Двенадцатого января, в понедельник, в Сухоруково проводилась районная партийная конференция по итогам года и по подготовке к январскому пленуму ЦК. Конференция стояла у меня в графике с конца ноября; в декабре уточнили дату; пятого января, после нашего колхозного партсобрания, в районный комитет от «Рассвета» ушли документы по выдвижению, и сегодня я ехал в Сухоруково — уже как кандидат в депутаты областного Совета, утверждённый партийной организацией.

УАЗик Толика выехал из «Рассвета» в восемь сорок. В машине нас было трое: я, Зинаида Фёдоровна и Кузьмич. Зинаида ехала со мной как ассистент по цифрам; Кузьмич — как делегат от ветеранского ядра колхоза (по протоколу райкома, в районных партконференциях участвовали по одному ветерану от каждой партийной организации). В руках у Зинаиды папка тёмно-бордовая, с тиснёным узором, — та же, что для регистрационного удостоверения в декабре. У Кузьмича — ничего; он сидел в тулупе, в кепке, молчал, смотрел в окно.

Дорога в Сухоруково в январе шла дольше, чем летом. Снег лежал ровный; ветер слабый. Толик вёл аккуратно. К девяти двадцать мы были у районного Дома культуры — там, где в восемьдесят втором я с Хрящевым выходил из коридора после партконференции, и где сегодня я входил в этот же зал восьмой раз.

У парадного крыльца уже стояли две «Волги» и три УАЗика других колхозов. Делегатов на конференцию приехало человек шестьдесят: представители девяти колхозов района, шестерых совхозов, школ, больниц, мехколонн. Председатели, парторги, бригадиры, ветераны.

В вестибюле работала регистрация. За столиком у входа сидела секретарь райкома по фамилии Лесникова; меня узнала, поставила галочку напротив моей фамилии.

— Павел Васильевич. Делегатская карточка. Зинаида Фёдоровна — ассистент по цифрам, проходит вместе. Иван Михайлович — ветеранская карточка.

— Спасибо.

Мы поднялись на второй этаж. Зал районного Дома культуры был большой: четыреста мест в восемь рядов, сцена с длинным президиумным столом, портреты Ленина и Горбачёва на стене. На сцене — пустой стол; делегаты собирались в зале, ждали открытия. В первом ряду сидели представители обкома: Тимофеев, ещё двое мне незнакомых, заместитель Тимофеева по статистике. Семихина не было. Это я отметил себе сразу.

Дымов сидел во втором ряду, со своим портфелем. Увидел меня; короткий кивок. Не подошёл.

Я сел во втором ряду с боку, ближе к проходу. Зинаида — рядом со мной; Кузьмич ушёл в дальний угол, на ветеранский ряд, где у него по протоколу было место.

К десяти ноль ноль конференция открылась. На сцену вышли: Дудин Николай Михайлович, секретарь райкома, председательствующий; Тимофеев как представитель обкома; Зимаков как представитель райисполкома; ещё двое из райкома. Дудин открыл; назвал повестку.

В повестке стояло восемь пунктов. Шестой — «Об утверждении кандидатов в депутаты областного Совета народных депутатов от Сухоруковского избирательного округа номер семь, выдвинутых первичными партийными организациями района». Седьмой — «О задачах партийных организаций района по реализации решений предстоящего январского пленума ЦК КПСС».

Утром обсудили первые пять пунктов: производственные итоги, сводки по урожаю, исполнение партвзносов, выборы делегатов на областную партийную конференцию (это формальная процедура; делегаты определены заранее, голосование за список), отчёт ревизионной комиссии. К полудню перерыв на обед.

В перерыве я с Зинаидой и Кузьмичом обедал в столовой Дома культуры, в дальнем углу. Тамошняя кухня нам всем была знакома: щи, котлеты, компот, ровно как в районной столовой у Сухорукова в декабре. Только повариха другая.

