Лизунов П. В. «Игорные клубы и азарт в Петербурге во время Первой русской революции» [204]: «С конца 1904 — начала 1905 г. многие столичные клубы, общества и собрания стали превращаться в запрещённые законом „игорные дома“, где процветали азартные игры в карты. Происходившее связывали с революционным движением в стране и даже относили к числу правительственных мер, имеющих целью отвлечь общество от политических митингов и собраний. К 1907 г. в столице действовало около 65 антрепренёрских и 18 сословных клубов, в которых велась игра в карты. Один только Невский приютил одно время до 15 подобных вертепов. Первое время они скрывались за флагами всевозможных спортивных обществ, яхт-клубов, охотничьих собраний, обществ велосипедистов, автомобилистов, … и любителей парусного спорта. Уличённые в подоплёке своего „спорта“, эти спортсмены „зелёного поля“ стали скрываться за флагами всевозможных „общественных организаций“, и прежние спортивные клубы воскресли под новыми флагами: интеллигентных тружеников, домовладельцев, фотографов, обществ всевозможной помощи, вплоть до врачебной и даже похоронной… Среди клубных игроков были чиновники, врачи, офицеры, купцы, лавочники, инженеры, приказчики, интенданты, юристы, журналисты, студенты и даже гимназисты, словом — представители всех слоёв общества, всех национальностей и вероисповеданий, за исключением татар-мусульман. Среди азартных игроков было немало представителей прекрасного пола. В Петербурге играли в азартные игры в Благородном собрании, Собрании экономистов, Железнодорожном клубе, Русском купеческом собрании, Банковском клубе, Русском купеческом обществе… Музыкально-драматическом кружке, Первом общественном собрании или Немецком клубе, Балтийском клубе и т. д. В карты играли даже в Александро-Невской лавре, где азарт царил не меньший, чем в игорных клубах… Для ознакомления обывателей „с закулисной стороной всякого рода азартных и коммерческих игр“ и с целью предостеречь их от „всевозможных злоупотреблений в играх“ в 1906 г. стал издаваться иллюстрированный журнал под названием „Азарт“. Издание должно было служить руководством для правильной игры, как клубной, так и домашней, знакомить читателей с существующими и вновь вводимыми играми как в России, так и за границей… Одним из первых, самым известным и богатым считался игорный клуб при Петровском яхт-клубе… Начав свою деятельность с небольшого масштаба, развивая быстрыми темпами дело, компаньоны вскоре перевели игорный клуб в новое помещение. Они сняли для игорного клуба лучшее в столице здание — дом Елисеева на Невском проспекте… Этот игорный клуб знал „весь Петербург“, и „публика валом валила“ в него каждый день. Не выдерживал нагрузки лифт, поднимавший игроков на пятый этаж, и нередко ломался… В Петровском клубе, перебравшемся в дом Елисеева… в 1906 г. насчитывалось уже от 40 до 50 игорных столов. По утверждению корреспондента журнала „Азарт“, несмотря на огромное помещение, в игральных комнатах была „теснота и духота невозможная“. В каждый день собиралось от 600 до 3000 человек. Для входа в клуб уже не требовалось рекомендаций его членов. Каждый посетитель при входе просто платил 50 коп. Ежедневная валовая выручка Петровского игорного клуба составляла 2–3 тыс. руб., а в некоторые дни и более… Полиция стремилась держать под контролем игорные заведения, их организаторов, банкомётов, игроков и шулеров. Время от времени предпринимались проверки клубов и запрещались особо азартные игры, вроде макао и экарте… Приказы и циркуляры о закрытии клубов публиковались в течение 1907 и 1908 гг. Эти меры получили название „борьбы с клубами“. Однако, несмотря на строгие правительственные меры и полицейские запреты, азартные игры и игорные дома в Петербурге продолжали существовать и в последующие годы» […].
Из книги А. Бурмана «Трагедия Нижинского»: «Азартные игры были широко распространены в столице, и это обстоятельство объяснялось правительственной политикой поощрения развлечений в стране, которая слишком часто оказывалась на грани революции. Всякий раз, когда в массовом сознании проявлялся призрак недовольства, Россию захлёстывала волна новых разрешений на азартные игры в надежде направить энергию людей в русло, менее опасное для стабильности.
В этот период появился клуб „Елисеевский“… Сто столов были центрами игры, ставки на которые варьировались от одного рубля до неограниченного количества… Нижинский, давно привыкший к более утончённым удовольствиям, чем те, что можно было найти в его собственной гостиной, был тоже не прочь испытать удачу, и мы всё чаще отправлялись в „Елисеевский“, по обоюдному согласию скрывая место нашего назначения от матушки Нижинской и Брони.
