Действовал ли князь Львов спонтанно или у него был план дальнейших действий? Скорее всего, план был. Причём, судя по всему, очень чёткий, расписанный по пунктам. Это заметно даже по той хронологии событий, которую я привела ранее. И как вы думаете, каким должен был быть следующий шаг Львова после того, как он получил согласие от матери Вацлава — Элеоноры? Что надо было сделать в первую очередь, чтобы направить Вацлава на путь принятия решения, необходимого Дягилеву? Совершенно верно! Вацлава надо было лишить материальной независимости! Это абсолютно логично.
На начало 1908 года Вацлав зарабатывал только частными уроками бальных танцев не менее 800 рублей в месяц. Это была огромная сумма, даже не считая жалования в театре, а также дорогих подарков от восторженной публики. Дары, которые преподносили артистам, были традиционным явлением и являлись неотъемлемой частью их работы. Подношения артистам играли важную роль в поддержании их статуса и финансового благополучия, поскольку у большинства из них заработная плата в театре была недостаточной для обеспечения соответствующего социального уровня.
Зарабатывая такие значительные суммы в столь юном возрасте, в 18 лет, Вацлав, будучи единственным добытчиком, мог удовлетворить все потребности своей большой семьи, а также и свои собственные. Но для этого ему приходилось очень много работать, фактически без выходных, без отдыха, без возможности восстановления сил. Разумеется, такая загруженность сказывалась на его собственном профессиональном развитии. Время и силы, которые Вацлав мог потратить на совершенствование своего мастерства, уходили на преподавание танцев детям.
Как учитель Нижинский пользовался большим уважением в петербургском обществе. Помимо того, что он имел безупречную репутацию и занимал высокое положение как артист Мариинского театра и партнёр Кшесинской, его талант педагога в области танцев также был оценён по достоинству. Многие богатые аристократические и купеческие семьи хотели, чтобы Нижинский обучал их детей. Вацлав очень любил детей, и ему нравилось работать с ними. Он сам многому учился у них. Вацлав считал, что дети естественны в своих движениях, и многое перенимал у них для себя, наблюдая за их непосредственными жестами и играми [128, 89]. И хотя необходимость работать ради денег, а не ради творчества, угнетала Вацлава, материальная независимость, а также осознание, что он может сам прокормить свою семью, вероятно, придавала ему уверенность в себе и своих силах.
В первых числах января 1908 года князь Львов пришёл с визитом в дом Нижинских.
Из книги Брониславы Нижинской «Ранние воспоминания»: «Несколько дней спустя (после дня рождения Брони. — Прим. автора), когда князь Львов был у нас в гостях, мы снова говорили о Иосифе Гофмане. Павел Дмитриевич хорошо знал его и познакомил с ним Вацлава. Вацлав снова рассказал нам, как сильно он восхищается этим пианистом: „Стоит ему только войти в комнату, и его присутствие и его личность озаряют всех и всё вокруг“ (прямая речь Вацлава. — Прим. автора).
Видя, какое впечатление Гофман произвёл на Вацлава, Львов долго беседовал с братом, стараясь поддержать его амбиции и подчёркивая, как важно для него постоянно заниматься танцами и брать все возможные уроки у Чекетти. Думаю, Львов знал, что Вацлав не видел в занятиях Легата никакой пользы и пользовался малейшим предлогом, чтобы пропустить их.
Львов также посоветовал Вацлаву прекратить преподавание бальных танцев: они отнимали более четырёх часов, что было пустой тратой драгоценного времени и сил, которые он должен был использовать для собственного профессионального роста. Естественно, Львов прекрасно понимал, что Вацлаву необходимо преподавать, поскольку его зарплата была недостаточна, чтобы покрыть даже наши самые жизненно необходимые расходы.
Львов предложил оплачивать уроки Вацлава у Чекетти. Он поговорил с мамой и попросил нас поддержать его в стремлении убедить Вацлава принять его предложение. Львов сказал, что Вацлав — одарённый молодой человек, и это не только его личное мнение, но и мнение всех, кто видел танец Нижинского.
