Дух лотоса иссяк, и одр мой стыл,

пора сменить одежды лета.

На ложе я опять одна,

письмо парчи всё ждет ответа[2].

Гусиный клин меня забыл,

спустилась к дому лишь луна.

Порхают лепестки, журчит ручей,

а нас с тобой разлука

зачем-то обрекла на муку.

Мы эту боль не в силах исчерпать.

Она сойдет с нахмуренных бровей,

но в сердце спустится опять.

С земными смешались небесные волны,

и звезды сместились, и мечутся челны.

Душа моя сблизилась с горним престолом,

и было мне Слово:

чего, вопросил Он, достичь я готова.

Уж время заката, а путь еще долог,

я жажду найти небывалое слово

и птицей взметнуться к небесному свету.

О, буйные ветры,

несите мой челн прямо к Холмам бессмертных[3]!

Из-под снега вестником весны

сливовые бусинки видны,

чуть раскрыты и нежны,

будто в спальню

вышла дева после умывальни.

Видно, к ним пристрастен тварный мир,

он облил их ярким лунным светом.

Мы закатим величальный пир

до рассвета.

Что еще сравнить со сливой этой!

Как необъятен непостижный двор!

От этой мглы замкну затвор.

На ивах, сливах почки зеленеют,

одев Молинский косогор,

а я грущу в Цзяньканском поселенье[4].

Луне и ветру я немало пела,

но больше не поется, постарела.

Кто сострадает немощи моей?

Мне — не до фонарей[5],

и до снежинок нет мне дела.

Я у цветочника купила

весны недораскрывшийся бутон.

Роса его на зорюшке покрыла,

и заискрился он.

А чтобы не подумал суженый,

что личико мое цветка похуже,

его пришпилю к волосам,

сравни нас сам.

Жаровня-львица холодна,

атласный скомкан плед,

желанья причесаться даже нет.

Вон крышка ларчика пропылена,

а дня уж разгорелся свет.

Для нас была разлука жестока,

так много разного

осталось недосказано.

И вновь тоска —

но не от злого зелья

и не затем, что ветви оголели.

Ах, право,

он ушел опять.

Хоть пой, не пой о Западной заставе[6], —

его не удержать.

Далёко мой улинец милый[7],

окутан тучей терем мой.

И лишь река одна узрила,

как я застыла,

как недвижен взгляд.

Недвижен взгляд,

стократ

наполненный тоской.

Смещаются небесные узоры,

недвижны на окошках шторы.

Не сохнут капли слез на сиром ложе стылом.

Не сняв одежд, забылась,

бурча: «Что ж ночь так долго длилась?»

Узора лотосов на платье не осталось,

златая нить давно поистрепалась.

И платья те же, и погода та же,

душа устала,

покоя нет, как было в доме нашем.

Хожу-ищу, брожу-ищу

в глухой тиши, в тиши глухой,

постыло стылой и пустой.

То бросит в жар, то вся дрожу,

а душу всё не отпущу.

Спасусь ли чарочкой-другой,

когда порой ночной

буран закрутит злой?

Ах, гуси, я давно вас знаю,

зачем вы бередите боль,

куда-то улетая?

Как хризантема, пав с куста,

пожухла и увяла,

я никому сегодня не нужна.

Встав у окна, устало

слежу, как входит ночи чернота,

ложится на платан дождя скудель,

и дотемна —

капель, капель…

Всё, что со мной,

довольно ли назвать «тоской»?

Ветер стих, но лепестки уже опали,

за окном лежат сугробы алые.

Вечно так: как яблоньки цветут —

набегают вешние печали.

Песня спета, больше нет вина в бокале,

догорая, свечка замерцала.

Даже в снах не отпускает грусть,

и кукушка плача не сдержала[8].

Беседка у ручья мне помнится, к закату

мы захмелели, тропки не сыскать никак.

Вернулись к лодке, вот отрада,

да только в лотосах застряли.

Как выплыть!

Выплыть как!

Лишь чаек с цаплями пугали.

Всю ночь лил ливень, завывал ветрило,

забылась сном, не распростившись с хмелем.

Там кто-то поднял полог, я спросила:

«Что яблонька?» — «Да вот, в цвету доселе».

Ты верно знаешь?

Верно знаешь это?

Пора бы розовому пасть с зеленых веток!

На сирой койке просыпаюсь рано,

не высказать, какая пустота!