Вацлав приходил в восторг, когда судьба подкидывала ему в карман десять или двадцать рублей, а проиграв, он просто переставал играть. Увы, я не обладал этим счастливым даром. Если я проигрывал, мне нужно было отыграться, а если удача была на моей стороне — кто знает? Может быть, именно в этот момент судьба решила, что я разорю банк! В любом случае я продолжал играть!
Вацлав стоял рядом, наблюдая за мной: качал головой, когда я проигрывал, улыбался, когда я выигрывал, но неизменно выражал своё неодобрение. В тот злополучный день я проиграл всё, что у меня было. Как обычно, я попросил у него взаймы, ожидая, что он, как обычно, откажет. Но он был в удивительно терпимом настроении.
— Вот тебе двадцать пять рублей, — сказал он, и в глазах его загорелся огонёк надежды. — Держи от всего сердца с пожеланием настоящей удачи. Играй, Толя, и если ты выиграешь, я больше ничего тебе не скажу, но если проиграешь, имей в виду, что я больше никогда в жизни не буду с тобой играть!
Он понял, что я незаметно взращиваю в нём азарт игрока. Так он давал мне понять, что всё знает. Бедный Вацлав! Все те годы, что я его знал, он делал всё возможное, чтобы отучить меня от рокового влечения к картам, которое привилось мне с тех пор, как один из наших одноклассников предложил нам сыграть на карманные деньги.
В „Елисеевском“ любимой игрой была макао — она была быстрее, чем любая другая карточная игра.
— Ставлю двадцать пять рублей, чтобы они трижды удвоились. Если выиграю, значит, удача на моей стороне, а не на твоей! — рассмеялся я, бросая деньги на стол. Не успел я договорить, как на моем счету было уже двести рублей, и Вацлав лукаво ухмыльнулся.
Я вернул ему двадцать пять рублей и снова был готов играть. Мы переходили от стола к столу, мои выигрыши росли, и я получил право играть на более высокие ставки…
— Место за золотым столом! — крупье объявлял о вакансии за главным игровым столом… Я лихорадочно пересчитал свои деньги. Их было более чем достаточно! Я посмотрел на Вацлава, не уверенный в его отношении, но он встретил мой взгляд кивком.
— Лучше сядь, Толя! Сегодня твой день! — сказал он.
Одного ободряющего слова было достаточно. Прежде чем он успел передумать, я занял своё место среди семерых мужчин постарше, один из которых был адмиралом с длинными бакенбардами, другой — известным игроком, и все они снисходительно улыбались моей молодости… Нижинский был рядом со мной. Я почувствовал, как он хлопнул меня по плечу, когда положил сто рублей в мой банк.
— Я сыграю с тобой пополам, — заметил он. Десять рублей, пятнадцать! Я проиграл обе ставки на первой же карте. Деньги Нижинского закончились. Я начал играть на свои. Я увеличил свой банк. Все карты выпали в мою пользу! Удача повернулась ко мне лицом! Фортуна хлынула ко мне бурным потоком!
Нижинский начал нервничать. Он пытался отвлечь моё внимание, но за столом я становился другим человеком, спокойно принимал как удачу, так и огромные проигрыши. Теперь наш стол был в центре внимания. Чувствуя растущее беспокойство Нижинского, я оставался на своём месте, уверенный, что его присутствие принесёт мне благосклонность богов.
Передо мной лежали тысячи рублей, а я всё продолжал выигрывать! Внутри меня бушевал адский азарт, но внешне я полностью владел собой. Я играл, как демон, каким был Нижинский, когда танцевал. Вацлав так хорошо меня знал! Он понял: если я сорву банк, мне придёт конец — игра закуёт меня крепче стальных цепей.
Он принял решение. Он поставил на карту всю нашу дружбу, чтобы сломить мою удачу прежде, чем она увлечёт меня к полной победе.
— Хватит, Толя! — приказал он, но я не обратил на него внимания.
— Остановись, дьявол! — закричал он в отчаянии. — Остановись, или я буду играть против тебя! Слышишь? Я буду играть против своего лучшего друга!
Эти слова помешали мне сосредоточиться. Нижинский — против меня? Он бы не смог! Я бросил на него резкий взгляд и невозмутимо продолжил.
Нельзя было терять ни минуты. Через несколько мгновений я был близок к тому, чтобы сорвать банк, и никакие адские муки не остановили бы меня! Нижинский порывисто бросил против меня сторублёвую купюру. Всего сто рублей, но впервые моя полоса удачи прервалась! Я поднял голову и посмотрел ему в лицо, осунувшееся и ужасно сосредоточенное.
— Ты остановишься? — спросили его глаза.
— Ни за что! — ответили мои.
Тогда он поставил против меня двести рублей, и в это время другие игроки удвоили свои ставки. Я проиграл, как и знал, что проиграю. Пустота наполнила меня. Ещё одна игра, пообещал я себе. Проигрыш — и я бы остановился… выигрыш — и я не смог!
