перехватил, Павел Васильевич. Докладываю. Комиссия по Вашему округу прошла в одиннадцать. Терёхин в начале попробовал поставить вопрос об отложении — я через своего человека сразу сунул ему записку. Записку он прочёл и отложение выносить не стал. По всем трём кандидатам — голосование за регистрацию. По Вам — пять «за», двое воздержались. По Михайленко — семь. По Лысенко — пять и двое воздержавшихся.

— Значит, я зарегистрирован.

— Зарегистрированы. Удостоверение кандидата готовят сегодня вечером, завтра в десять заберёте у Терёхина в райкоме. И запомните главное: Семихин про комиссию узнает только завтра. Регистрация уже оформлена — а это значит, что его бумага в прокуратуре теперь бьёт не по «гражданину Дорохову», а по зарегистрированному кандидату. Это другое правовое поле.

— Это поле я знаю, Алексей Петрович. И спасибо. Сегодня Вы сделали для меня больше, чем по службе были обязаны.

— По службе — ровно столько. До связи.

В трубке щёлкнуло.

Я положил трубку. Сел глубже в кресло. Внутри у меня прошёл выдох — короткий, не публичный. Дымов сегодня сделал то, что сделать должен был; и сделал точно.

К шести позвонил Зуев. Виктор Иванович Зуев — председатель совета ветеранов Сухоруковского района, отставной полковник, я его знал по орденской комиссии восьмидесятого года.

— Палваслич. Зуев. У нас в районе сто двадцать военных пенсионеров. Я в воскресенье собрал актив, говорил с ними по тебе. Двенадцать человек согласились пройти по сёлам с одной фразой: «Дорохов — наш». Не больше. Сухо, без агитации.

— Спасибо, Виктор Иванович. Двенадцать сухих фраз стоят дороже любого плаката.

— Так и есть. Только пойми верно: для нас это не партия и не выборы. Для нас ты — орденоносец восьмидесятого года. По орденской линии мы своих помним.

— Я эту линию помню тоже. С восьмидесятого.

— Тогда до двадцать пятого пройдём по сёлам. А там поглядим, как ты людям ответишь.

Связь оборвалась. К шести я успел заехать в гараж к Лёхе. На сегодняшний митинг Лёха технику настроил без замечаний; у меня к нему был другой короткий разговор по январю.

— Лёха, есть к тебе разговор по январю.

— Слушаю, Павел Васильевич.

— Семнадцатого митинг в нашем клубе, для своих. Техника на тебе.

— Это я и так знаю. Уже готов: и микрофон, и динамики проверены.

— И второе. Двадцать третьего — открытый митинг в Сухоруковском Доме культуры. Я там третий по графику, Лысенко с Михайленко тоже выступят. Возьми с собой Сашку.

Сашка, младший Лёхин сын, шестнадцать лет, технарь по микрофонам и динамикам, в декабре настроил школьный актовый зал к родительскому собранию. Лёха его в эти месяцы стал брать на крупные мероприятия.

— Возьму Сашку. Ему полезно.

— У него твоя рука на технику?

— Не моя — своя. По нынешним усилителям он уже меня обходит, чего скрывать.

— Тогда тем более бери.

— И вот что, Павел Васильевич. Если на той сцене будет обкомовская техника — я её проверю с порога. Они с прошлого октября ставят дрянь, кабели у них длиннее нужного. Дайте полчаса до начала — перепроверю всё своими руками.

— Полчаса будут. Согласую с Зинаидой по времени.

— Тогда мы с Сашкой не подведём.

— Знаю, что не подведёте. Спасибо, Лёха.

— На том и стоим, Павел Васильевич.

К семи я был дома. Валентина встретила.

— Паш, ну как митинг?

— Прошёл размеренно. Кузьмич открыл, я говорил пятнадцать минут.

— Вопросы трудные были?

— Один. По «делу» спросили — про обкомовскую проверку. Ответил коротко, по фактам.

— И как зал?