„Но Вацлав ещё мальчик — юноша, который должен продолжать стремиться к совершенству. Я бы гордился до конца своих дней, если бы знал, что внёс свой вклад в развитие этого великого таланта, дав ему возможность продолжить своё собственное обучение, вместо того чтобы тратить время, силы и энергию на преподавание бальных танцев. Вацлав горд, я знаю, но его гордость должна быть направлена на раскрытие его уникального артистического таланта“.
Львов также сказал, что считает долгом каждого истинно благородного человека, столь же богатого, как он, поддерживать такой талант, как у Вацлава.
Такие меценаты не были редкостью в России. Они поддерживали талантливых артистов, музыкантов, художников и певцов, финансировали театральные постановки и делали вклады в музеи и научные исследования. Мы часто слышали от наших родителей о таких меценатах и их щедрости.
Мы с мамой согласились со Львовым, когда он предположил, что люди, которые нанимали Вацлава для проведения уроков бальных танцев, руководствовались схожими мотивами, поскольку плата в размере 100 рублей, которую Вацлав получал за эти уроки, значительно превышала обычную плату за такие занятия. Так что некоторые люди уже приходили ему на помощь. Мы сказали, что удивлены тем, что Вацлав охотно принимает деньги от незнакомых людей, но отказывается от помощи, предложенной искренним, близким другом семьи.
Вскоре Вацлав согласился. Он начал брать ежедневные уроки у Чекетти, за которые Львов платил 100 рублей в месяц. Львов также был внимателен к материальным потребностям Вацлава и предугадывал их таким образом, чтобы Вацлаву никогда не приходилось просить его о помощи. Чтобы удовлетворить гордость Вацлава, Павел Дмитриевич заверил его, что, как только он станет знаменитым, то сможет вернуть ему долг (he could pay him back).
Постепенно Вацлав отказался от многих своих частных уроков, но продолжал обучать младшую сестру Елены Сеченовой-Ивановой, так как Вацлав и Елена были близкими друзьями (close friends) и ей было бы очень больно, если бы он перестал заниматься с её сестрой. Вацлав также чувствовал, что девочка может стать талантливой танцовщицей. Она всегда имела успех в детских операх, где он ставил танцы. Позже Вацлав смог убедить её отца, что ей следует поступить в Императорское Театральное Училище для обучения танцам — что в то время считалось совершенно неподобающим для дочери аристократической семьи» [127, 218–219]. (Чтобы убедить сомневающегося отца маленькой дочки, надо обладать недюжинным красноречием, как мне видится. — Прим. автора.)
Вот так элегантно, под прикрытием самых лучших побуждений, играя на желании 18-летнего Нижинского творчески развиваться, при полной поддержке и даже давлении со стороны матери и сестры, Вацлав был лишён не только материальной независимости, но и ввергнут в жизнь в долг, фактически в долговую кабалу. И самое интересное, что это был его личный долг, а не долг его семьи, хотя князь Львов «был внимателен к материальным потребностям» не только Вацлава, но и его родных, о чём «забыла» написать Бронислава.
Каждый раз, когда я читаю это свидетельство, меня ужасает, с какой откровенностью Бронислава описала эту ситуацию и передала все диалоги. Ведь писала она свои воспоминания спустя 60 лет после этих событий, однако она продолжает стоять на позиции 16-летней наивной девочки, а не умудрённой опытом пожилой женщины, которая знала дальнейшую страшную судьбу своего гениального брата и то, КОМУ и КАК Вацлав будет вынужден отдать этот свой долг.
Но давайте разберём свидетельство Брониславы подробнее.
Князь Львов, понимая стремление юного Нижинского к совершенствованию своего таланта и росту своей карьеры артиста императорского балета, убеждает его, что он не должен тратить время и силы попусту. Причём пустой тратой времени Львов называет тяжёлый труд Вацлава, благодаря которому он обеспечивает растущие потребности своей требовательной семьи, тем самым обесценивая его.