— Зинаида Фёдоровна, давайте сверим, кто на чём стоит. На шестом пункте я молчу. Попросят выступить — выйду, дам короткую формальную реплику. А поднимут вопросы по цифрам артели — отвечаете Вы.

— Договорились. Цифры — мои, я их за полтора месяца наизусть выучила.

— Формулу выступления Вы себе уже придумали?

— Придумала. Короткую: «За цифры отвечу я. Цифры есть». А дальше — сколько спросят, столько и отвечу.

— Лучше и не скажешь.

Кузьмич ел свою котлету, в разговор не вмешивался. Допил компот, поставил стакан — и только тогда сказал:

— Палваслич. Когда дойдёт до шестого пункта — руку я подниму первым. Не для партии руку подниму. Для тебя.

— Знаю, Кузьмич. И спасибо, что первым.

— Первым — это чтоб остальные видели, с чего начинать.

Больше Кузьмич ничего не сказал. Сидел, доедал хлеб.

После обеда конференция продолжилась. К двум перешли к шестому пункту.

Дудин встал. Зачитал длинно, по уставу: «В Сухоруковском избирательном округе номер семь к участию в выборах в депутаты областного Совета народных депутатов в текущий созыв первичными партийными организациями района выдвинуты следующие кандидаты». Зачитал три фамилии. Первая — Дорохов Павел Васильевич, председатель колхоза «Рассвет». Вторая — Михайленко Пётр Захарович, директор Сухоруковского молокозавода. Третья — Лысенко Николай Андреевич, и.о. заведующего отделом сельского хозяйства Курского обкома КПСС.

При этой третьей фамилии у меня внутри ровно встало: Стрельников. У Стрельникова появился свой кандидат, в том же округе, что и я. По форме — независимая выдвиженческая процедура; по существу — Стрельников через районный комитет завёл в округ свою фигуру. Это сегодня была первая публичная реализация той фразы из ужина двадцать третьего декабря: «Дальше — Ваш расчёт. У меня — служебная нейтральность».

Я лицо не изменил. Зинаида справа от меня — тоже. В зале сидели делегаты; никто на мою сторону не повернулся, но многие повернулись внутренне, я это чувствовал по плотности зала.

Дудин зачитал короткие справки по каждому из трёх. Первая — про меня, на сорок секунд. По форме корректная; орден семьдесят восьмого, председатель восьмой год, награждён областными грамотами в восемьдесят первом и восемьдесят третьем, известен как организатор сети из пяти колхозов. Без оценок; служебная справка.

Вторая — про Михайленко. На полминуты. Двадцать четыре года директор молокозавода; ветеран; партстаж тридцать лет. Без особенностей.

Третья — про Лысенко. На полторы минуты. Шла отдельная справка, видно по другому шаблону: «Лысенко Николай Андреевич, родился в одна тысяча девятьсот тридцать девятом, в Орловской области; окончил Воронежский сельхозинститут; работал в орготделе Курского обкома КПСС с шестьдесят шестого; с октября восемьдесят шестого — и.о. заведующего отделом сельского хозяйства. Кандидатура от Курского обкома; рекомендована к утверждению в составе делегатов».

В зале — лёгкое движение. Кто-то у двери в дальнем конце нажал локтем соседа. Шёпотом — несколько слов. Не громко; но движение было.

Дудин закрыл папку.

— Товарищи. Партийные организации района вправе высказаться по выдвинутым кандидатурам. Прошу.

Минуту в зале стояла тишина.

Потом — из дальнего конца зала, из ветеранского ряда — поднялся Кузьмич. Тулуп он на партконференцию снял в гардеробе; сидел в простом тёмно-сером пиджаке с двумя медалями на лацкане (медаль «Ветеран труда», медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.»). Поднялся медленно, по-стариковски, придерживаясь рукой за спинку переднего стула.

— Товарищ Дудин. Я не за партию. Я скажу одну фразу. По Дорохову. — Он подождал секунду. Голос у Кузьмича был уверенный, не громкий. — Я в «Рассвете» с пятьдесят шестого. Дорохов у нас восьмой год. Это человек, на котором стоит «Рассвет». Я за него. Поднимаю руку.

