Уж время заката, а путь еще долог,

я жажду найти небывалое слово

и птицей взметнуться к небесному свету…

Ли Цинчжао (XI–XII вв.) — столь нестандартное явление в поэтической культуре Китая, что прикоснуться к переводу ее произведений было далеко не просто. Во-первых, она не только заняла заметное место в российском китаеведении — в русской поэзии уже сформировался ее образ в сложении немалого количества переводов, сделанных прежде всего Михаилом Басмановым (но полного собрания переводов всех сохранившихся цы поэтессы до настоящего сборника в России не было). Во-вторых, оригиналы ее стихотворений необычны и многослойны, они на первый взгляд не кажутся сложными, и эта внешняя канва чаще всего и вдохновляла российских переводчиков. Но, сочтя, будто всё понял, вчитываешься дальше и чувствуешь, что барахтаешься лишь в поверхностном слое подстрочника и надо погрузиться глубже, а там начинает брезжить еще не один слой ментального (и музыкального) звучания.

В китайском литературоведении специфика поэзии Ли Цинчжао получила особое наименование «стиль Затворницы» (И-ань ти) — по общепринятому прозванию поэтессы, взявшей его из стихотворения Тао Юаньмина, который, покинув суетную службу и вернувшись в родной дом, «обрел покой в тесной каморке». Кстати, отшельнический псевдоним Ли Цинчжао (И-ань цзюйши) выстроен по модели, принятой у поэтов танской эпохи, но у тех он обычно указывал место отшельничества, тогда как у Ли Цинчжао — духовную суть отшельничества, и интерпретировать его можно примерно так: «Затворница покоя». Благородная сдержанность ее поэзии явилась выражением высокой аристократичности духа Ли Цинчжао. У нее было немало подражателей, но сама она оставалась в высшей степени индивидуальна, не подвергаясь ничьему влиянию.

Поэтесса считается лидером одной из двух основных художественных школ сунской поэзии в жанре цы, где поэтические тексты писались на распространенные мелодии и подчиненность музыкальной ритмике была одной из основных их характеристик. Название этой школы принято переводить как «изящная». В самом деле, изысканность языка — неоспоримый бренд представителей этого направления, как самой Ли Цинчжао, так и более поздних ее последователей — Фань Чэнда, Цзян Куя, Чжоу Ми, Цзян Цзе. Это отличает их от другой школы, для которой словесные изыски хоть и не были чужды (как и для китайской поэтической классики в целом), но на первый план выходило упорное самовыражение, фабульная действенность, движение образа, панорама. И тут возникает любопытный парадокс: главой этой школы, акцентирующей действие, был великий Су Ши, а одним из его учеников — отец нашей «изящной» поэтессы, приобщивший ее к поэзии и культуре.

«Изящный» — лишь одно из словарных значений термина, обозначающего художественное направление, возглавленное Ли Цинчжао. Этим словом передают также «намек», попытку обозначить некое явление, предмет, персону косвенно, не называя их прямо. То есть это эвфемизм, аллюзия. Я пока не решаюсь настаивать на таком переводе термина («школа аллюзий»), но учитывать созерцательный и эвфемистический оттенок поэзии Ли Цинчжао и ее последователей следует для более точного ее восприятия.

Поэтесса пишет о реальном мире, преимущественно избегая одномерных реальных образов, приземленных картин. В самом начальном, юном периоде творчества еще можно встретить упоение природной естественностью, полноту счастья от заревого светила, цветка за ушком, чтобы понравиться милому, от лотосов, оплетших челн на прогулке с возлюбленным… Но это не ее стиль, он тогда еще не выработался, а позже она уже никому ничего не открывает — лишь намекает в надежде на понимание. Понимания ей явно недоставало. Тонкая душевная организация была надломлена обрушившимися грозами, о которых она априори и не подозревала.

Историки литературы видят в творчестве Ли Цинчжао два периода, разделенных 1127 г., когда под натиском агрессивных чужеземцев пала родная страна, двор бежал на юг, начались политические конфликты, вечные скитания по постоялым дворам, умер любимый муж и поэтесса впала в горькое одиночество.

Но если отделить образ поэтессы от социального базиса, то и в самих стихотворениях, созданных уже за пределами юных выплесков, можно услышать разные интонации, очерчивающие душевные пространства, не всегда по времени совпадающие с мазками исторической и бытовой событийности. Это некие кластеры, замкнутые в рамках своего психологического настроя.

Да, юная беззаботность, полная девичьих игр на лужайке, тайных надежд и свиданий с возлюбленным (что осуждалось нормативным социумом, но разрешалось более либеральной семьей поэтессы), — это всеми признанный первый период. Девичество Ли Цинчжао, не стянутое петлей традиционной формулы «отсутствие талантов — добродетель женщины», прошло среди книг (в 4 года она уже овладела грамотой, с 6–7 лет читала стихи — основу китайской интеллектуальной культуры), живописных и каллиграфических свитков, поэтических состязаний.

Несомненно, это не могло не сформировать отношение к поэзии как к самодостаточному действу, а не только как к каналу трансляции мысли или даже чувства, т. е. как к средству, подспорью для чего-то более важного. Такой сакральный подход к поэзии сродни формуле Пушкина: цель поэзии — поэзия.