Далее Львов предлагает Вацлаву прекратить заниматься преподаванием танцев, причём прекрасно понимая, что без этого Вацлав не сможет прокормить свою семью, потому что в театре он так мало зарабатывает, что, по словам его сестры, не может «покрыть даже наши самые жизненно необходимые расходы». То есть и спустя 60 лет Бронислава считает, что обеспечение семьи в то время — это был полностью долг Вацлава. То есть расходы НАШИ, а ДОЛГ Вацлава.
Затем Львов предлагает оплачивать уроки у Чекетти, обращаясь за поддержкой к матери и сестре, чтобы те убедили Вацлава принять это предложение. При этом сам Львов убеждает всех, что он будет гордиться всю оставшуюся жизнь, если сможет помочь развитию уникального таланта мальчика Нижинского. И что вообще-то в его предложении нет ничего необычного, так как долг каждого богатого порядочного человека — помогать другим. И Брониславе это тоже кажется вполне естественным, ведь даже прожив долгую жизнь, она не видит в действиях Львова никаких скрытых мотивов и пытается убедить в этом и своих читателей. А о щедрых бескорыстных покровителях они с Вацлавом были наслышаны от своих родителей ещё с детства.
После этого Львов, мать и сестра втроём начинают обрабатывать Вацлава, заставляя его согласиться принять предложенную князем помощь. Для этого они, с одной стороны, унижают Вацлава, убеждая его, что те большие деньги, которые ему платят за преподавание танцев, не являются признанием его таланта как педагога и авторитета как артиста, а это всего лишь скрытая помощь ему как малоимущему артисту. А с другой стороны, они вызывают у Вацлава чувство вины, обвиняя его в том, что он берёт деньги у незнакомых людей и при этом отказывается от помощи «искреннего и близкого друга семьи». (Здесь я ещё раз хочу высказать своё удивление той откровенностью, с которой написала об этом Бронислава, уже прожив длинную непростую жизнь).
Конечно, после такого давления со стороны близких людей на Вацлава, снижения его самооценки (уже в который раз!), обесценивания его труда и вызванного чувства вины, он, сломленный, был вынужден согласиться. И, разумеется, «бескорыстная» помощь князя Львова не ограничилась оплатой уроков у маэстро Чекетти. Вслед за этим «помощь» стала нарастать как снежный ком. И в большой части это было удовлетворение растущих аппетитов именно матери и сестры, а не потребностей одного Вацлава. Однако возвращать долг предлагалось только ему одному.
Интересно, что если в чём-то Бронислава удивительно откровенна, то в другом она многое умалчивает. Например, она не уточняет, что Вацлав зарабатывал за уроки танцев 100 рублей не в месяц, а 100 рублей в час. Она знала об этом, так как подтвердила эту информацию Р. Баклу [96, 45]. А это значит, что Вацлав был в состоянии сам оплачивать свои занятия у Чекетти, даже сократив собственные часы преподавания и используя их для своего развития. Но для этого его семья должна была помочь ему и умерить свои «самые жизненно необходимые расходы» и не впадать в неконтролируемый восторг при виде княжеских хором и автомобилей. Кроме того, сама Бронислава через несколько месяцев заканчивала Театральное Училище и начала бы получать жалование в размере 600 рублей в год. Конечно, это немного, но с лихвой хватило бы для оплаты аренды их квартиры, например.
Однако вместо своей помощи Вацлаву семья предпочла вынудить его отказаться от собственных источников дохода и принять помощь от князя Львова, ввергнув тем самым в полную материальную зависимость, и при этом всю ответственность за этот долг возложить на плечи самого Вацлава. Должно быть, семья считала, что князь Львов пришёл к ним всерьёз и надолго, если не на всю оставшуюся жизнь.