Кузьмич поднял правую руку. Не торжествующе; размеренно. Подержал секунду; опустил. Сел.

Молчание.

Потом встал ещё один. Из шестого ряда. Парторг Сухоруковского молокозавода, фамилию я знал по сводкам — Самойлов.

— Товарищ Дудин. По Михайленко. Двадцать четыре года под его руководством — у молокозавода стабильные показатели. Партийная организация молокозавода поддерживает.

Сел.

Дальше — поднялась женщина из четвёртого ряда, парторг Сухоруковской школы. По Лысенко. «Молодой по аппарату; имеется опыт работы в обкоме». Сказала без отклонения; без энтузиазма.

После этого — Дудин обратился ко мне:

— Павел Васильевич. Хотели бы Вы выступить?

Я встал. Не вышел к трибуне; ответил с места.

— Товарищ Дудин. Спасибо партийной организации «Рассвета» за доверие. К конференции я приехал как кандидат; не агитирую за себя. Если у делегатов есть вопросы по моей работе — готов отвечать. По цифрам — отвечу я; либо ассистент со мной, Зинаида Фёдоровна. По всему остальному — отвечу сам.

Сел.

Дудин обратился к Михайленко (он сидел в седьмом ряду): «Желаете выступить?». Михайленко поднялся; короткая речь, две минуты, ровно: «Завод работает, делегаты знают, выводы делать вам». Сел.

Лысенко на конференции не было. Дудин это отметил: «Кандидат Лысенко в данный момент в командировке; его представляет товарищ Тимофеев из обкома». Тимофеев не поднялся; кивнул из первого ряда. Шла форма, которую опытные обкомовские по таким моментам соблюдали: представительство есть, но без речи. Тимофеев на сегодняшней конференции сказал ноль слов; и это тоже была работающая позиция.

Дудин ещё раз обратился к залу:

— Товарищи. Будут ли вопросы к кандидатам по существу?

Минуту — никого.

Потом — с десятого ряда, из дальнего конца, поднялся человек средних лет в очках. Я его не знал в лицо.

— Сальников. Парторг МТС Сухоруковского района. У меня — вопрос по Дорохову.

— Слушаю, — сказал я.

— Павел Васильевич. У Вас в «Рассвете» в августе восемьдесят шестого был областной семинар; цифры по урожаю и по сети я тогда видел. Цифры впечатляющие. Сегодня в районном комитете — слух о том, что по «Рассвету-Плюс» есть вопросы у обкомовского отдела контроля. Хотел бы услышать Вашу позицию.

В зале — мгновенная плотность тишины. Я её узнал. Этот момент я готовил с декабря, к нему у меня был ответ.

— Сальников. Спасибо за вопрос. Отвечу коротко. Артель «Рассвет-Плюс» зарегистрирована вторым декабря в Сухоруковском райисполкоме у Виктора Степановича Зимакова, по Закону об индивидуальной трудовой деятельности от девятнадцатого ноября. Подзаконные акты подтверждены через линию Минсельхоза РСФСР; параллельная регистрация в министерском реестре оформлена в декабре. По уставу артели и по цифрам отгрузок к настоящему моменту нет ни одного формального замечания от районного исполкома, от обкома или от Минсельхоза. По любому вопросу с моей стороны открыта прозрачность. Если у отдела контроля обкома есть вопросы по цифрам — мы их получим в установленном порядке и ответим в установленном порядке. По цифрам ответит Зинаида Фёдоровна, наш главный бухгалтер.

Я выдержал секунду.

— Зинаида Фёдоровна.

Зинаида встала. Не вышла к трибуне; ответила с места, как и я.

— Товарищи делегаты. По цифрам артели «Рассвет-Плюс»: уставной капитал двенадцать тысяч рублей; восемь паевых членов; за декабрь — четыре отгрузки на районные предприятия общественного питания общим объёмом две тысячи восемьсот килограммов; за первую декаду января — две отгрузки общим объёмом две тысячи двести килограммов. Все цифры — в бухгалтерии артели и в копиях у районного финансового отдела. За цифры отвечу я. Цифры есть.

