Несмотря на то, что половину декабря 1907 года Вацлав проболел, этот месяц в его жизни был необычайно насыщен важными событиями, и одно из них было буквально судьбоносным. Это — первое официальное знакомство с С. П. Дягилевым.
Подробно эта встреча описана Анатолием Бурманом, и косвенно она упоминается в дневнике Михаила Кузмина. И именно из записи Кузмина можно ориентировочно вычислить дату этого неординарного события.
25 декабря 1907 года Михаил Кузмин написал в своём дневнике: «Приехал Нувель, сказавший, что Бенуа очень зовут, что у Дягилева ко мне дело… Поплёлся… Сергей Павлович хвастался Нижинским, спрашивал советов, которым не последует…» [42, 437].
В соответствии с воспоминаниями А. Бурмана, званый ужин в честь Нижинского в ресторане «Кюба», где впервые присутствовал Дягилев, был дан после спектакля, в котором танцевал Вацлав [93, 129]. Как мы помним, 2 декабря Нижинский выступал в Большом театре в Москве, а после возвращения в Петербург — 9 декабря в Мариинском театре. После этого он заболел и проболел больше двух недель. 24 декабря Вацлав написал в письме Борису Асафьеву, что ему уже лучше, но не настолько, чтобы участвовать в балетах. Запись в своём дневнике Кузмин сделал 25 декабря. Исходя из всего вышесказанного, можно с большой уверенностью утверждать, что впервые Дягилев был представлен Нижинскому 9 декабря 1907 года.
Как же происходила эта встреча?
Вечером в воскресенье 9 декабря 1907 года в Мариинском театре шёл балетный спектакль, состоящий из трёх отделений: 1) картина «Оживлённый сад» из балета «Корсар», 2) балет-пантомима «Павильон Армиды» в постановке М. Фокина и 3) аллегорический балет «Времена года» в постановке Н. Легата (Программа Мариинского театра от 9 декабря 1907 г.).
В этом спектакле Вацлав Нижинский танцевал только в балете «Павильон Армиды» — роль Главного раба, хотя и должен был танцевать ещё и роль летнего ветра Зефира в балете «Времена года». Однако по какой-то причине его заменил Михаил Обухов («Обозрение театров» № 274 от 9 декабря 1907 г.). Возможно, Вацлав уже плохо себя чувствовал, а может быть, замена произошла из-за важной встречи, которая должна была состояться этим вечером, и ему надо было освободиться пораньше.
Анатолий Бурман тоже должен был танцевать в этот вечер небольшую роль фавна в группе других фавнов в самом конце спектакля (он упоминается в программе). Однако Бурман сказался больным, о чём послал записку распорядителю сцены, а сам принял предложение князя Львова посмотреть, как танцует Нижинский из ложи бельэтажа. Эта ложа была собственностью Павла Дмитриевича, перешедшей ему по наследству [93, 129]. Именно из этой ложи князь всегда смотрел спектакли, а последние месяцы, должно быть, с восхищением наблюдал за выступлениями в балетах Нижинского.
Во время антракта, когда Львов и Бурман прогуливались по фойе, князь отошёл, чтобы поговорить с Дягилевым, который тоже присутствовал в этот вечер в Мариинском театре. Вернувшись, князь заметил: «Вы, наверное, знаете Дягилева не понаслышке? Я пригласил его после спектакля пойти с нами в „Кюба“» [93, 129].
«Как только Нижинский смог выпрыгнуть из своего костюма, он присоединился к нам, и мы отправились в „Кюба“, в отдельный кабинет, где был накрыт стол со всевозможными сортами вин и икрой в объёмистых серебряных бочонках. Нижинский вновь одержал победу. Его осаждали толпы, он был завален подарками, а за кулисы потоком восторженных поздравлений доставляли записки.
— Наш ужин сегодня — в честь Нижинского! — провозгласил князь, в то время как наши гостьи столпились вокруг Вацлава, рассыпая свои поздравления с безудержными признаниями в любви» [93, 130].
Не прошло и пятнадцати минут, как метрдотель объявил о приезде Дягилева. Князь предупредил: «Поосторожнее с разговорами, мальчики! Дягилев — крупная фигура, а его дипломатичность — притча во языцех!» Дягилев пришёл в сопровождении графа Тышкевича, богатейшего магната Польши, о котором ходили невероятные слухи. Говорили, что он живёт в замке, где дверные ручки сделаны из драгоценных камней, а сам он купается в ванне из чистого золота. Граф владел почти всем городом Вильно в дополнение к своим прочим владениям [93, 130–131].
Дягилев приветствовал Нижинского с подчёркнутой сердечностью. «Как я могу выразить своё удовольствие от встречи с таким одарённым танцовщиком?» — спросил он, взяв руку Нижинского. Далее, всякий раз, когда он смотрел на Вацлава, у него непроизвольно вырывались комплименты в коротких перерывах между разговорами об искусстве, музыке и танцах [93, 131].
Дягилев открывал перед гостями новые горизонты со смелостью, которая обезоруживала: «Я мечтаю познакомить с русским балетом все народы. Я жажду поразить весь мир талантом, величием и красотой, которыми обладаем только мы, русские… Я навсегда покончу с призраком русского варварства, который бродит по Европе!.. Скоро я буду говорить с артистами, которых я выбрал, и с моим балетмейстером, который сделает мою мечту о культурном завоевании триумфальной реальностью!.. На самом деле, друзья мои, у меня будет два балетмейстера! Один из них — кумир Петербурга Михаил Фокин, а другой — кумир москвичей Алексей Горский!» [93, 131–132].
Когда Дягилев произнёс второе имя, Нижинский вскочил с места и буквально закричал: «Это невозможно, господин Дягилев! Как Вы можете ставить рядом эти два имени? Петербургский балет и Фокин во сто крат превосходят его! Эту московскую школу нельзя сравнивать с нашей! Ни один великий танцовщик не стал бы великим, обучаясь только в Москве!» Глаза Вацлава вспыхнули со всей страстью: «Вы помните могучего Фёдора Козлова?» Дягилев кивнул, и Нижинский выпалил правду: «Возможно, он и был лучшим танцором в своей школе, но ему пришлось поступить учиться к Легату, прежде чем он стал артистом! Он был великолепен, но артистом с техникой и блеском его сделали в Петербурге, а не в Москве!» [93, 132].