В жаровенке угасли фимиамы,

а чувства — стылая вода.

Мне помнится, как флейта пела,

и слива зацвести успела,

и к нам в сердца весна влетела.

Но стук дождя и ветра тихий свист

погнал неудержимый слез поток.

Наш яшмовый чертог покинул мой флейтист,

к кому я прислонюсь в своих скорбях?

Цветок сорвать легко…

Да только ни в миру, ни в небесах

нет никого, кто станет ждать его.

За глухими вратами — весна, и трава зелена,

кое-где уже слива красна,

да еще не сполна.

Растолку-ка бодрящий чаёк в духовит порошок[10]

и отведаю чудный глоток,

отойдя ото сна.

Тень от сливы под вечер ложится у врат,

сквозь бамбукову шторку сочится луна,

дивен желтый закат.

Без тебя, Властелин мой[11], проходит уж третья весна.

Будь же снова со мной!

И тогда усладим себя новой весной.

С балкона глядя,

я вижу хаос гор и дымку в падях.

И дымку в падях,

где в гнездах воронята,

рожок гудит к закату.

Свеча погасла, грустно, пуст бокал,

в закатном ветре лист с платана пал.

Уж лист с платана пал,

и осень всё печальней,

и я одна в молчанье.

Стал пуст наш двор теперь,

ветра косят, дождливо,

замкну двойную дверь.

Весна под праздник приодела ивы,

но дни мучительно тоскливы.

Краесогласий затрудненье

одолевает лишь бокал.

Пришла разлука вместе с ленью,

гусь скрылся одинокой тенью

и слов моих с собой не взял.

На хорах я совсем застыла,

закрою плотно окна,

уж не влечет к перилам.

Жаровня стынет, сон короткий согнан,

и я встаю, хоть на душе тоскливо.

Рассвет росой сверкает,

платаны тянут лист,

весна зовет пройтись,

и зорька дымку разгоняет.

Быть может, день сегодня будет чист?

Безбрежность озера взвихряет ветер,

сошли цветы,

и осени моей подходит вечер.

Близки мне горы, воды, мир прекрасен,

всё воспроизвести —

не хватит красок.

Сам лотос зрел, но лист его пожух,

росой омыта зелень рясок.

На отмели песчаной

дремотным цаплям недосуг,

да им досадно,

что ухожу я слишком рано.

Никак весна нейдет в столицу,

дверь замкнута, и двор глухой,

крыльцо позаросло травой.

Последний гусь во тьму стремится,

с кем весточку получит дальний мой?

В душе тоска тоской!

В избытке чувств печалей слишком много,

не отпускают душу,

еще и пища холодна[12].

Качель пуста, безлюдная дорога,

склоненная луна

легла на грушу.

В болезнях накопилась седина,

слежу, как поднимается луна,

отвар из кардамона скипячу,

а чая не хочу.

Стихи в постели славно почитать,

дождь всё омыл, такая благодать,

и дух густой в окно ко мне стучится

цветов корицы.

Ветер стих, и лепестки легли в пески,

день истек, а я не причесалась.

Все, как было, лишь тебя не стало.

Чем ответить на слезу тоски?

В Шуанси[13], как говорят, еще весна.

Где ты, лодочка моя легка?

Ах, сегодня неподъемная тоска

тяжела для малого челна[14].

Закат — расплавленное злато,

из тучек глянул луч луны.

Ах, занесло меня куда-то,

где дымчатый пушок на ивах,

свирель оплакивает сливы,

предчувствуя уход весны.

И пусть под Праздник фонарей

дыхание небес нежней,

ведь всё едино налетят ветра да ливни.

Когда под вечер этот

прикатят собутыльники-поэты,

скажу: простите, думы так грустны.

О милые равнины в оны дни,

в своей светелке, беззаботна,

под лунным диском[15], помню, жду весны

в зеленой шляпке модной,

за ушком — ветка свежей ивы,

чтоб выглядеть красивей.

И вот всё оборвалось ныне,

на голове колтун да иней,

теперь не выхожу в ночную пору,

не то, что в час былой.

Задвину поплотнее штору

и буду слушать смех чужой.

Окно во дворик, где уж нет весны,

темно и тихо, шторы так плотны!

В молчании свой старый цинь[16] возьму.

Склонясь на парапет, вгляжусь во тьму.

Выходят грозно тучи из-за скал,

не задержать цветущих груш обвал.

