Вацлав, из-за своего стремления к совершенству, остался недоволен своим выступлением в Большом театре и тем, как московская публика восприняла его искусство. Однако, похоже, всё было не так однозначно.
Когда Бурман пришёл встречать Нижинского на вокзал, перрон был переполнен балетоманами и артистами, которые шумно приветствовали возвращавшихся из Москвы Кшесинскую, Нижинского и других участников бенефиса кордебалета. С собой Вацлав привёз небольшой чемодан с личными вещами, а также огромный саквояж с памятными подарками. Кроме множества обычных сувениров ему подарили несколько дорогих портсигаров и ювелирных изделий: перстней, запонок и т. п. Корзины цветов пришлось оставить в Москве [93, 142–143].
Когда Анатолий добрался сквозь толпу до Вацлава, то обнаружил его в компании крупного высокого круглолицего молодого человека с открытыми детскими глазами. Это был Николай Ярилов — 22-летний миллионер из Сибири, с которым Вацлава познакомили в Москве на одном из приёмов. Ярилов выглядел добродушным большим ребёнком, беззаботным и искренним, но немного нервным и наивно изумлённым, оказавшись в компании знаменитого Нижинского [93, 143].
Вацлав подмигнул и представил Бурмана, а Ярилов восхищённо и смущённо смотрел на Нижинского с высоты своего внушительного роста. Когда Вацлав повернулся, чтобы поприветствовать других встречающих, Ярилов начал порывисто говорить: «Господин Бурман, Нижинский сказал мне, что вы его лучший друг! Вам повезло! Я был бы счастлив, если бы он был моим другом» [93, 143].
«Почему бы и нет, Ярилов? Нижинскому нужны настоящие друзья», — ответил Бурман. С этими словами Ярилов хлопнул в ладоши и проревел: «Я буду его другом!» и сдержал слово [93, 143].
Николай Ярилов был единственным сыном богатейшего человека в Сибири, золотопромышленника и владельца винокуренного завода, находившегося в Енисейской губернии, Минусинском уезде, в двухстах километрах от Красноярска [219]. Ярилов был студентом Университета, однако вместе с несколькими друзьями-сибиряками вёл расточительный образ жизни, без счёта тратя в кутежах деньги, принадлежащие ему по наследству [93, 143].
Отец и мать Бурмана были в восторге от Ярилова с первого момента, как увидели его круглое, пухлое лицо, сияющее добротой. «Он настолько естественен и неиспорчен, что его огромное богатство не имеет значения», — заявил отец Бурмана. Ярилов без приглашения появлялся в их доме, всегда нагруженный подарками для всей семьи. Если он приносил шоколад, то не меньше десяти фунтов самого лучшего! Если он присылал цветы, то это были сотни цветов! [93, 144]
Когда отец Бурмана ругал Ярилова: «Ты с ума сошёл! Зачем столько шоколада? Зачем ты тратишь столько денег? Одного фунта (0,4 кг. — Прим. автора) больше чем достаточно!» В ответ Ярилов громогласно хохотал: «Фунт! Фунт! Это же пустяки! Мне было бы стыдно прийти сюда снова!» [93, 144]
Однако именно Нижинский был для Ярилова настоящим объектом восхищения. Всякий раз, когда Вацлав танцевал, Ярилов заботился о том, чтобы у его кумира было море цветов. Однажды он прислал такую высокую и широкую цветочную композицию, что она еле протиснулась через самый большой вход на сцену. Композиция, состоящая исключительно из красных роз, сплетённых в замысловатый узор с инициалами Нижинского в центре, произвела фурор, поскольку это было в разгар зимы. Вероятно, Ярилов потратил более тысячи рублей на этот подарок, но он был в восторге от произведённого эффекта, как ребёнок от новой игрушки [93, 144].
Воображение Ярилова не знало границ, когда дело касалось развлечений и траты денег. Но если Вацлав и Толя пытались отказаться от его приглашения, он начинал рыдать. Крупные слезы текли по его румяным круглым щекам, когда он всхлипывал: «Я знаю! Вы презираете меня за то, что со всеми моими деньгами я всего лишь неуклюжий мужик, а вы… вы великие артисты!». Только их согласие могло стать доказательством того, что они — его друзья, и остановить поток его слёз [93, 144].