«Не волнуйтесь», — Дягилев жестом остановил возмущение Нижинского. «Я лишь хотел узнать, что движет Вами, Нижинский, — искусство или лесть! Неужели Вы думаете, я не знаю величайших гениев России — Павлову, Кшесинскую, Карсавину и Вас? Неужели Вы думаете, что я не знаю, что названные мною артисты и только они являются первыми в мире? Только лучшие из лучших попадут в мою труппу — ни один москвич не найдёт себе места! Мои танцовщики будут из Санкт-Петербурга и Варшавы!» [93, 133].
Нижинский стоял, опершись руками на стол, и недоверчиво смотрел на Дягилева, пока тот не обратился прямо к нему: «Вы поляк, Нижинский, и Вы никогда не видели Варшавы! Это трагедия, что Вы никогда не видели этот прекрасный балет с его очаровательными польскими девушками! Мне жаль, что наше правительство не сочло нужным тратить больше денег в Варшаве и меньше в Москве, потому что поляки, кажется, более артистичны, чем москвичи. В моей труппе будут работать величайшие артисты России!» [93, 133].
И тут Бурман необдуманно ляпнул: «Вы станете великим антрепренёром!» Большего оскорбления и придумать было нельзя, ведь антрепренёрами звались те, кто платил своим артистам гроши, набивая собственные карманы. Воцарилась гробовая тишина, прежде чем Дягилев снизошёл до ответа: «Да, Бурман! Я буду „ан-тре-пре-нё-ром“!» [93, 133].
Князь Львов с пепельно-серым лицом попытался исправить положение, засыпав Дягилева вопросами, чтобы скрыть оплошность Анатолия. Однако это не помогло, и через пять минут Дягилев начал подчёркнуто элегантно прощаться с каждым за руку, пока очередь не дошла до Бурмана: «Прощайте, Бурман. Думаю, Вы скоро услышите о моей ан-тре-при-зе!» Каламбур удался. С дурным предчувствием Толя наблюдал, как Дягилев и граф Тышкевич уходят. Как только дверь за ними закрылась, князь Львов взорвался: «Бурман! Сегодня вечером ты нажил себе влиятельного врага! Ты испортил отношения с крупнейшим покровителем искусств, к тому же ты оскорбил его на моём приёме! Как ты мог так разговаривать с ним? Он господин, чья честность не вызывает сомнений! А ты назвал его „антрепренёром“! Он выбрал моих гостей, чтобы они первыми узнали о его грандиозном проекте по возвеличиванию русского искусства в мире танца, а ты решил оскорбить его! Запомни, Бурман! Дягилев никогда ничего не забывает. Он заставит тебя заплатить за твою маленькую шутку, и очень скоро!» И без упрёков Львова Анатолий уже понял, какую ошибку совершил. Он был раздавлен собственной глупостью. К тому же у всех присутствующих испортилось настроение, и вечер закончился безрадостно [93, 133–134].
Ресторан «Кюба» (Café de Paris). Санкт-Петербург, улица Большая Морская, дом 16. Фото начала XX века.
Ресторан «Кюба» (Café deParis). Большой зал. Фото начала XX века.
Ресторан «Кюба» (Café deParis). Кабинет. Фото начала XX века.
Реклама ресторана «Кюба». «Обозрение театров» № 274 от 9 декабря 1907 года.
Вот так описал первую встречу Нижинского с Дягилевым Анатолий Бурман в своих воспоминаниях. Конечно, как я уже писала в своей первой книге, Бурман как мемуарист отличается излишней экспрессией, он будто бы всегда добавляет красок, но при этом он удивительно точен в деталях.
Например, Бурман пишет, что Дягилев не пожал руку Нижинскому во время первого приветствия, а взял его за руку. Вот как такой же эпизод описывает Антон Долин, который через 16 лет оказался почти в такой же ситуации, как и Вацлав.
Из книги А. Долина «Финальная автобиография»: «Дягилев повёз нас в театр, и, пока я сидел напротив него в такси, у меня было время составить впечатление. Больше всего меня поразили его глаза и руки, и они до сих пор живы в моей памяти. Тёмные глаза, широко расставленные на полном лице, излучали сверхъестественный, почти гипнотический свет. Казалось, они обладали способностью видеть всё, но почти неосознанно. Его маленькие, белые, пухлые руки были ухожены, и, когда он говорил, казалось, что они отбивают такт, передавая ритм его голоса. Помню, я заметил, что его рукопожатие было вялым и странно слабым для такого сильного человека» [99, 32].
«Мы говорили о Павловой, Карсавиной и Нижинском. Он избегал всего личного, но я, казалось, прекрасно понимал, кто он такой и что он имел в виду. Провожая меня в такси обратно в отель, он нежно взял мою руку и погладил её, ничего не говоря. Я был парализован страхом и трепетом, так что не мог ни ответить, ни оттолкнуть. Я просто сидел в холодном безволии» [99, 34].
Давайте теперь проанализируем описание встречи, которое предоставил Бурман. Для того чтобы так детально запомнить её, у Бурмана были личные причины, поскольку необдуманные слова, сказанные им, имели для него серьёзные последствия.
Встреча произошла в ресторане «Кюба» (Café de Paris). Это был один из самых известных и дорогих петербургских ресторанов первого класса рубежа XIX–XX веков, располагался он на двух этажах в доме № 16 по Большой Морской улице. Изысканная кухня, высококлассное обслуживание и знаменитые посетители были отличительными чертами «Кюба». Общая площадь ресторана составляла около 600 квадратных метров. Кроме большого зала площадью более 160 квадратных метров, в ресторане было ещё 13 отдельных кабинетов для проведения переговоров, которые пользовались большим спросом среди деловых людей Петербурга: встречи в них планировались заранее [236].
В числе гостей ресторана «Кюба» можно было встретить членов императорской семьи, высших государственных чиновников, иностранных дипломатов, промышленных магнатов, представителей крупного купечества, известных писателей, журналистов, артистов и художников. Среди частых посетителей заведения были министр внутренних дел Пётр Столыпин, министр финансов Сергей Витте, великий певец Фёдор Шаляпин, меценаты Савва Мамонтов и Алексей Бахрушин. Матильда Кшесинская проводила здесь вечера в обществе великих князей. В «Кюба» могли прийти дамы из высшего общества даже без сопровождения кавалеров, поскольку в этом ресторане царила атмосфера безопасности и благопристойности, и он пользовался самой лучшей репутацией в Петербурге.