В канун Цинмина[17] — буйная весна,

остыл сандал[18], но прян еще дымок.

Заколки сбросив, выхожу из сна.

Дурачимся средь трав[19] и ждем касаток,

цвет сливы пал, на тополях пушок.

А к ночи смочит дождь качели сада.

Вотще бокал янтарного вина,

никак не погрузиться в негу хмеля.

Под вечер звоны гонга прилетели.

Иссяк дурман, душа не знает сна.

Я растрепалась, шпильки нет златой,

покой мой пуст, и лишь свеча со мной.

Кто этот банан посадил под окном?

Весь двор затенен.

Весь двор затенен,

и лист за листом

прохладу приносят в мой дом.

До света не спится, и на сердце рана.

Дождливо.

Дождливо.

Грущу по своим северянам[20],

капель не смолкает тоскливо.

Бывало, под снежком

воткну цветочек сливы за ушко...

Теперь цветок небрежно разомну,

о чем-то вспомню — и всплакну.

Я на краю земли — совсем одна,

виски редеют, седина.

Слежу, как налетевший ночью ветер

срывает лепестки к рассвету.

В светелке заперта весна,

в окно не входит яркость дня,

и зала темная умиротворена.

Бальзама дух иссякнет вскоре,

светило сходит вниз по шторе.

А слива у окна моя — прелестна!

За красотою даже

нет ну́жды уходить к реке.

Но с кем полюбоваться вместе?

Наверно, было так же

в Янчжоу у поэта Хэ[21].

Всем ведомо, что сливы

нежны, красивы,

им не снести ни ветра злого,

ни проливня ночного.

Свирелька из каких-то далей

поет о сливе так печально.

Но не грусти, что опадет цветок,

пойми уже,

что он останется в моей душе.

Какой ни выйдет рок, —

извечна бледная луна

и пляска тени у окна.

Опустела спальня,

кроха-сердце — лишь комок печали.

Алчу так весны! Ушла,

ливнем лепестки смела.

Я склонюсь к перилам,

всё вокруг — постыло.

Где мой милый?

Под травой несмятой

скрылся путь обратный.

Как яшмовые бусинки — бутоны,

полураскрытые на ветках тонких,

и несть числа незнамых ароматов,

сокрытым смыслом все они богаты.

Весною у окна всегда тоскую,

и на балкон не выхожу — хандра.

Но пировать под сливами — пойду я,

ведь лепестки к утру снесут ветра…

Стал стыл мой теремок,

зашторю окна, слишком ночь длинна.

Капель слышна,

меня гнетет она,

ведь лепестки теряет мой цветок.

С ним не сравнить

хмельную Ян Гуйфэй,

с ним не сравнить

и девы Сунь излом бровей.

Неотразимый Хань,

румяная Сюй-нян[22]

не превзойдут его своей красой.

Всмотрись

в поэтов Цюй и Тао[23]:

по благородству мой цветок — такой.

И тиховейный ветерок

разносит запах дивный

подале духа свежего малины.

Грустнеет осень,

жухнет милый перл,

прощальное «прости» послать он нам успел.

Печально

потерять подарок феи,

не сякнут слезы, коль альковный брошен веер[24].

На неба просинь,

бывает, хмарь наносит —

всё суждено цветку Небесной волей.

Сочувствую,

не ведая, доколе

продержится твой век.

Будь прям душою, человек,

и ты останешься навек,

что у плетня, что выйдя на последний брег[25].

Гуся крик растаял в темноте ночной,

курится сандал, в окошке — лёт снежка.

Колт-фигурка в волосах легка

и посверкивает под свечой.

Час зари торопит звук рожка,

На рассвете Ковш с Тельцом видны.

Как я жду весеннего цветка!

Ветры западные холодны.

С мягким ветром вёсны наступают рано,

облачусь в халатик, и душе — сиять.

Свежесть обнимает, только встану,

а уже цветок в прическе смят.

Каково тебе, мой дальний дом?

Хмель приглушит грусть мою о нем.

Благовонья воскурила в ночь,

их уж нет, а хмель не вышел прочь.

В сей ночи без радости, без края

лишь во сне могли присниться

улицы знакомые столицы.

Верно, там весна сейчас сияет,

всяк цветок под месяцем искрится.

Немудреная сегодня вечеринка,

специи со сливовой горчинкой,

как и души. Превосходно зелье,

и цветок за ушком — для смешинки,

да весна, как мы, увы, дряхлеет.