Для своих друзей Ярилов мог арендовать самый большой зал в ресторане «Самарканд» и привезти туда весь цыганский хор из московского «Яра» [93, 146].
«Кто хочет искупаться в шампанском?» — гремел Ярилов. «Я!» — откликнулась красивая француженка из ночного клуба «Аквариум». Ярилов радостно захлопал своими огромными ладонями, прежде чем обнаружил, что ванны нет. «Ванны нет?» — возмутился он. «Тогда принесите её!». В течение получаса администрация ресторана купила ванну и доставила её в зал. Ванну наполнили дорогущим шампанским, и французская девица с помощью Ярилова забралась в неё [93, 146–147].
Все свои экстравагантные выходки Ярилов совершал в надежде развлечь своего кумира — Нижинского. Но когда он увидел на лице Вацлава выражение скучающего безразличия, этого было достаточно. Он решил, что Вацлав устал смотреть на цыган, и приказал выстроить их перед собой. «Я хочу, чтобы вы превратились в негритянский ансамбль! Я дам сто рублей каждому, кто позволит мне сотворить чудо!». Все цыгане вышли вперёд, и весь хор был выкрашен кофейной гущей. Однако Ярилов всё же был недоволен реакцией Нижинского. Он обмазал лицо официанта горчицей и щедро заплатил ему за это. Деньги были потрачены не зря! Нижинский улыбнулся! Сибирский малыш довольно заурчал. Он подписывал баснословные счета не глядя, не в силах скрыть свою радость, что может доставить удовольствие своим друзьям. После каждой вечеринки Ярилов сам развозил Вацлава и Толю по домам в санях, запряжённых тройкой лошадей, громко распевая и опасно раскачиваясь, когда они мчались по снегу [93, 147].
Ещё одна его проделка произошла на одном из многочисленных островов близ Петербурга, где находился ресторан «Крестовский». Хозяева заведения устраивали там кабаре с участием знаменитых европейских артистов, чьи выступления проходили в великолепном зале, куда допускались лишь люди знатного происхождения или обладатели баснословных богатств. Перед входом Нижинский настойчиво попросил Ярилова держать себя в руках.
— Коля, — умолял он, — забудь хоть на минуту, что ты сибиряк, и постарайся быть джентльменом! [93, 148]
Смущённый упрёком своего кумира, Ярилов пообещал быть осторожнее. Заняв места за передними столиками, они начали смотреть великолепное представление. Сибиряк сидел, словно чопорный генерал. Всё шло благополучно, если бы не голос Ярилова, гремевший, как тяжёлое орудие, и мешавший соседям. На попытки заставить его замолчать он невинно восклицал голосом быка, воющего над равниной: «Что я такого делаю? Почему я должен молчать, как мумия?» [93, 148].
Стало понятно истинное положение вещей: Ярилов попросту не умел говорить вполголоса. Появился метрдотель с почтительной просьбой, чтобы господин изволил говорить тише. Но всё было напрасно — голосом громовержца Ярилов уверял, что ведёт себя совершенно естественно и не более того. Тогда на сцене возник полицейский с категорическим требованием: «Или прекратите ваши громкие разговоры, или я арестую вас вместе со всей компанией!» Это возымело действие: Ярилова охватил страх втянуть Вацлава в неприятности. Он поспешно потребовал позвать хозяина заведения и, обращаясь к нему по имени, начал объясняться [93, 148].
— Господин Ялышев, — сокрушался Ярилов, — на меня жалуются, что я слишком шумен, а я ведь вёл себя как джентльмен. Отправьте их всех по домам, а я возмещу вам убытки. Я хочу насладиться представлением! [93, 149]
Но Ялышев был возмущён. Он указал на влиятельных государственных особ, присутствовавших в зале, и решительно отказался исполнить просьбу Ярилова. Для неукротимого сибиряка это оказалось слишком. Он пришёл в ярость, потрясая кулаками перед изысканным обществом и обрушивая на него потоки проклятий, пока его спутники осторожно оттесняли его к дверям. Ещё мгновение — и им удалось бы вывести его, но в тот самый миг Ярилов вырвался и через весь зал крикнул господину Ялышеву, высокомерно наблюдавшему за их недостойным уходом: «Хорошо! Хочешь, чтобы они остались здесь, да, Ялышев? Так я позабочусь, чтобы они остались здесь до тех пор, пока ты не захочешь их выгнать! Они останутся!» [93, 149]
Ялышев лишь снисходительно улыбнулся. Зрелище безумного сибиряка, угрожающего влиятельным лицам России, казалось ему просто забавным. Что он мог сделать? Улыбка Ялышева стала ещё шире, когда Нижинский вытолкнул Ярилова за дверь [93, 149].