Кроме того, ресторан «Кюба» был известен своим «балетным» уклоном. После спектаклей в Мариинском театре вечером здесь присутствовало большинство занятых в нём балерин и танцовщиков, а также собирались известные балетные критики и балетоманы. Во время ужина обсуждался прошедший спектакль, а поклонники щедро одаривали подарками своих кумиров. У «Кюба» отмечали бенефисы прима-балерин и знаменательные театральные события.
Сергей Дягилев был завсегдатаем этого первоклассного заведения, и во времена, когда он не жил в гостинице «Европейская», он почти ежедневно завтракал здесь — что считалось одной из непременных составляющих жизни столичных франтов, — а также регулярно бывал у «Кюба» и в другое время суток.
Князь Павел Львов, вероятно, также был постоянным посетителем ресторана «Кюба», так что совершенно естественно, что ужин в честь Нижинского после спектакля в Мариинском театре в воскресенье 9 декабря 1907 года был дан именно в этом ресторане. Немного смущает лишь то, что встреча проходила в отдельном кабинете, но, видимо, это было сделано для того, чтобы скрыть от посторонних глаз первое знакомство Нижинского и Дягилева, так как, скорее всего, в это же время в большом зале ресторана находилось много людей из мира балета и представителей прессы.
Абсолютно во все биографии Нижинского вписано, что князь Львов познакомил его с Дягилевым уже после того, как сам был разочарован своими отношениями с Вацлавом. Однако дата, когда Дягилев был впервые представлен Нижинскому, опровергает эту недостоверную информацию, введённую в научный оборот (к этой теме я вернусь позднее и опишу её самым подробным образом в книге 3).
Как мы помним, князь Львов познакомился с Вацлавом приблизительно в начале ноября 1907 года, то есть всего один месяц назад. Их отношения были в самом начале, они ещё не переросли в более близкие, а сам Павел Дмитриевич ещё находился на стадии ухаживания за матерью Вацлава. Вспомните слова Элеоноры о том, как князь добр к ней и как она тронута его тактичной заботой, однако согласия от неё Львов ещё не получил. И было бы странно предполагать, что князь был разочарован отношениями, которые находились ещё на самом первом этапе развития.
Кроме того, свидетельство Бурмана опровергает общепризнанную версию, что Львов и Дягилев не были близко знакомы до того момента, как князь познакомил последнего с Нижинским [141, 162]. Как видно из описания встречи, Павел Дмитриевич не только хорошо знал характер Дягилева, но даже и боялся его, что странно, так как князь находился на значительно более высокой ступени в табеле о рангах, будучи не только праправнуком императора Павла I, но и камер-юнкером Двора Его Императорского Величества, а также государственным служащим и общественным деятелем. Помимо этого, Дягилев явился на встречу и покинул её в сопровождении польского графа Тышкевича, который, следуя воспоминаниям Брониславы Нижинской, был также и другом князя Львова, и они вместе приходили к ним домой [127, 249].
(К графу Тышкевичу я тоже вернусь позднее и подробно расскажу о нём в книге 3. Но уже сейчас можно сделать предположение, что граф Тышкевич был запасным вариантом на случай, если бы князь Львов не справился с поставленной перед ним задачей. Тогда в ход была бы пущена более «тяжёлая артиллерия» — в сравнении с графом Тышкевичем князь Львов был просто малоимущим).
Затем мы можем увидеть, как Дягилев психологически воздействует на юного Нижинского: нежно берёт его за руку, высказывает своё удовольствие от встречи с ним (Вацлав только что второй раз танцевал Раба Армиды, а по свидетельству А. Бенуа после премьеры: «Серёжа Дягилев… стал душить меня в объятиях и в крайнем возбуждении кричал: „Вот это надо везти за границу!“» [10, 472].) Дягилев рассыпается перед Вацлавом в комплиментах, называет его великим гением, лучшим танцовщиком и величайшим артистом России, мировым премьером, а также красочно расписывает ему свои смелые планы по завоеванию всего мира.
Затем Дягилев отмечает достоинства поляков, делая акцент на польском происхождении Нижинского, и сожалеет, что тот никогда не видел Варшавы и польских танцовщиц. Откуда Дягилев знает о том, что Вацлав обещал своей матери исполнить её мечту и станцевать в Варшаве? О! Как видим, Дягилев прекрасно осведомлён о тайных мечтах не только самого Вацлава (увидеть прекрасных польских девушек), но даже и его матери. И, несомненно, Дягилев знает, что ради своей матери Вацлав готов пойти на любые жертвы и даже отдать за неё свою жизнь.
А далее Дягилев цепляется за неосторожно сказанное слово и поспешно покидает званый ужин, оставляя гостей в смятении, с чувством вины, а также в неуверенности относительно его дальнейших действий. Налицо прекрасное владение всем спектром психологических манипуляций.
Ещё на некоторые особенности описания этой встречи можно обратить внимание. Это присутствие на ужине женщин — восторженных поклонниц таланта Нижинского. Основываясь на рассказах Бурмана, можно заметить, что после знакомства Вацлава с князем Львовым представительницы прекрасной половины человечества до поры до времени неизменно присутствовали на всех устраиваемых мероприятиях. Князь Львов действовал с большой осторожностью, чтобы раньше срока не вызвать подозрений у Вацлава и не сорвать планы, связанные с ним.
Также может привлечь внимание страстная, пламенная речь Вацлава, которую приводит Бурман. Ведь нас десятилетиями убеждали, что Нижинский был косноязычным и не мог связать двух слов, к тому же у него «мыслей и вовсе нет», как написала Красовская [37, 12]. Однако, как видим, он не только ярко и образно выражал свои мысли, но и необычайно смело отстаивал свои идеи. А ведь Вацлав был прекрасно осведомлён о том, насколько влиятельной фигурой был Дягилев, однако это не помешало ему прямо говорить то, что думает.