Сказала ровно. Не громко. По привычке бухгалтерского цеха — не на эмоции, на цифру.

Сальников выслушал.

— Спасибо, Зинаида Фёдоровна. Спасибо, Павел Васильевич.

Сел.

В зале — короткое движение. Несколько делегатов между собой переговорились — без эмоций; рабочее.

Дудин подождал ещё двадцать секунд.

— Ещё вопросы будут?

Тишина.

— Тогда — голосование по утверждению кандидатур. Прошу делегатов поднять делегатские карточки.

В зале — поднялись руки. Я тоже поднял свою; не за себя, а за всех трёх в общем списке (по графе партконференция утверждает список кандидатов в целом, не каждую фамилию независимо). Голосовали единогласно; против — никто; воздержавшихся — двое (по моим подсчётам, со ставки районной школы и с одного из сельсоветов).

Дудин записал в протокол. Зачитал:

— «Кандидатуры товарищей Дорохова Павла Васильевича, Михайленко Петра Захаровича, Лысенко Николая Андреевича утверждены районной партийной конференцией для выдвижения в депутаты областного Совета народных депутатов по Сухоруковскому избирательному округу номер семь. Решение принято при двух воздержавшихся».

Записал. Закрыл протокол.

К четырём перешли к седьмому пункту — по январскому пленуму. Доклад Тимофеева занял сорок минут; формулы стандартные, но с акцентом на «новую кадровую политику» и «экспериментальные зоны». Я слушал; отметил несколько мест карандашом в своём блокноте, как обычно по обкомовским докладам.

В первой части доклада Тимофеев перечислил ключевые тезисы предстоящего пленума, по справочнику из обкома. Тезисы были разной плотности: одни — общеполитические (демократизация, гласность, кадровая политика), другие — отраслевые (сельское хозяйство, кооперация, индивидуальная трудовая деятельность). Тимофеев каждому тезису давал две-три минуты, не больше; формулировал уверенно, без личных акцентов.

Во второй части доклада он перешёл к Курской области конкретно. К июню восемьдесят седьмого область должна реализовать «первый этап работы по решениям пленума»: подготовить два-три отчётных кейса по сельскому хозяйству, по экспериментальной зоне нечернозёмной полосы, по кооперативным формам организации труда. Тимофеев фамилий не называл; но всем в зале было ясно, что один из этих отчётных кейсов — мой «Рассвет» с артелью.

В третьей части доклада Тимофеев заговорил о «кадровой работе». Тут он подошёл к моменту, который у меня в голове отозвался отдельно. «Партийные организации района должны обеспечить выдвижение кадров, способных работать в новых условиях, опираясь на личный авторитет в трудовых коллективах, а не только на партийный стаж». Это была почти прямая формулировка из той, что Нина зачитала на нашем партсобрании пятого января. В этот вечер у меня это совпадение запомнилось: Нина в той формулировке оказалась на шаг впереди Тимофеева. По общему смыслу, не по словам, но именно по смыслу.

После доклада Дудин предложил вопросы. Их было немного — три или четыре, в основном по техническим деталям отчётности перед пленумом. Я не задавал; не моё было дело сегодня.

К шести конференция закрылась.

В кулуарах у выхода ко мне подошёл Дымов. Не сразу; через короткую паузу после того, как Тимофеев пошёл со своими к «Чайке» у крыльца.

— Павел Васильевич. — Дымов поравнялся со мной у вешалок. — Утверждение прошло. Двое воздержались — для гонки на троих это даже мало, я ждал больше.

— Я тоже ждал больше. Значит, зал отнёсся точь-в-точь.

— Ровно. А про Лысенко скажу прямо: это кандидатура Стрельникова на Ваш округ. Сегодня он Вам этого не сказал — но Вы ведь и без слов услышали.

