Вечер пришел, а с ветрами дожди налетели,

вымыли летний зной.

Я наиграю тебе на свирели,

хочешь — и брови подкрашу сурьмой.

Белое тело прикрою халатиком зыбко

и, фимиамом дыша:

«Милый, — шепну я с улыбкой, —

полог задерни, ночка сегодня свежа».

Как необъятен непостижный двор!

Сквозь мглу нейдет ко мне весна.

Я чахну, я совсем измождена,

лишь сон ночной дарует мне восторг,

так к югу ветвь стремит, озарена.

Давно бледна от затяжной тоски,

молчит печальная дуда.

Кто скажет мне, не пали ль лепестки?

И дни теплы, не коротки,

уж нет тебя, а вновь цветет миндаль.

Сон отлетел, клепсидра чуть слышна,

тоска черна, и голова гудит.

Подушка яшмовая холодна,

на занавеси луч зари лежит.

Кто в жухлых лепестках шуршит за дверью?

Наверно, ветер.

Умолкла флейта. Где ж ты, мой флейтист?

Ушла еще одна весна,

и я грядущей снова ждать должна.

Прошу тебя, о тучка, что летит,

всю боль мою, моих печалей миги

снеси Весеннему Владыке.

Грозди — будто звезды золотые,

листики чеканные младые.

Так Яньфу[36] изяществом своим

был неповторим.

Сливы хоть нежны, да простоваты,

на сирени кисточки — патлаты.

Дух коричный слился так нежданно

с грезами о дальнем![37]

Эти плети в густом аромате,

цветик палевый на снегу…

Но теперь я в досаде,

что найти их пока не могу

здесь, в подворье на дальнем брегу,

после долгих скитаний.

Ночь никак не настанет,

занавеску спущу, прислонюсь к балюстраде.

Гости были когда-то желанны,

и не сякло душистое зелье,

разгоралось веселье,

над рекой разгоняя туманы.

Мы срывали цветки,

украшая виски…

А теперь я в подворье одна,

сиро дальняя дудка слышна.

Пленительна, как лотос, что в улыбке

расправил лепестки на белой щечке[38].

Волнуют выразительные очи.

Пылает страстью всё ее лицо,

когда черкнет капризно письмецо:

приди, лишь тень цветов качнется зыбко!

Мне не до гребня, я больна весной,

обтряс все сливы вихрь ночной.

За облачками призрачна луна.

В жаровне пряный пламень догорел,

под пологом вишневым тишина.

И даже рог на ширме не согрел[39].

На рассвете ветер за окном

сладкий сон согнал невольно.

С кем я снова выйду на балкон?

Помню, ворошили мы уголья,

только аромат их — унесен.

Вспоминаю золотистый склон,

всё уже подернуто туманом.

У волны весенней, под хмельком,

я спою тихонько о былом —

для гусей, летящих караваном.

Как же ей с такой точеной талией

вытерпеть весеннее томление?

Прифрантится, и под сливой на проталине

хороша до изумления,

словно тучка в дали дальней.

Чуть мурлычет нежных губок алостью,

и жеманен всякий звук.

Тропка в сени персиковой спряталась.

Дева под луною опечалилась,

не вернулся милый друг.

Придержу-ка я качели,

ручки мягки-нежны, занемели.

И цветы уже в росе,

и вспотела я совсем.

Чу, в воротах слышу гостя стук,

я боса и шпильку обронила, видно.

Ах, как стыдно!

У порога задержусь и вдруг —

о, цветущей сливы дивный дух!

За яшмовым трюмо из года в год

устала прихорашивать лицо.

Боюсь, что он и нынче не придет,

а с юга прилетит лишь письмецо.

Но без него и рюмки не хочу,

все слезы выплакала я в печали.

Грущу о том, кто там, под небом Чу[40],

за краем мира, в непостижной дали.

Осенний небосклон

печалью обуян,

хрисанфы говорят, что близится Чун-ян[41].

Оденусь потеплей

да выпью «мурашей»[42],

ведь ветер си́лен,

и хлещет ливень,

и день студён.

Двор спрятан тьмой ночною,

мне муторно, тревожно.

Как хмель сойдет, гнетет былое.

Ночь — невозможна

в пятне луны на сиром ложе

под мерный стук вальков,

печальный цвирк сверчков,

капель часов.

Вот и растеплилось.

К полнолунью

показалось шесть листочков юных.

На исходе долгой ночи

за Фусаном[43] поднялось светило,

Ковш к весне склониться хочет.

И тогда за красными вратами

появился драгоценный камень.

Вид достойный, благородна стать,

и супруг ей выдался под стать.

Ныне в родовом поместье

с сыновьями обитают вместе.

Ко двору все призваны, в столицу,

на зеленом кушаке — печать златая,

вся семья — что сливы тень густая,

знак тигровый и медвежья колесница[44],

даже округами управляют.

Впереди — заоблачные выси,

государев ближний круг уж близок.

К вам они заходят при параде —

яствами, вином поздравить рады.

Лета многая!

Будьте, как сосна высокая.

Насколько продолжительна весна?

Две трети

уж миновало.

В зеленой сени алого немало.

Зеленые нависли плети,

ласкает их вечерний ветер…

Душа моя — измождена.

Цветы, вино — всё это есть в столице,

да не сравнится

с былыми отчими садами.

Вотще весна скитальцу, лишь тоска.

Дано ль разлуку передать словами?

Душе здесь негде приземлиться,

зовет тепло родного очага.

В одно мгновенье на Ханьданьском тракте[45]

растаял вдалеке мой ратник.

Невыносим осенний жесткий ветер.

Одна-две чарки на рассвете

и разговор с тобой во тьме —

так пребываешь ты во мне.

Боль всех разлук нас двигала к закату,

стихами восхищались мы когда-то,

но было это тщетною опорой.

Разрушены все грезы,

остались только слезы,

похожие на сливовую морось.

В мой сон ворвалось ориолы пенье,

слезой смочив боль давнего мгновенья.

Карп[46] не принес письма мне до сих пор,

ты только в снах приходишь из-за гор.

Мне не с кем молвить слова,

одна со стопочкой вина.

Пока светло, душа моя больна.

Давно светильник выгорел до дна,

дождь бьет по груше, двери на засове.