Что же касается Бурмана, то, забегая вперёд, можно рассказать, что Дягилев жестоко отомстил ему за «антрепренёра». Когда через год после этой встречи Дягилев стал собирать балетную труппу для участия в своей антрепризе, Бурмана он не пригласил. И только через три года, после того как за Бурмана похлопотали, Дягилев смягчился и принял его в свою труппу. Кстати, Фёдор Шаляпин в своих мемуарах часто называет Дягилева антрепренёром [85, 193], скорее всего, так же, как называл его и в жизни, однако наказан за это не был.
Теперь давайте снова вспомним запись в дневнике Михаила Кузмина от 25 декабря 1907 года: «Приехал Нувель, сказавший, что Бенуа очень зовут, что у Дягилева ко мне дело… Поплёлся… Сергей Павлович хвастался Нижинским, спрашивал советов, которым не последует».
После всего вышесказанного, очевидно, мы можем расшифровать эту фразу так: Дягилев вызвал Кузмина для делового разговора. Он похвастался тем, что Львову удалось организовать встречу с Нижинским, и пока всё идёт по плану. Однако ситуация непростая, и Дягилев попросил советов у Кузмина относительно дальнейших действий, как у более опытного в таких деликатных вопросах. Судя по всему, Кузмин советы Дягилеву дал, но тому они не понравились, и следовать им он отказался, возможно, посчитав слишком прямолинейными. А в деле Дягилева требовался более тонкий подход.
И здесь уместно напомнить, что Вацлаву было 18 лет, Дягилеву — 35, князю Львову — 43, графу Тышкевичу — 39.
То, что в дневниковой записи Кузмина речь идёт именно о первой встрече с Нижинским, которой хвастался Дягилев, не вызывает сомнений, так как на следующий день после неё Вацлав тяжело заболел и пробыл дома в постельном режиме следующие две недели, что подтверждается его письмами к Борису Асафьеву. То есть со дня первой встречи Дягилева с Нижинским и до дня деловой встречи Дягилева с Кузминым прошло две недели, в течение которых Вацлав болел и не выходил из дома, а значит, увидеться с ним в этот промежуток времени в другой раз у Дягилева не было никакой возможности.
Кстати, эта дневниковая запись — это единственное упоминание Нижинского во всех обширных и многолетних дневниках Кузмина.
Теперь давайте посмотрим, что пишут о первой встрече Нижинского с Дягилевым его биографы и мемуаристы:
Из книги Арнольда Хаскелла (в соавторстве с Вальтером Нувелем) «Дягилев. Его творческая и личная жизнь» (Лондон, 1935): «Несомненно, что Дягилев знал о нём (Нижинском) и восхищался им ещё со школьных лет, но точная дата их первой встречи неизвестна, и их имена не связывались друг с другом вплоть до грандиозного проекта 1909 года… Более чем вероятно, что встреча состоялась в доме князя Л. или в ресторане „Кюба“, где после балета обычно собиралась элита…» [106, 251].
«Князь Л. был богатым аристократом среднего ума и значительного (considerable) обаяния, но с распущенными и дегенеративными вкусами. Я намеренно использую слово „дегенерат“, когда речь идёт о нём, хотя его вкусы были такими же, как у Дягилева…» [106, 251] (вкусы Вальтера Нувеля были точно такими же. — Прим. автора).
«Нижинский был богом на сцене, но туповат и настоящим болваном в личной жизни, и эти ранние впечатления, должно быть, были для него крайне сбивающими с толку и вредными. Также они посвятили его в определённый образ жизни, ответственность за который несправедливо приписывают Дягилеву» [106, 252].
«По какой-то неясной причине встречу с Дягилевым и последовавшую за ней дружбу организовал сам князь Л., который неоднократно говорил друзьям Дягилева, какую выгоду это принесёт обоим. Дягилев восхищался Нижинским на сцене с 1907 года, но с подозрением относился к этой встрече из-за князя Л…» [106, 252].
Эта книга была скоропостижно написана Арнольдом Хаскеллом в соавторстве с Вальтером Нувелем в ответ на мемуары Ромолы Нижинской, которые она выпустила в 1934 году [128]. «…Нувель (пишет) о Дягилеве, в ответ на клеветническую книгу жены Нижинского» [63, 462].
Книга Ромолы стала не только первой опубликованной биографией Вацлава Нижинского, но и фактически первой биографией Дягилева. В своих мемуарах Ромола описала своё видение трагической судьбы своего мужа и той роли, которую сыграл в ней Дягилев. Соратникам Дягилева книга Ромолы очень не понравилась, тем более что она имела большой успех (например, с марта по октябрь 1934 года было выпущено 7 тиражей в общем количестве 28 000 копий [128, об. тит]). Они тут же нарекли книгу Ромолы «клеветнической» и очень быстро написали и опубликовали собственную книгу, в которой дискредитировали Ромолу и переписали события на свой лад, фактически представив Дягилева жертвой Нижинского. Сегодня, более 90 лет спустя, когда появились более поздние свидетельства и архивы стали легкодоступными, можно с изумлением, граничащим с потрясением, понять, насколько книга Хаскелла/Нувеля является недостоверной. Создаётся впечатление, что авторы просто в испуге пытались замести следы. Какие следы? А вот на этот вопрос я и постараюсь найти ответ, написав правдивую биографию Нижинского, используя возможности, которые предоставляет нам XXI век.
В дальнейшем я часто буду разбирать цитаты Хаскелла/Нувеля, но что касается вышеприведённого отрывка, то это яркий пример, когда человека используют для достижения своих целей, а затем, оболгав, выкидывают на помойку истории. При этом, сами того не понимая, они очень точно описывают цель, ради которой князь Львов и был введён в игру: перекладывание на него ответственности за «посвящение в определённый образ жизни» и ранние впечатления, которые были «крайне сбивающими с толку и вредными». Так же как последней фразой они с головой выдают себя тем, что прекрасно знали: Нижинский от природы был совершенно традиционно ориентирован, а психологическая обработка, которая была применена к нему и к его матери, выходила за рамки этических и даже правовых норм. И, конечно, такое чёрное пятно не могло лечь на историческую репутацию Дягилева, потому что уже тогда было понятно, что Гений юного Нижинского был такого масштаба, что он, несомненно, войдёт в историю. Для этой роли был использован Львов, которого в итоге они оставили в истории дегенератом, а Нижинского — болваном, который вообще ничего не понимал в личных отношениях, так же как, видимо, ничего не видел, не слышал и не чувствовал.