Глаза Нижинского превратились в чёрные дыры, прожжённые в его голове, безднами ярости, которые поглощали моё неповиновение. Он внушал мне свою волю каждым атомом своей силы, каждой частицей мощи, какую только мог направить против меня через свой упрямый мозг: „Проиграй, Толя, проиграй!“ — приказывал он.
Я ощутил его мысль почти физически! Я проиграл!
Моя огромная куча золота превратилась в жалкую кучку — не больше пятой части от прежнего. Больше ста тысяч рублей лежало передо мной, прежде чем Вацлав повернулся против меня. Я встал…
Позади меня подлетел официант и, завернув мой выигрыш в салфетку, последовал за мной в ресторан. Нижинский молча шёл рядом со мной… В ресторане передо мной разложили мой выигрыш… более восемнадцати тысяч рублей за несколько часов, а моя зарплата составляла шестьсот рублей в год!
Вацлав оставался неподвижным, как изваяние, не глядя на меня и не произнося ни слова. Я никогда не видел его таким непримиримым.
— Это не мои деньги, Вацлав. Они наши. Ты поддержал мой первый банк и принёс мне удачу! — предложил я.
— Это твои деньги. Я сам выиграл у тебя семьсот рублей! Это всё, чего я хочу, — от Нижинского, застывшего в негодовании из-за того, что я вынудил его использовать дружбу против неё самой, невозможно было добиться компромисса.
— По крайней мере, помоги мне их потратить, — взмолился я.
— А почему я должен это делать? — в его тоне не было ничего, кроме безразличия.
Одно огромное сожаление омрачает воспоминание об этом вечере. Моему отцу отчаянно нужны были деньги, но он так и не получил от меня ни копейки из моего выигрыша. Он не одобрял Вацлава, и я был слишком зол, чтобы поделиться с ним своим богатством!
Вацлав, все такой же разговорчивый, как сфинкс, проводил меня до цветочного магазина, где я заказал цветы для шести или семи девушек, с которыми танцевал, выбрал самые красивые розы для Варвочки, а затем направился прямиком к ней домой. Я умолял её взять мои деньги и сохранить для меня. Если бы она только согласилась! — но она отправила меня с ними в банк…
Нижинскому потребовалось несколько дней, чтобы прийти в себя после случившегося в „Елисеевском“, настолько глубоко его задел мой отказ послушать его. Наконец, между нами воцарился мир…
После репетиций я каждый день ходил в клуб, Нижинский преданно следовал за мной и стоял рядом, пока я играл. Казалось, я усвоил урок: если выигрывал несколько сотен рублей — был доволен, но если проигрывал до ста рублей, то сразу уходил.
Вацлав был счастлив. Каждый раз, когда я вставал из-за стола, он хлопал меня по спине и поздравлял.
— Я думал, ты слабак, а ты — нет! Хорошо иметь друга с железной волей. Ты можешь выйти из-за стола как настоящий мужчина!
Я расцветал от его непривычной похвалы и чувствовал себя миллионером — не потому, что у меня были деньги, а потому, что в глазах моего лучшего друга я был мужчиной.
Вацлав дал мне мудрый совет, начав тактично:
— Твой отец в последнее время выглядит озабоченным, Толя. У него не так много денег, и ты мог бы дать ему сто рублей. А ещё лучше тысячу — для тебя это ничего не изменит, а он будет счастлив.
— Я сам знаю, что лучше! — резко оборвал я, и Нижинский замолчал. Видеть, как он старается помочь моему отцу, который, по сути, своим намёком запретил ему появляться в нашем доме, было унизительным. Это только усилило мою неприязнь к отцу, чьё чопорное поведение было причиной того, что Вацлав чувствовал себя нежеланным гостем в нашем доме. Упрямство отца раздражало меня.
Негласно мы решили, что Вацлав будет сопровождать меня всякий раз, когда я отправляюсь в игорные клубы. Но неизбежно наступил день, когда я пошёл в клуб без него и почувствовал, как прежняя лихорадка снова разгорелась в моей крови. Мои пятьсот рублей улетучились в мгновение ока. Я снял в банке ещё тысячу, потом три тысячи! К пяти часам я лишился всего своего состояния до последней копейки.
Чувствуя себя виноватым из-за нарушенного обещания, я отправился к Вацлаву. Он несколько минут смотрел на меня, будто не узнавая, словно пытаясь вспомнить, где он видел меня раньше. Внезапно он понял, кто перед ним.
— Толя, что ты с собой сделал? — воскликнул он.