— Зал выслушал. А ещё Дымов сегодня перехватил районную комиссию. Регистрация моя оформлена.

— Тогда сначала ужин, остальное — потом.

За стол сели в восемь. Суп с фрикадельками, картошка, чай. Катя из своей комнаты вышла на минуту, поздоровалась, забрала чашку с собой; у неё на завтра контрольная по литературе, она готовилась.

— Паш. У Кати завтра контрольная по литературе.

— Знаю. Готовится у себя.

— Серёга её вчера в Курске по литературе натаскивал — три часа в библиотеке просидели.

— Значит, напишет. С таким репетитором стыдно не написать.

— И ещё одно. Сегодня в школу заходил Геннадий Антонович. Ко мне, в учительскую. Поздоровался, посидел минут десять.

Я положил ложку.

— О чём говорили?

— Особых слов не было. Он зашёл по записи: у нас в школе раньше работала Серёгина мать, и Геннадий Антонович навестил учительницу русского, которая в восьмидесятые с его женой дружила. По форме — визит-память. А по сути, я думаю, он показал: к моей школе у него по Серёге и Кате претензий нет.

— И ты как это приняла?

— Поговорила с ним пять минут в коридоре. У него внутри без отклонения, Паш. А это для всех нас хорошо.

Я доел.

В кабинете тетрадь у меня раскрылась сама на сегодняшней странице. После ужина — тремя строчками:

13 января, вторник. Митинг Медведево: 90 человек, три вопроса (молокозавод, обкомовская проверка, приостановка артели — Лазарев из задних рядов, не местный). Кузьмич открыл («Я за Дорохова. Поднимаю руку»). Тополев, Полынин, Ивлев — сеть включилась. Дымов перехватил районную комиссию; регистрация оформлена. Зуев: 12 военных пенсионеров — по сёлам. Хрящев старший в школе у Валентины (формально — визит-память).

Отдельно — цифрой:

Приостановка «Рассвет-Плюс» на 48 часов. Меньшихин сегодня машину не принял: 600 ₽ убытка. По неделе риск — до 4 500 ₽, если Меньшихин дотянет до пятницы. К завтрашнему вечеру приостановка снимается; с Меньшихиным сажусь в четверг сам.

Закрыл.

В окне за двором горел свет у Артура (с Бэлой они вернулись из Москвы в четверг, теперь вечером у себя за расчётами по молочному цеху); у Кузьмичёва свет погас к девяти.

К десяти лёг, но перед этим ещё перебрал остальную часть недели.

На пятнадцатое — Тополевское. Тополев у меня в сети с восемьдесят третьего; на его территории живёт девятьсот человек, у него митинг будет в школе, не в клубе (клуб у Тополева в ремонте с осени восемьдесят шестого; крыша); на школу собирается человек шестьдесят. По цифрам у Тополева главная проблема — отгрузка зерна на районный элеватор; об этом я буду говорить отдельно.

На семнадцатое — у нас в «Рассвете», в нашем клубе, для своих. Это была сложная позиция. Своих агитировать в депутаты — не нужно: они и так за меня. Но митинг по графику требовался — для формы районной кампании. У меня в нашем клубе будет короткая речь, минут на десять, и больше — ответы на вопросы. Я знал, что у нас в селе ко мне вопросов накопилось мало; митинг пройдёт без пика.

На двадцатое — Полынинское. У Полынина в сети самый дальний колхоз, тридцать пять километров от «Рассвета»; ездить мне будет дольше всего. Полынин у себя готовил митинг тщательно — у него актив сильный.

На двадцать второе — Ивлевское. У Ивлева МТС крупная; митинг будет в МТСовском красном уголке. Тематика — техника, ремонт, запчасти.

На двадцать третье — Сухоруковский районный Дом культуры, открытый митинг. Туда соберутся избиратели округа, в основном из самого Сухорукова и ближних сёл. На этом митинге Лысенко может прийти; и Михайленко тоже. По форме — это общий для всех трёх кандидатов митинг, но по факту каждый из нас выступает сам по себе. Я там буду последним по графику; Михайленко первым, Лысенко вторым.