Да и в целом ответственность за встречу и дальнейшие отношения Дягилева с Нижинским полностью перекладывается на странного «дегенерата» Львова, который совершенно по непонятным причинам (???) решил их познакомить. И хотя Дягилев и восхищался выступлениями Нижинского на сцене с 1907 года, он совершенно не хотел знакомиться с Вацлавом из-за того же Львова, но потом сдался, так как князь настоял. Бедный, безвольный Дягилев.
И ещё одно невольное признание они делают в том, что Дягилев знал о Нижинском и восхищался им ещё с его школьных лет, подтверждая моё твёрдое убеждение в этом как биографа. А это признание во многом меняет всю историю отношений Дягилева и Нижинского, которая вписана в научный оборот, и в конечном итоге историю всех «Русских балетов».
А что касается тупости Нижинского, то разоблачению этого распространённого заблуждения посвящена вся моя первая книга «Нижинский. Великий русский Гений». И думаю, что те, кто прочитал её, могут сами оценить «правдивость» Хаскелла/Нувеля: «Время, проведённое Нижинским в школе, было счастливым… (В. Нувель не мог не знать о тяжелейшей травле, которой подвергался Вацлав на протяжении всех лет учёбы. — Прим. автора). Нижинский с самого начала блистал в танцах, но был унылым и туповатым в учёбе и, хотя уже стал известной личностью в балетных кругах, смог окончить школу только через год после окончания учёбы, дважды провалившись на экзаменах и сдав их только с третьего раза — вероятно, из жалости… После школы у него было мало книжных знаний и общей культуры» [106, 250]. Однако, опираясь на документы и свидетельства, опубликованные в моей первой книге, можно с уверенностью утверждать, что всё это — злонамеренная ложь, не имеющая ничего общего с реальностью.
Из книги Ричарда Бакла «Нижинский»: «Затем произошла встреча, которой суждено было стать столь же плодотворной для будущего балета во всём мире, как и другая знаменитая встреча — Императора и Императрицы с Распутиным тремя годами ранее, которая обернулась катастрофой для дома Романовых.
Дягилев, у которого в то время был роман с молодым человеком по имени Алексей Маврин, работавшим его секретарём, конечно же, видел Нижинского на сцене до и после окончания школы. Нижинский знал о репутации Дягилева как поборника русского искусства. По словам Бурмана, их самая первая встреча произошла во время антракта в Мариинском театре. Нижинский прогуливался вместе с князем Львовым в большом зале с зеркалами… и Львов представил его Дягилеву. Эти двое, должно быть, представляли собой разительный контраст. Старший — с большой головой и внушительными манерами, со знаменитой белой прядью в тёмных волосах, которая принесла ему прозвище „шиншилла“, и ненужным моноклем — казался выше, чем он был на самом деле. Младший — ростом пять футов и четыре дюйма, несмотря на раскосые глаза и длинную мускулистую шею, поднимавшуюся над узкими покатыми плечами, выглядел очень замкнуто и казался ещё ниже ростом рядом с ним. Позже тем вечером, как говорят, Дягилев присоединился к Львову и Нижинскому на вечеринке у „Кюба“. Рассказ Бурмана о разговорах на этой вечеринке, о хвастовстве Дягилева о великолепных постановках, которые он покажет Европе, и тираде Нижинского о превосходстве петербургской балетной школы над московской, по своей сути неправдоподобен — мы знаем, например, что Нижинский не выражал себя в длинных речах…» [96, 58].
По мнению Р. Бакла, первая встреча Дягилева с Нижинским произошла в ноябре или декабре 1908 года [96, 60], что на год позже, чем это было в действительности. Описывая подробности этой встречи, он берёт за основу свидетельство Бурмана, но делает при этом удивительную фальсификацию. Бакл переделывает рассказ Бурмана на свой лад. Как мы помним, в антракте по фойе гуляли Бурман и Львов, и последний пригласил Дягилева на ужин в «Кюба». Львов никак не мог познакомить Дягилева с Нижинским в фойе театра, так как Вацлав в этот вечер танцевал на сцене. И далее Бакл пишет, что Дягилев вроде как присоединился к вечеринке, но всё, что написал Бурман, не может быть правдой хотя бы потому, что всем известно, что Нижинский был косноязычным и не мог произносить длинных речей. Зададимся вопросом: зачем Бакл это сделал?
С одной стороны, Баклу надо было обязательно описать эту первую встречу, так как он считает её предопределившей будущее балета во всём мире и даже делает очень странное и неуместное сравнение со встречей императорской семьи с Распутиным. С другой же стороны, написать о том, как Дягилев рассыпался в комплиментах юному Нижинскому, держа его нежно за руку, заглядывая ему в глаза и называя его великим гением России, для Бакла невозможно. Тем более немыслимо написать, что это Дягилев был приглашён на ужин в честь Нижинского, где тот находился в окружении поклонниц. И что это Дягилев был представлен Нижинскому и выразил свой восторг по этому поводу, а не наоборот. Поэтому Бакл переносит их знакомство в фойе театра, где описывает внушительную фигуру Дягилева и рядом невзрачного маленького Нижинского с узкими покатыми плечами (а Красовская написала, что у него были плечи атлета [37, 20]. Кто же прав?).
И кстати, а почему Бакл решил, что Нижинский никогда не выражал себя в длинных речах, ведь он не был знаком с Нижинским и никогда не видел его при жизни. Однако все его близкие: Ромола, Бронислава, Бурман, как бы они ни относились друг к другу, одинаково описывают Вацлава и всегда вкладывают в его уста умные, смелые, яркие, образные рассуждения. Также как и многие авторы и журналисты, которые писали о Нижинском при его жизни и брали у него интервью, передают его очень интеллектуальную речь, наполненную образами и метафорами. Не сговорились же они все?