Также Бронислава умолчала о том, что 100 рублей в месяц стоили уроки у Чекетти два раза в неделю в групповых занятиях, а не ежедневно и индивидуально. И что для этих персональных занятий с Чекетти князь Львов переоборудовал в репетиционный зал просторную гостиную своего особняка на Большой Морской улице [93, 135], где Вацлав и оттачивал своё мастерство под руководством знаменитого маэстро. И, разумеется, такие занятия стоили отнюдь не сто рублей, а значительно, значительно дороже.
А что же Элеонора?
Скорее всего, она считала, что появление князя Львова в их жизни автоматически решало абсолютно все её проблемы. И не только материальные, хотя после многих лет крайней бедности на грани нищеты, когда были случаи, что ей нечем было кормить своих детей, щедрость князя полностью закрывала этот вопрос. Видимо, она решила, что на Павла Дмитриевича можно положиться во всех отношениях. Впервые после ухода мужа Элеонора почувствовала заботу о себе и своих детях. Кроме того, с появлением Львова и лишением Вацлава материальной независимости сама собой отпадала такая опасность, как ранняя женитьба сына. После предательства мужа Элеонора, вероятно, настолько боялась женщин, настолько ревновала к ним влюбчивого Вацлава, что ей было спокойно, только когда сын находился в обществе мужчины. И вот за все эти невероятные блага исковерканная личная жизнь Вацлава была совсем небольшой платой для Элеоноры, тем более что князь Львов уже стал для неё «искренним, близким другом семьи». И конечно, она была уверена в безусловной любви своего сына к ней, она знала, что ради её счастья Вацлав пойдёт на любые уступки и даже жертвы. Она помнила, как ещё маленьким 9-летним мальчиком, после предательства отца, Вацлав клялся ей: «Мамуся, когда я стану артистом, я куплю тебе всё — бархатное платье, шубу, шляпки со страусиными перьями! [127, 75] Ты будешь счастлива!» «Я любил мою мать бесконечно», — так написал Вацлав в своём Дневнике [58, 150].
А что касается преподавания Вацлавом бальных танцев в богатых семьях, то Анатолий Бурман пишет, что почти весь первый год после окончания Театрального Училища, Нижинский работал учителем без продыху. Однако к концу учебного года Вацлав передал почти всех своих учеников самому Анатолию [93, 114]. И это свидетельство Бурмана полностью вписывается в воспоминания Брониславы. При этом Бурман уточняет, что этих учеников было так много, что «он не мог обучать даже половину из них и поневоле рекомендовал их коллегам-артистам» [93, 162].
И ещё на один момент я хотела бы обратить внимание. Бронислава, полностью отрекаясь от дружбы с Анатолием Бурманом и его семьёй, в своих воспоминаниях несколько раз упоминает, что у Вацлава не было друзей как в Училище, так и в театре и вне его. Это свидетельство очень полюбили биографы Нижинского и наследники идей Дягилева, которые характеризуют Вацлава как замкнутого и нелюдимого. Помните, как написал С. Лифарь, что Нижинский после школы производил впечатление брюзги и тупицы? [48, 180] (при этом самому Лифарю в это время было всего два года, как я уже уточняла ранее). Однако другие свидетельства Брониславы, которые противоречат предыдущим, остаются незамеченными биографами.
Например, в эпизоде, описанном в этой главе, Бронислава называет Вацлава и Елену Иванову-Сеченову близкими друзьями (close friends), причём речь идёт об их дружбе уже после окончания Училища. И Елена была влюблена в Вацлава [58, 150] и являлась его страстной поклонницей [127, 168]. Также ранее Бронислава упоминала семью Энглундов, с которыми они тоже дружили после окончания Училища и часто бывали у них в гостях, отмечали праздники, дни рождения, а зимой играли в снежки около их дома и вместе катались в санях вокруг Островов. «Зина (Энглунд) и Вацлав стали очень близкими друзьями (very close friends)», — пишет Бронислава [127, 175] (об этом я писала в своей первой книге). Так что можно сделать вывод, что Вацлав не был одинок, что он был общительным и у него были близкие друзья, что противоречит тому историческому образу угрюмого и замкнутого интроверта, который ему приписали и закрепили в научных кругах.