На двадцать четвёртое — отдых. По расписанию у меня в этот день только тихая работа в правлении и подготовка к голосованию двадцать пятого.

Эти семь дней в этот вечер у меня сложились в линию. Каждый день — конкретный пункт, конкретные лица, конкретные цифры. Никакой партийной агитации; никакой риторики. Только лица, цифры, ответы.

К десяти у меня эта линия легла ровно.

Перед сном у меня прошёл свой счёт. Кузьмич сегодня в Медведево: «Я за Дорохова. Поднимаю руку». Тополев: «У меня — на сто процентов». Дымов по телефону: «Перехватил». Линия одна: сеть работает.

С другой стороны баланса — две позиции. Первая: Зинаида сегодня впервые за восемь лет признала свою ошибку — не катастрофическую, на три дня, но достаточную, чтобы Гаврилов получил формальный крючок. Корытин сказал «я Вас подвёл» — фразу, которой я полтора года не слышал и не собирался слышать в эту зиму. Вторая: Лазарев в Медведеве с задних рядов. Не местный. По чужой записке. Это значит, что Шараповская организация сегодня дотянулась не только до районной прокуратуры, но и до моей публичной сцены — и принесла на неё конкретный вопрос в конкретное село за двадцать пять километров от «Рассвета». Шестьсот рублей убытка по сегодняшней отгрузке — цена дня; четыре с половиной тысячи по неделе — цена, которую я не дам им взять.

И ещё. Семёныч сегодня сказал то, что у меня перевернуло одну страницу. До его слов я держал Семихина и Стрельникова как две независимые силы; теперь они идут как одна. По расчёту, обе линии всё равно ведут к одной точке двадцать пятого января — голосованию. Согласованы они или нет, мне до выборов остаётся тринадцать дней. На каждый день у меня свой пункт. На завтрашнее утро добавился отдельный — Меньшихин, в десять, на хлебокомбинате, без посредников.

В машине, когда мы ехали от Медведева обратно, Кузьмич за два километра до «Рассвета», уже в темноте, без поворота головы, сказал тихо:

— Палваслич. Это будет. Я знаю.

Я не ответил. Слышал.

В Кузьмиче за восемь лет в «Рассвете» я наблюдал нескольких людей. Молодой Кузьмич восьмидесятого, перед моим орденом, говорил мало; средний Кузьмич восемьдесят третьего, после орденских бумаг, говорил больше; зрелый Кузьмич восемьдесят пятого после Чернобыля стал точь-в-точь тем человеком, который и сегодня в УАЗике рядом с Толиком сидит и за два километра до «Рассвета» говорит мне одну фразу. У Кузьмича в восьмидесятые шла своя дуга; и эта дуга к январю восемьдесят седьмого сложилась в одну точку — в его сегодняшнюю фразу.

Я её слышал не как лозунг. Я её слышал как факт. Кузьмич у меня сегодня в машине не агитировал, не подбадривал; Кузьмич сообщал. «Это будет. Я знаю» — у Кузьмича было утверждение по той же шкале, по которой Семёныч с утра сообщал про новотельную тёлку: рабочее, без эмоций, без оценки.

С этим я и лёг.

Тринадцать дней до выборов; семь митингов и одна тяжёлая неделя по бумагам. К завтрашнему утру отдельно — Меньшихин, хлебокомбинат, проходная в десять. На этот разговор у меня не было заготовленных тезисов; на этот разговор у меня была одна заверенная копия реестра из Москвы — и привычка не разговаривать с проходной, а сразу за стол с человеком, у которого в столе лежит факсовая бумага из районной прокуратуры.

Толик у себя в гараже под окном пять минут не двигался — была у него такая привычка после серьёзного дня. Когда мотор у его УАЗика додавил последний щелчок, я уже не слышал — провалился.