Вообще очень странно обвинять Бурмана во лжи, аргументируя лишь тем, что всем известно, что Нижинский не выражал себя длинными речами. А то, что Бурман не лжёт, подтверждают слова Кузмина: Дягилев хвастался и спрашивал советов. Пазл складывается идеально. Кроме того, по свидетельству В. Нувеля, зимой 1907–1908 годов Дягилев ещё трижды ужинал с Нижинским («Notes de Walter Nouvel. Diaghileff» РГАЛИ. Ф. 2712. Оп. 1. Ед. хр. 104. Л. 204) [178] в присутствии Львова и самого Нувеля.
И здесь уместно уточнить, что «вкусы» Ричарда Бакла в личной жизни были такими же, как у Дягилева, Нувеля, Львова и Кузмина.
Из книги Шенга Схейена «Дягилев: жизнь» (2010). Русскоязычное издание «Сергей Дягилев. „Русские сезоны“ навсегда» (2017): «Однако тем летом (1907 г.), несмотря на свои многочисленные профессиональные обязательства, он (Дягилев) вступил в новые отношения, которые оказали огромное влияние на всю его дальнейшую жизнь… 17-летний танцовщик Вацлав Нижинский уже был немного известен в мире балета… Отношения, которые сложились между молодым танцором и Дягилевым, старше его на восемнадцать лет…, стали предметом легенд и споров, а дошедшие до нас свидетельства часто расплывчаты, противоречивы и предвзяты. Восстанавливая историю их знакомства, я в значительной степени опирался на записи Вальтера Нувеля по двум причинам. Во-первых, Нувель был одним из немногих верных членов ближайшего окружения Дягилева в течение всего того периода; более того, они были практически неразлучны. Во-вторых, поскольку тексты Нувеля на эту тему никогда не предназначались для публикации, они в меньшей степени запятнаны личными мотивами, скрытыми и явными, которые портят другие источники» [141, 161].
«В 1907 году Нижинский находился под покровительством князя Павла Львова… Это был человек среднего ума, но исключительного (exceptional) обаяния… Хотя Львов не был близко знаком с Дягилевым… По словам Нувеля, Львов стал одержим „идеей свести Нижинского с Дягилевым“. Нижинский был не менее увлечён этой идеей и, как пишет Нувель, делал всё, „чтобы угодить Дягилеву и привлечь его внимание“» [141, 162].
«Поначалу Дягилев был далеко не очарован Нижинским — его внешность не пришлась ему по вкусу, а разговорные навыки были, в лучшем случае, элементарными (что в его возрасте едва ли удивительно). Несмотря на уговоры Львова и недвусмысленные авансы со стороны Нижинского, Дягилев сохранял холодную сдержанность в общении с молодым танцовщиком» [141, 162].
«Зимой 1907–1908 годов Дягилев и Нижинский трижды обедали в компании Львова и Нувеля. В конце декабря Дягилев „высоко отзывался о Нижинском“ в разговоре с Кузминым, у которого он попросил совета по поводу сложившейся ситуации, но, по словам Нувеля, не принял никакого решения» [141, 163].
Теперь давайте подробно разберём, о чём пишет Шенг Схейен (г. р. 1972) — голландский историк искусства, признанный одним из ведущих специалистов по русской культуре в мире. Его книга — самая полная на сегодняшний день биография Дягилева.
«Дягилев вступил в новые отношения (с Нижинским) летом 1907 года» — летом 1907 года Нижинский только что окончил Императорское Училище и выступал в Красносельском театре, причём впервые как партнёр Кшесинской, близко общался с девушками и в конце лета собирался жениться на Горшковой. А со Львовым он познакомился только в ноябре 1907 года. Каким образом у него могли в этот период начаться отношения с Дягилевым?
«17-летний танцовщик Вацлав Нижинский уже был немного известен в мире балета» — в 1907 году Нижинскому было восемнадцать лет, и он был уже большой знаменитостью. Сам Вацлав пишет, что уже в шестнадцать лет был знаменит в России [58, 151]. Бурман, подтверждая это, постоянно описывает толпы восторженных поклонниц, которые осаждали Нижинского и задаривали его подарками и знаками внимания. К тому же он был официальным партнёром Кшесинской, а значит, негласно находился на самом верху иерархической лестницы в балетном мире. Даже А. Хаскелл пишет (вероятно, со слов В. Нувеля), что к этому времени Нижинский уже прославился на всю Россию [106, 251].
«Дягилевым, старше его на восемнадцать лет» — Дягилев был старше Нижинского на семнадцать лет.
«Восстанавливая историю их знакомства, я в значительной степени опирался на записи Вальтера Нувеля» — более предвзятого источника, чем Вальтер Нувель, трудно даже представить, ведь невозможно предположить, что «верный член ближайшего окружения Дягилева» будет правдив или хотя бы объективен по отношению к Нижинскому.
«Поскольку тексты Нувеля на эту тему никогда не предназначались для публикации» — тут же в сноске Схейен пишет, что Нувель описал это знакомство в своей рукописи для Хаскелла с примечанием, что очень личные вещи не должны стать достоянием гласности. То есть, когда Нувель это писал для Хаскелла, он был уверен, что всё останется только на бумаге? Не думаю, что Нувель был так наивен. А если это всё же так, тогда почему Схейен нарушил завещание Нувеля и опубликовал «очень личные вещи?»
«В 1907 году Нижинский находился под покровительством князя Павла Львова» — в 1907 году Нижинский не мог находиться под покровительством князя Львова, потому что они познакомились только в ноябре этого года, и Нижинский в этот период, кроме жалования в Императорском театре, зарабатывал не менее 800 рублей в месяц преподаванием танцев детям из богатых аристократических и купеческих семей. Это были очень большие деньги, и Нижинский мог самостоятельно прокормить всю свою большую и требовательную семью. Материально Вацлав был совершенно независим до весны 1908 года, когда его убедили (Львов вместе с Элеонорой и Брониславой) отказаться от частной практики.
«Это был человек среднего ума» — князь Львов возглавлял отдел по техническим изобретениям при Министерстве путей сообщения Российской Империи и сам имел несколько патентов на изобретения [182], [183]. Был ли он среднего ума?
«По словам Нувеля, Львов стал одержим „идеей свести Нижинского с Дягилевым“» — а вот это истинная правда, только непонятно, о каких временных промежутках говорит Схейен, если он утверждает, что отношения Нижинского и Дягилева начались летом 1907 года. Неужели, по мнению Схейена, Нижинский находился под покровительством князя Львова ещё будучи воспитанником Императорского Театрального Училища? О причинах «одержимости» князя Львова я напишу подробно в книге 3.