Смывая тушь, рыдали непрестанно,

горланили о Западной заставе[28],

прощаясь, сотни сотен раз…

Глухие горы встали между нас,

в подворье я, и моросит сейчас.

Прощанье было муторно немного,

и не припоминаю,

полны ли были чаши пред дорогой.

А письма гуси получить помогут —

Дунлай поближе островов Пэнлая[29].

В дыханье нежном ветра — потепленье,

что щечки девы, бледные цветки,

и ёкнуло весеннее томленье…

Да с кем, хмелея, почитать стихи?

Румяна смыты влагою тоски.

Беру иглу, чтобы подштопать платье,

но тянет голову к кровати,

и треснула заколка для волос.

В печали сон не дарит благодати,

ночь — острый нож. На свечке тает воск.

Сверчок печален у дороги,

испуганно спадает лист с утуна,

земля и небосклон воистину в тревоге.

В пространстве лунном

не сыскать пути.

Хоть звездный плот

туда-сюда снует,

но встреч — не жди.

Сорочий мост меж звезд —

один за целый год,

и боль разлуки им не исчерпать.

Ткачиха, Волопас

разлучены в сей час.

Мгновенье счастья —

и вновь ненастье

за разом раз[30].

В глухой ночи, хмельна, легла, не сняв румяна,

помяв в прическе сливовый бутон.

Как вдруг очнулась от весеннего дурмана,

и не донес меня до дома сон.

Глухая тишина!

Со мною лишь луна

да занавесь окна.

Мну, мну цветок,

на пальцах — фимиамы…

Так, может, протяну часок.

Зелен дамбы склон,

дворик затенен,

холодок вошел к исходу дня.

Мнится, щелкнула защелка,

может, кто-то навестил меня?

Нет, всё тихо, и бокал мой пуст,

дом мой дальний вызывает грусть.

Что осталось?

Лепестков малины малость

да на груше цвет недолгий.

Помню, были времена когда-то,

мускуса струились ароматы,

чай бурчал.

И лихие кони мчали наш

легкий экипаж.

Наступивших бурь никто не ждал,

нам была отрадой

чаша в ти́ши сада.

Час настал!

Не вернуться нам

к прежним временам.

Насуплен день и тягостно немерен,

сандал курится в медной пасти зверя.

Опять чуньяново веселье[31],

а под моей москитной сеткой —

полночный хлад нещадно резкий.

К плетню с вином пойду, уж день потух,

пронзит меня хрисанфа тонкий дух.

Не думай, что душа не знает мук.

Когда откинет ветер штору,

поймешь — я, как хрисанф, увяну скоро.

Струится хладный свет в мое окно,

ворчит в ночи, заинеен, платан.

И чай горчит, не допито вино,

и сон нейдет, и в комнате дурман.

И осени уж нет.

О, бесконечность дня!

Ванцанева печаль гнетет меня[32].

Не лучше ли забыться мне в вине

у хризантем восточного плетня?

В своем уединенье нежно-палевом

струишь из горных падей аромат.

Пусть нет ни бирюзового, ни алого —

среди цветов ты занял первый ряд.

Хрисанф ошеломил

и сливы устыдил,

в саду ты был бы царь осенних дней.

И отчего Отверженный забыл

почтить тебя любовию своей?![33]

Там, в теплице дворцовой,

где алеют перила,

на исходе весны зреет нечто такое —

горделивое, нежное, милое,

словно личико девы без пудры младое.

И когда для других минет время златое —

всё не вянет, омытое хладной росою,

забавляясь с ветрилом,

улыбаясь сиянью луны

и пленяя Владыку весны.

У восточной стены,

на нагретой тропе ли,

у беседки в саду — все цветы разомлели

и к ночи фимиамом полны.

Мы в колясках туда полетели,

ведь, пожухнув, они никому не нужны.

То ли дело в светлейших царевых палатах!

Стебли пышных цветов не ложатся к закату.

Кубков светится злато,

и колышется пламя свечей

среди тьмы ночей[34].

Он статен, но совсем не так заметен,

как цитрус, воцарившийся на стол.

Вдали, у речки, кто его приветит,

хоть дивно свеж и гладок этот ствол?

Склонилась пара листьев к другу друг,

как государь в подпитии к Гуйфэй[35].

Разъедини, как нас с тобой, их вдруг —

сердца потянутся еще нежней.