— Услышал ещё на справке. Шаблон у неё был обкомовский, не районный.

— Глаз у Вас на месте. — Дымов чуть улыбнулся, потом улыбку убрал. — С этапом я Вас поздравляю. А дальше — неприятное. Бумага Семихина к пятнице, к шестнадцатому, ляжет на стол прокурору области. Подпись я видел в субботу, через знакомого. Это пока не возбуждение — формальное обращение, запрос на проверку «по выявленным основаниям».

— Запрос на проверку. Значит, отсчёт пошёл.

— Пошёл. Я подъеду к Вам в правление на той неделе — в среду или четверг, по обстановке, — привезу копию обращения. Чтобы Вы читали документ, а не пересказ.

— Буду ждать. Документ всегда лучше пересказа.

Дымов пошёл к выходу. Я остался у вестибюля; Зинаида с Кузьмичом подошли. У Кузьмича на лацкане медали оставались спокойно; Зинаида папку держала под мышкой; у меня в кармане лежала протокольная справка о сегодняшнем решении.

— Палваслич. Намёрзлись все. Поехали домой.

— Поехали, Кузьмич. День сегодня вышел длинный.

К шести тридцати мы вышли на крыльцо. Толик у УАЗика курил; затоптал сигарету, открыл дверь.

В машине Кузьмич сел впереди, рядом с Толиком. Зинаида и я — сзади.

— Палваслич. Я сегодня в зале сказал коротко.

— Коротко — и точно. Лучшие слова за всю конференцию.

— У меня это была первая своя речь за тридцать лет в «Рассвете». В восемьдесят четвёртом на районной я пять минут говорил по орденской книжке у Сухорукова — так то была не моя речь, казённая. А сегодняшняя — моя.

— Я понял, что твоя. Её по голосу было слышно.

— Вот. И говорил я её не делегатам. Я её тебе говорил, Палваслич.

— Я её так и принял, Кузьмич. Как сказанную мне.

В машине стояло молчание минуту. Потом Зинаида:

— Павел Васильевич. По Сальникову.

— Слушаю.

— Сальников у меня по сводкам проходит четвёртый год. У него с обкомом — рабочая связь. Сегодняшний его вопрос — не его. Кто-то ему этот вопрос подкинул.

— Знаю. Скорее всего — через Тимофеева или через одного из тех, кто рядом.

— Тимофеев сидел всю конференцию. Лицо ровное. Не задавал.

— Тимофеев и не задаст. Тимофеев работает через других.

— Тогда следующий ход — за Вами.

— За мной. Подумаю над ним по дороге.

К семи мы были в «Рассвете». Толик высадил Зинаиду у её дома, Кузьмича у его, потом меня. Я поднялся; Валентина уже была дома.

— Паш. Утверждение прошло?

— Прошло. Двое воздержались, остальные за. И Лысенко тоже утверждён — теперь он мне соперник по округу.

— Лысенко — это который стрельниковский?

— Он самый. Стрельников завёл свою фигуру в мой округ.

— А Семихин?

— Его бумага ложится прокурору к пятнице. Дымов на той неделе привезёт мне копию.

— Тогда будем читать копию. — Валентина не дрогнула голосом; новости такого рода она принимала, как принимают погоду.

К восьми мы ужинали. Катя у себя в комнате, школьное задание; Мишка в Курске. На столе простой ужин: щи, картошка, компот.

— Паш.

— Да.

— У вас в районе на конференции о Чернобыле кто-нибудь говорил?

— В докладе Тимофеева — одна строчка: «Экспериментальная зона нечернозёмной полосы продолжает работу по ликвидации последствий и по перспективным программам». Без единого имени.

— Без имён — это хорошо. Значит, в пленумный документ никого персонально не выводят.

— Не выводят. Формулировка рабочая, обтекаемая. Так для пленума и надо.

— А что у тебя сегодня было?

— Сегодня в школе шестой «А». По программе — параграф про послевоенное восстановление, на экономику отведено пятнадцать минут. А у меня вышло сорок: дети задавали вопросы.