«Нижинский, как пишет Нувель, делал всё, чтобы угодить Дягилеву и привлечь его внимание. Поначалу Дягилев был далеко не очарован Нижинским — его внешность не пришлась ему по вкусу» — помните ли вы утверждение Хаскелла, что Дягилев знал о Нижинском и восхищался им ещё с его школьных лет? Возникает вопрос: а в каком возрасте Нижинский ещё не был во вкусе Дягилева, и с какого возраста он пытался привлечь внимание Дягилева, по мнению Схейена?
«Разговорные навыки были, в лучшем случае, элементарными» — помните ли вы пламенную речь Нижинского о превосходстве Петербургской школы над Московской?
«Несмотря на недвусмысленные авансы Нижинского, Дягилев сохранял холодную сдержанность в общении с молодым танцовщиком» — помните ли вы свидетельство Бурмана, как Дягилев рассыпался в комплиментах юному Нижинскому, держа его нежно за руку и называя великим гением? И когда всё же Нижинский делал авансы Дягилеву, по мнению Схейена? Когда был несовершеннолетним воспитанником Императорского Училища и при этом уже находился под патронажем князя Львова? И как он это делал? И где всё это происходило? Неужели в стенах Императорского Училища? Ведь старшеклассники почти не покидали пансион, даже в выходные. Всё это выглядит просто абсурдно.
«В конце декабря (1907 г.) Дягилев „высоко отзывался о Нижинском“ в разговоре с Кузминым, у которого он попросил совета по поводу сложившейся ситуации, но, по словам Нувеля, не принял никакого решения» — а вот это интереснейшее свидетельство! Если вы помните, именно Нувель позвал Кузмина на деловую встречу с Дягилевым и, соответственно, сам присутствовал на ней. И свидетельство Нувеля полностью совпадает с записью в дневнике Кузмина. А это значит, что в декабре 1907 года Дягилев был очень сильно лично заинтересован Нижинским, если просил совета у Кузмина по поводу сложившейся ситуации. Потому что это мог быть только очень личный совет, ведь не по поводу же организации «Русских сезонов» в Париже Дягилев советовался с Кузминым, не правда ли?
И каким же образом всё это бессчётное множество недостоверностей, несоответствий, противоречий и даже абсурдностей сочетается всего лишь в нескольких абзацах книги ведущего специалиста по русской культуре и биографа Дягилева Шенга Схейена?
Но если отбросить детали, то Шенг Схейен, со слов Нувеля, рисует такую картину знакомства Нижинского и Дягилева: поначалу невинный 35-летний Дягилев был совершенно холоден к 17-летнему Нижинскому, так как внешне тот был не в его вкусе, да и навыки общения имел в зачаточном состоянии. Но нагловатый юный Нижинский недвусмысленно и настойчиво обхаживал Дягилева при одержимой поддержке князя Львова. И под таким натиском бедный Дягилев не устоял. И даже через какое-то время уже высоко отзывался о Нижинском. А в дальнейшем эти отношения оказали глубокое влияние на всю оставшуюся жизнь Дягилева. Такая вот картина маслом получилась…
И ещё один интересный штрих: в 2019 году, в одном из своих интервью [223], Шенг Схейен, говоря о Дягилеве, с восхищением отозвался о той уверенности, которую тот проявлял в своих вкусах в личной жизни, не афишируя, но и не скрывая их. Шенг Схейен назвал это смелым политическим жестом. Почему вдруг предпочтения Дягилева в личной жизни обрели у биографа политический подтекст и вызвали восхищение своей смелостью? Это информация для размышления.
Из книги В. Красовской «Нижинский»: «…танцовщика всё глубже затягивала новая, двойная жизнь, где распорядок дневной работы не успевал смывать бессонную муть ночей. Мало-помалу Нижинский осваивал самую трудную свою роль — роль избалованного модного актёра. Угрюмый недоросль с вечно полуоткрытым ртом и отсутствующим взглядом надел личину денди. В платье от лучшего портного, безукоризненно причёсанный, он стал загадочно интересен… [37, 69]. К концу 1908 года в балетной труппе пополз слух о какой-то поездке в Париж, и опять прозвучали имена Бенуа и Дягилева… [37, 71]. Часть денег на новую антрепризу обещал великий князь Владимир Александрович, уже финансировавший прошлогоднего „Бориса Годунова“… [37, 76]. Хитро построенная комбинация чуть не провалилась, потому что великий князь 9 февраля 1909 года умер… Всё же репетиции начались, как в прошлом году, на сцене Эрмитажного театра… Нижинский был причастен к общему настроению как бы стороной… В паузах он бродил за кулисами, спускался со сцены в зал… Однажды он наткнулся на Бенуа, Дягилева и других незнакомых людей, о чём-то горячо споривших. Дягилев заметил его и, как думал Нижинский, недовольно шагнул навстречу. Танцовщик попятился и, затворив дверь, сбежал по лестнице амфитеатра к сцене. Он не впервые ловил на себе властный взгляд хозяина этих людей, репетиций, всего, что творилось вокруг [37, 77–78]. В разгар работы возникло препятствие… И в один прекрасный день, когда полным ходом шла репетиция, участникам предложили немедленно очистить помещение Эрмитажного театра. Но непросто было сладить с Дягилевым. Рабочие не успели снять декорации…, как он уже известил по телефону, что ждёт всех в Немецком клубе на Екатерининском канале… Нет, с Дягилевым сладить было нелегко. Преднамеренно или случайно, он столкнулся с Нижинским в подъезде Немецкого клуба и, остановив шарахнувшегося танцовщика, предложил пойти перекусить в объявленный между репетициями перерыв. Он привёл его в нелюдный днём ресторан, и… завёл разговор о режиме, необходимом для такого танцовщика, как Нижинский. Он наложил опеку, не спрашивая согласия, с тем чувством само собой разумеющегося права, с каким, например, забирал для выставок фамильные портреты в имениях владельцев. А приобретя в собственность этот одушевлённый „предмет искусства“, на душу покусился, захотел привязать к себе и тем нарушил своё правило быть выше обычных человеческих чувств. Он расплатился потом сторицей, ибо, привязывая, привязался и сам [37, 79–80]».