Было чуть больше четырёх утра, когда они оказались на морозе перед «Крестовским», и ледяной ветер бил им в лицо. Ярилов усмехнулся, подзывая кучера: «Послушай, приятель», — сказал он. «Посмотри-ка на эту вереницу такси, саней и троек, ожидающих извоза. Есть ли среди них частные экипажи?» Извозчик покачал головой. «Отлично! Скажи каждому кучеру, что все, кто поедет вслед за моей тройкой в Петербург, получат по десять рублей. До города десять миль, и мы будем ехать медленно. Никто не должен нас обогнать, и никто не может взять пассажира, если хочет получить десять рублей. Передай им это!» [93, 149]
Целых две сотни экипажей ожидали своих пассажиров, ведь «Крестовский» был рестораном, способным вместить огромное количество гостей. Длинная очередь медленно потянулась за тройкой Ярилова. Когда они выехали на Каменноостровский проспект, Бурман поднялся, чтобы обозреть их кавалькаду. Уже светало, но конца процессии не было видно! Несомненно, каждый кучер на десяти милях пути добросовестно следовал за ними ради обещанных десяти рублей. Утром, когда банки открылись, Ярилов расплатился со всеми извозчиками наличными. Нижинский и Бурман помогли ему [93, 149–150].
На следующий день эта история появилась в газетах, причём с упоминанием всех имён. Дирекция театра осудила скандал, который был спровоцирован тем, что высокопоставленные гости «Крестовского» были вынуждены оставаться в ресторане почти до полудня, прежде чем смогли найти хоть какой-то транспорт, как и обещал Ярилов. К ужасу Ярилова, Вацлав и Анатолий получили выговор от Дирекции (без занесения в личное дело. — Прим. автора). И он больше не позволял себе поддаваться своему неудержимому нраву в их присутствии [93, 150].
Небольшое послесловие к этой главе и предисловие к следующей.
Воспоминания Анатолия Бурмана содержат в себе эпизоды, которые кажутся невероятными, так как противоречат тому образу Вацлава Нижинского, который был создан другими мемуаристами, в первую очередь его сестрой Брониславой. Биографы Нижинского игнорируют свидетельства Бурмана, называя их полностью недостоверными, при этом часто цитируют довольно большие отрывки из его книги (например, Бакл) или делают скрытые заимствования (Красовская), если это соответствует созданному ими образу их героя.
Бронислава категорично отреклась не только от дружбы со всей семьёй Бурманов, но и полностью отрицает существовавшую дружбу между Вацлавом и Анатолием. Также в её воспоминаниях заметно, что она испытывает к Анатолию Бурману сильную неприязнь, даже спустя многие десятилетия после описываемых событий, что, конечно, не способствовало признанию его как правдивого свидетеля. Однако сам Вацлав неоднократно упоминает Бурмана в своём Дневнике как своего друга.
Я как исследователь биографии Нижинского отнеслась к книге Анатолия Бурмана с самым пристальным вниманием. Я тщательно вникала в суть его свидетельств, сравнивала описываемые им события с воспоминаниями других людей, а также изучала прессу и афиши тех дней. И в итоге я пришла к выводу, что Анатолий Бурман исключительно верно называет фамилии, названия, адреса и, соответственно, очень точен во всех деталях. В книге Бурмана есть три основных недостатка: первый — он плохо помнит даты и обычно привязывает свои воспоминания к временам года или к каким-то знаковым событиям, второй — его воспоминания слишком живописны и эмоциональны, третий — он склонен преувеличивать цифры (количество). И часто именно из-за этих преувеличений и слишком ярких красок и снижается уровень доверия к его воспоминаниям. Когда же я прочувствовала Бурмана как мемуариста, начала отсеивать его излишние эпитеты, уменьшать цифры, а больше уделять внимание деталям, вникать в суть описываемых событий, а также находить документальные подтверждения его словам, то я увидела истинные воспоминания, которые просто бесценны. Потому что Бурман описывает некоторые эпизоды из жизни Нижинского, свидетелем которых был только он. И эти эпизоды настолько необычны для привычного описания личности Нижинского, что в них трудно поверить, но в то же время их и трудно было бы придумать, если бы они не были правдой.