— О чём спрашивали?

— О колхозе. О деревне. О том, как село поднималось после сорок пятого. Шестой «А» весь живёт в нашем селе — они знают, что у нас в правлении в декабре было напряжённо. Имён никто не называл, Семихина никто из них не знает. Но атмосферу дети в двенадцать лет уже чувствуют. До них всё доходит — через родителей.

— До детей всегда доходит. Это не страшно.

— Не страшно, но для них — особое. Эти двенадцатилетние через пять лет станут восемнадцатилетними. У них уже сейчас складывается какой-то язык про власть, про работу, про страну. Я сегодня говорила с ними не партийным языком — рабочим. По форме как всегда, по сути иначе. Так же, наверное, как ты сегодня говорил на конференции.

— Так же, Валя. Почти слово в слово.

— И вот ещё: Катя сегодня дома, Серёга в Курске. Сидит над физикой.

— Вот и хорошо. Пусть сидит.

В кабинете лампа уже горела с восьми; блокнот лежал у меня под левой рукой. На сегодняшней странице записал:

12 января, понедельник. Районная партконференция: утверждение прошло, двое воздержались. Лысенко — соперник по округу (стрельниковский). Семихин: бумага в прокуратуре области к пятнице 16.01. Кузьмич: первая публичная речь за тридцать лет. Зинаида: «За цифры отвечу я. Цифры есть». Тимофеев: молчал.

Закрыл.

Перед сном я перебрал в голове ещё одну сегодняшнюю деталь — короткую, не публичную. На партконференции, в перерыве, когда я с Кузьмичом и Зинаидой шёл из столовой обратно в зал, мы прошли мимо боковой комнатки райкома, где у Дудина была своя приёмная. У двери приёмной стоял мужчина в обкомовском пальто; невысокий, плотный, с папкой под мышкой. Я его не сразу узнал — то был Лысенко. Не в командировке; в районе, в Сухоруковском райкоме, в пятидесяти метрах от зала конференции. Он по форме «отсутствовал» на конференции, но по факту в этот час был у Дудина в боковой приёмной — видимо, координировал свою выдвиженческую процедуру через секретаря райкома, не выходя в зал. Это была интересная схема: Лысенко стоял за дверью, его справку зачитывал Дудин, делегаты голосовали за кандидата, которого не видели. По форме всё чисто; по существу — обкомовская тактика.

Лысенко меня заметил; не подал виду. Я тоже не подал. Кузьмич рядом не повернул головы. Зинаида в этот момент смотрела в свою папку.

Я записал эту деталь в тетрадь после ужина — на следующую страницу, не на сегодняшнюю:

Лысенко в перерыве — у Дудина в приёмной. Не в командировке. Дальше учесть.

Закрыл.

К десяти лёг. Валентина рядом, не сразу.

— Паш. Через три недели — выборы. Двадцать пятое.

— Через три недели. Я эту цифру теперь и во сне считаю.

В голове я перебрал сегодняшние короткие фразы. Дудинская: «утверждены». Кузьмичевская: «я за него». Зинаидовская: «цифры есть». И моя из реплики: «по любому вопросу с моей стороны открыта прозрачность». Все четыре — по одному смыслу.

Закрыл глаза. За стеной у Кати скрипнул стул — она перешла за свой стол готовиться к завтрашней литературе. У Артура с Бэлой по понедельникам в эти январские вечера засиживались поздно: Бэла после Москвы привезла какие-то новые крупные планы по молочному цеху, они с Артуром каждый вечер за столом разбирали будущие отгрузки. У Кузьмичёвых ложились в девять, как всегда. По дальнему ряду улицы пустота держалась с десяти — в эту январскую неделю в селе ложились рано.

Тринадцать дней до выборов. Я в этой арифметике не сомневался.

Карандаш в моих пальцах разжался сам. Лампа в коридоре горела до утра — Валентина её после моих поздних вечеров не выключала, у нас это правило с восьмидесятых годов.