Как видим, Красовская сдвигает время первого совместного обеда Дягилева с Нижинским на период репетиций в Немецком клубе на Екатерининском канале, а до этого они якобы лишь случайно встречались за кулисами. В соответствии с летописью С. Григорьева, первая репетиция антрепризы Дягилева в Немецком клубе состоялась 2 апреля 1909 года [27, 27]. И уже вскоре Нижинский вместе с Дягилевым раньше всей труппы выехали в Париж на свой первый «Русский сезон» [127, 261]. При этом свой первый контракт на участие в антрепризе Дягилева в 1909 году Нижинский подписал 10 октября 1908 года [126, 48].
Надо быть очень наивным, чтобы предположить, что Дягилев подписал контракт с Нижинским, не поставив перед ним условие личных отношений. Так что, вероятнее всего, октябрь 1908 года — это и есть время начала близких отношений Нижинского с Дягилевым, а значит, это произошло лишь спустя десять месяцев после их первого совместного обеда в «Кюба», организованном князем Львовым 9 декабря 1907 года. Десять месяцев — именно столько понадобилось времени на «крайне сбивающие с толку и вредные» воздействия на Нижинского, чтобы вынудить его «пойти на жертву», как он написал в своём Дневнике [58, 137–138]. И здесь к месту уточнить, что Леонид Мясин, по его собственному признанию, принял такое решение в декабре 1913 года в течение суток [123, 42–43]. При этом явно без какого-либо давления на него, а только лишь под впечатлением от речей Дягилева о том, какие перспективы откроются перед 17-летним Леонидом при условии, если он согласится «подчиняться желаниям самого Дягилева» — как позже из собственного опыта написал Антон Долин [99, 34], получивший через несколько лет такое же предложение от Дягилева и тоже не смогший от него отказаться.
Из анализа вышенаписанного можно задаться несколькими вопросами. Почему Красовская переносит первое знакомство (первый совместный обед) Дягилева с Нижинским на апрель 1909 года, когда в это время они уже вместе поехали в Париж? Почему она называет Нижинского «одушевлённым „предметом искусства“, безвольной собственностью Дягилева», что по сути унижает его человеческое достоинство? Почему она постоянно рисует портрет Нижинского как «шарахающегося испуганного угрюмого недоросля с вечно полуоткрытым ртом и отсутствующим взглядом», искажая тем самым его образ в исторической памяти? Почему она выдвигает необоснованные обвинения против Нижинского, делая намёки на «бессонную муть ночей», тем самым обвиняя его в несуществующем порочном образе жизни и бросая тень на его личность? И почему Красовская решила представить события и сцены, не имеющие документальных подтверждений, как реальные исторические факты, способствуя тем самым формированию устойчивых заблуждений о личности Нижинского у целых поколений профессионалов и любителей балета? Осознанно или нет, но, к сожалению, интерпретации Красовской прочно закрепились в историографии до наших дней. Все эти вопросы для глубокого размышления.
Бронислава Нижинская в своих воспоминаниях пишет, что Вацлав уже встречался с Дягилевым в 1907 году после премьеры «Павильона Армиды», и начиная с ноября 1908 года он стал проводить много времени с Дягилевым и его окружением. И в это же время Дягилев впервые пришёл с визитом к ним домой, чтобы познакомиться с их матерью [127, 253–254]. Это свидетельство Брониславы идеально вписывается в хронологию событий, и его можно считать достоверным.
Я как биограф после изучения всех показаний и документов могу утверждать, что вероятнее всего события развивались следующим образом: первое знакомство Нижинского с Дягилевым произошло 9 декабря 1907 года в ресторане «Кюба» по инициативе Дягилева, а князь Львов выполнял роль посредника. Через десять месяцев после этого первого знакомства Дягилев и Нижинский вступили в личные отношения, и тогда же, в октябре 1908 года, Дягилев заключил с Нижинским контракт на его участие в «Русских сезонах» в Париже.
И в конце этой очень большой и важной главы давайте проанализируем, что же всё-таки по этому поводу написали биографы Нижинского и Дягилева. Для удобства восприятия я даже составила вот такую таблицу:
Биограф
Дата первой встречи
Характеристика отношений
Шенг Схейен
Ранее лета 1907 года.
Наглый юный 17-летний карьерист Нижинский сбил с истинного пути сдержанного, холодного 35-летнего Дягилева, делая ему недвусмысленные авансы и буквально преследуя его при одержимой поддержке князя Львова.
Хаскелл/Нувель
Дата неизвестна (май 1907 — май 1909), что странно, потому что кто лучше Нувеля мог знать об этом, так как он был непосредственным участником этих событий.
Нижинский был туповат и болван в личных отношениях, поэтому вообще не понимал, что его посвятили в «определённый образ жизни» (князь Львов), а ответственность за это несправедливо приписывают Дягилеву.
Ричард Бакл
Ноябрь-декабрь 1908 года.
Бакл на свой лад переделал рассказ Бурмана, превратив это событие во встречу Старшего и Младшего и придав ей мировое значение, которое изменило ход истории.
В. Красовская
Апрель 1909 года.
Пугливый, недалёкий и в то же время порочный Нижинский — одушевлённый предмет, безвольная собственность Дягилева.
Есть ли ещё хоть один известный человек, биографы которого так бы противоречили друг другу? Чтобы до такой степени они не могли определиться с датой, когда этот человек познакомился с другим известным человеком? Причём при большом количестве свидетельств и документов и даже при личном участии (Нувель)? Диапазон в два года жизни у юного человека — колоссальный срок! Причём, как видите, ни один из биографов не называет реальную дату. Почему?
Так же как поражает своим размахом разница характеристик личности этого человека. Биографы рисуют его портрет от наглого карьериста до безвольного предмета. Причём разумеется, что он не был ни тем, ни другим, как, впрочем, и бесчувственным болваном он тоже не был. А был он человеком со сложным внутренним миром, способным на сильные чувства и на самопожертвование ради семьи, при этом — на невероятную творческую волю.
Так что же такое с Нижинским? Что так пытаются скрыть его биографы, противореча друг другу, а иногда и самим себе? Какая тайна скрывается во всей этой истории?