Стихотворения Ли Цинчжао плохо поддаются дословному переложению. Если из них убрать поэзию, они выходят за рамки литературы. Этот тезис, боюсь, встретит бурные возражения — и не столько тех, кому трудно рифмовать, сколько тех, кто начертанные слова уже считает свершившейся поэзией.

Что есть поэт? Человек, «говорящий стихами»? Отнюдь! Это особое метафизическое состояние, в которое душа погружается в миг, когда «требует поэта к священной жертве Аполлон». Поэт — не тот, кто распахивает окно, чтобы показать, что там за ним происходит: шумит ли листва, стучит ли дождь… Поэт покидает сей мир и взирает на него из иных пространств, воспринимая его совсем не так, как за мгновение до погружения в транс, он фиксирует не реальный облик мира, а метафизический, не привычные связи предметов, а невидимые глазу ощущения. Более реальные, глубинные, сущностные.

Поэзия Ли Цинчжао сфокусирована на Я. Не на самой себе как земном существе, а на Я, вышедшем за его пределы. Это не самомнение, это — самопознание.

«Кластеры» поэзии Ли Цинчжао после замужества (1101 г.) звучат гармоничной симфонией разных инструментов и мотивов. О браке поэтессы вообще можно вести особый разговор не только как о биографической компоненте, а и как о некоем психологическом камертоне, по которому настраивалась ее поэзия. У одного юного китайского исследователя я с любопытством увидел даже такое восторженное определение союза Ли Цинчжао с мужем, как… «ароматный кофе капучино». Соединение специфических компонентов их брака образовывало нечто необычное для этого китайского средневекового социального института, разрушало стандарты, формировало новую духовность. Это оказалось ей необходимо не только для жизни, но и для творчества (второй брак, возможно, вынужденный, никак не отразился в поэзии).

В произведениях, написанных после замужества, есть инвариант «девичьего» восторга, чуть более степенный, а порой переходящий в иную сторону — даже в легкую фривольность.

Свободный полет мысли и духа характерен для стихотворений, написанных тогда, когда муж был дома. Но того часто отвлекали разного рода деловые поездки, и отсутствие мужа сублимировалось в поэтических строках тоской по нему. Не только по отдельному человеку, но и по отдалившейся части самой себя.

Смерть мужа в 1129 г. стала для поэтессы психологической катастрофой. В творчество вошли не просто тоска, грусть, печаль, а трагедийность, даже название которой она подобрать не смогла.

Вот тогда-то Ли Цинчжао окончательно и стала Поэтом, восприняв поэзию как смысл жизни. Она почти не писала о себе как о творческой личности. Но там, где это очерчивается, видишь ее осознание собственной поэтической мощи, жажду не формального обозначения стиха, а созвучия с мировой душой:

Система образов — та структура, из которой выстроен «стиль Затворницы». Нового она не выдумывала — цветы, вино, приносящие (или не несущие) письмо гуси, штора окна, отгораживающая от мира, и т. д. Новой была интерпретация. Все образы поздней Ли Цинчжао замешаны на тоске, грусти, одиночестве и оформлены в лирической тональности. За грани лирики она не выходит даже в воспоминаниях об утраченной родине.

Конечно, где-то тоска прорывается в строки и в прямом, повествовательном контексте. Но она способна назвать ее, и не называя:

Или связывая с букетом образов:

Одиночество часто оформляется косвенно: на столе напротив поэтессы — одна свеча, один бокал.

Сиротливость ночи она не декорирует прилагательными, а лишь извлекает из словаря слово, которое обозначает узкую походную койку, а не супружескую постель под роскошным балдахином. Точно подобранная скупость слов совершенно неожиданно расширяет образ, наделяет его зримой фактурой.

Ситуация, которая, казалось, может стать банально-стандартной, в новом ракурсе окутывается психологической аурой:

Время действия чаще всего — ночь как освобождение от реальности, переход в иное пространство, возможность достичь мечты. Тут Ли Цинчжао не отходит от общей традиции сунской поэзии, которую именуют «поэзией ночи»: одно только это слово «ночь» встречается в ней более восьми тысяч раз, а ночное время косвенно обозначается еще и множественным упоминанием луны, теней цветов, постели, сна. Близкий к ночи «закат» — драматичней и негативней, он наполнен движением исчезающего времени, чувством ухода, разлуки, тяготами странствий. Как и ночь, этот образ не всегда передается непосредственно словами, а часто эвфемистически: солнце опускается по шторе. Закат у Ли Цинчжао — образ разлуки с мужем, он встречается и в ранней поэзии (муж вне дома), и чаще — в поздней.

Сон для Ли Цинчжао чаще всего благостен: «душа сна», покидающая тело, уносится туда, где в данный момент находится муж, и это виртуальное свидание (даже когда мужа уже не было в живых) облегчает страдания одинокой героини.

По стихотворениям Ли Цинчжао можно сделать вывод об ее обостренном ольфакторном[1] восприятии мира: строки полны ароматов, пересекающихся не только с природой, но и с чувствами героини. Через них выражаются жизненные ситуации поэтессы. Они грустны, и потому в стихотворениях курильница в спальне чаще остывшая, чем пылающая. Отгоревший фимиам угнетает душу.

О лирике Ли Цинчжао в целом можно сказать, что мира как такового в ее поэзии не существует, он слит с субъективным Я. Ветка корицы привлекла ее не своей обособленной красой, она стала частью ее души:

И в нашем сознании сама горечь прекрасных строф Ли Цинчжао сублимируется в ее утонченный образ.