Если подробнее рассмотреть эпизод о дружбе с сибирским миллионером Яриловым, то кажется, что Вацлав по своему характеру не мог участвовать в подобных приключениях (я ещё опустила подробности о счетах за битьё зеркал, канделябров и стрельбу по гобеленам в ресторанах, которые радостно оплачивал Ярилов). Тем более что немногим ранее Бурман писал, что Вацлав предпочитал проводить тихие вечера дома с семьёй. Такой же домашний образ Вацлава рисует и Бронислава. Однако люди меняются, особенно молодые люди. И Вацлав, только что окончивший Театральное Училище и вышедший из закрытого интерната, был совсем другим, нежели полгода спустя. К этому времени у него уже было высокое положение в театре, как партнёра Кшесинской, и все прима-балерины мечтали танцевать с ним, он уже был знаменит, и восхищённая публика одаривала его обожанием и подарками, и, наконец, он очень хорошо зарабатывал уроками танцев. И вместе с другом Бурманом они могли воспользоваться всем спектром возможностей, который предлагал успешным молодым людям огромный полуторамиллионный город, который отнюдь не отличался пуританскими нравами.
А чтобы легче было поверить, что Бурман пишет правду, уточню, что сибирские купцы Яриловы действительно существовали, они были известными золотопромышленниками и владели винокуренным заводом. В истории Красноярского края упоминается их фамилия [220]. Ресторан «Крестовский сад» действительно находился на Крестовском острове, а его владельцем был купец первой гильдии Хабибулла Хасанович Ялышев [209] — один из выдающихся представителей татарского купечества Петербурга. Первоклассная кухня, оформление двухэтажного зала с бельэтажем и четырьмя ложами, сцена-эстрада и уровень представлений в его ресторане ставили «Крестовский» в один ряд с лучшими европейскими кафе-театрами. И на его сцене действительно выступали европейские артисты, а посетителями были знаменитости и представители высших слоёв общества [207]. К сожалению, мне пока не удалось найти публикацию в прессе о происшествии с экипажами, однако я продолжаю поиски.
Что касается временного интервала описываемых событий в этой главе, то если учитывать, что Ярилов приехал с Нижинским из Москвы в первых числах декабря 1907 года, а затем Вацлав почти весь декабрь болел, то, вероятнее всего, эти приключения могли произойти в конце февраля — начале марта 1908 года (следуя косвенным признакам, которые упоминает Бурман: морозное утро, расстояние, медленная езда, рассвет). В конце марта Вацлав заболел и долго болел, и его болезнь не способствовала подобному времяпрепровождению. Интересно отметить, что рискованные развлечения в компании Ярилова происходили в то же время, что и недавно начавшаяся «благопристойная» опека князя Львова. А это ещё раз подтверждает, что Вацлав отнюдь не был одинок и у него были друзья в разных социальных слоях. Кроме Бурмана, Ярилова, можно вспомнить ещё Варвочку, Зину Энглунд, Елену Иванову. Вероятно, Вацлав избегал общения именно в балетных кругах: слишком велико было там давление зависти и недоброжелательства.
Осмыслив вышесказанное, мы можем перейти к следующей главе, в которой я почти полностью процитирую ещё один эпизод, который описал Анатолий Бурман в своей книге. И прошу своих читателей обратить внимание на то, как Бурман описывает здесь личность Нижинского, его поведение в экстремальной ситуации, силу его эмоций, уровень эмпатии и твёрдость его характера. Это описание было полностью проигнорировано прежними биографами (хотя, безусловно, они внимательно ознакомились с ним), так как оно абсолютно противоречит тому образу Нижинского, который они создали и вписали в историю: одушевлённый предмет [37, 80], который можно передавать из рук в руки [96, 59]. И можно ли хоть как-то оправдать биографов, которые, подгоняя личность Нижинского под необходимый им образ, осуществили подмену понятий, и доброта превратилась в глупость, способность к состраданию — в мягкотелость и безволие, а стойкость характера — в упрямую избалованность?