В самом деле, что? Мои щёки ввалились. Я дрожал всем телом. У меня громко стучали зубы. Постоянное напряжение от проигрышей превратило меня в развалину. Слишком поздно я оценил дружбу человека, стоявшего передо мной, который сделал всё, что было в его силах, чтобы спасти меня от самого себя. Он оглядел меня с отвращением, его охватил гнев, его глаза сузились, и взгляд стал похож на отполированный кремень.
Он заговорил, и его голос был подобен скрежету стали о сталь:
— Ты нарушил своё слово. Ты поклялся не ходить в клуб без меня. Ты получил свой урок — и это справедливо.
Он вынес свой приговор, и его голос смягчился, когда он добавил:
— Ах, Толя, как же тебе не повезло. Мне так жаль, так жаль…
Тогда я потерял последние остатки здравого смысла и, как сумасшедший, начал выпрашивать у него триста рублей. Это было роковой ошибкой: он рассмеялся мне в лицо.
— Почему ты должен выиграть с тремястами рублями, если ты не смог выиграть с тысячами, которые проиграл?
Мой урок был настолько недолгим, что я проклял его за эти слова. Прошёл месяц, прежде чем я снова заговорил с ним… Но я чувствовал, что, нарушив своё слово, данное Вацлаву, я лишился права рассчитывать на его доверие» [93, 151–157].
Комментарий к цитате Анатолия Бурмана, в которой обращают на себя внимание несколько моментов. (По косвенным признакам можно предположить, что описанный эпизод произошёл в апреле — мае 1908 года.)
Во-первых, можно заметить, как точен Бурман в своих воспоминаниях, которые почти полностью совпадают с научной статьёй П. В. Лизунова, российского историка, доктора исторических наук, профессора. Как верно Бурман указывает названия клуба, карточных игр, делает обобщённые выводы о причинах разгула игромании в России в начале XX века. Единственное, в чём он ошибается, это в количестве игровых столов. Но, как я уже писала, цифры Бурмана надо делить надвое, а то и больше, и тогда получится истинное количество. Но, разумеется, Бурман ничего не подсчитывал, а искренне описал свои впечатления, что не делает его воспоминания недостоверными. Соответственно, и в остальном Бурману можно и нужно доверять, делая скидку на его эмоциональность и впечатлительность. Однако из-за того, что Бурман описывает личность Нижинского, совершенно не вписывающуюся в удобный образ, который создали ему многие соратники и биографы, для того чтобы он вошёл в историю, не противореча созданному ими же образу Дягилева, книга Бурмана и была признана ими недостоверной. К сожалению, и Бронислава по личным мотивам, связанным с князем Львовым, а также с нежеланием озвучить, что вольные нравы Петербурга начала XX века не обошли стороной и Вацлава, тоже не признала книгу Бурмана надёжным источником.
И второй самый важный момент, на который я тоже уже обращала внимание, это то, как Бурман описывает самого Вацлава. Несколько раз в своей книге он пишет, как в момент высшего эмоционального напряжения глаза Вацлава становились «прожжёнными чёрными дырами в его голове». Бурман описывает Нижинского как человека с высочайшей энергетической силой, который воздействует и управляет буквально силой своей мысли. Бурман описывает себя в этой сцене как ведомого, согласующего все свои действия с разрешениями Вацлава, и когда Анатолий всё же выходит из-под контроля, для Нижинского это становится эмоциональной травмой, и чтобы справиться с ней, ему понадобилось несколько дней. Бурман также показывает, насколько для Вацлава было важно данное слово, нарушив которое, можно было лишиться его доверия навсегда.
Я так подробно разбираю свидетельства Бурмана по той причине, что они дают нам возможность нарисовать истинный психологический портрет Нижинского, который, очевидно, не имеет ничего общего с портретом «угрюмого недоросля с вечно открытым ртом и отсутствующим взглядом» [37, 69], который был официально вписан в историю до сегодняшнего дня.
И ещё одну черту характера Нижинского неоднократно подчёркивает в своей книге Анатолий Бурман — это погружение Вацлава в глубокое молчание при недовольстве, разочаровании или эмоциональном потрясении. Свидетельство, что после перенесённого стресса, глубоко переживая, Нижинский мог не разговаривать по несколько дней. Мы должны запомнить эту его особенность, чтобы в дальнейшем лучше понимать его реакции в тех или иных жизненных ситуациях.
И ещё один момент — Варвочка! Несмотря на то, что князь Львов всё активнее входил в жизнь семьи Нижинских и прилагал все усилия к их дальнейшему сближению, в жизни Вацлава, так же как и Толи, была загадочная красавица Варвочка. Богатая свободная молодая женщина, о которой известно, как мы помним, только то, что она была страстной поклонницей таланта молодого артиста балета Нижинского и с которой он любил кататься в санях по заснеженному Петербургу, обняв её за талию. А также то, что Варвочка сильно беспокоилась из-за возрастающего влияния Львова на Вацлава и всеми силами пыталась остановить это воздействие.