Большая советская энциклопедия: «Балетоман (от балет и греч. mania — безумие, неистовство) — любитель и постоянный посетитель балета. Во 2-й половине 19 века в России было много балетоманов. Среди них представители русской интеллигенции, выступавшие иногда как теоретики и историки балетного искусства (К. Скальковский, А. Плещеев, С. Худеков, В. Светлов и другие). В Западной Европе этот термин получил распространение значительно позднее, чем в России».
В 19 веке и в начале 20-го в России понятие «балетоман» означало не просто интерес к балету, а подразумевало определённый образ жизни, в котором значительную часть времени занимало посещение театра и размышления о балетном искусстве и особенно обсуждение талантов и достоинств балерин. Петербургские балетоманы фактически составляли закрытое общество. У них были постоянные клубы и рестораны для встреч и строгие правила общения друг с другом и с танцовщицами. Ложи и кресла в Императорских театрах передавались по наследству. Балетоманы часто принадлежали к высшим слоям общества, среди них богатые сановники, бравшие танцовщиц на содержание. Но также офицеры, представители «золотой молодёжи» и бедные студенты. Иногда танцовщицы выходили замуж за балетоманов.
В среде любителей балета были широко распространены традиции подношения подарков артисткам и артистам. И это необязательно было связано с личными связями. Чаще это были дары от восхищённых поклонников своим кумирам. Диапазон подарков варьировался от самых скромных — открыток и сувениров — до поистине роскошных, в зависимости от социального статуса поклонников. Для артистов принимать подарки было совершенно естественно, это была одна из сторон их профессии и ни к чему не обязывало.
Из книги Д. И. Лешкова «Партер и карцер»: «Само собой разумеется, что в посещении буквально каждого балетного спектакля в течение многих лет играют большую роль привычка и даже до некоторой степени личные привязанности и знакомства.
Насколько понятна возможность смотреть или прослушать 25 раз „Спящую красавицу“, или „Лебединое озеро“, или „Раймонду“, настолько странным казалось бы посещение в 40-й раз „Конька-Горбунка“ или „Дон Кихота“, но это объясняется просто силой привычки к театру, который для нас, балетоманов, в особенности в антрактах, является клубом, в котором встречаешься, по крайней мере, с сотней знакомых и друзей, узнаешь всевозможные новости, выпиваешь с кем-нибудь из друзей за приятной беседой бутылочку доброго вина. Весьма часто здесь встречаются и по всевозможным делам, которые тут и решаются. А есть, конечно, и такие, которые идут смотреть в 40-й раз „Дон Кихота“ не столько ради самого „Дон Кихота“, сколько в силу притяжения некоторого магнита, тем более если в этом балете магнит не занят и сидит где-нибудь в креслах или ложе!..
Походивши целый год в балет, я неизбежно перезнакомился почти со всеми артистками и артистами балетной труппы, и в силу этого вся моя жизнь так тесно связалась с балетом, что буквально все события жизни и весь ход её как бы отпечатываются на фоне Мариинского театра [47, 100].
Мариинский театр в смысле абонементов и продажных билетов представляет при более глубоком рассмотрении весьма оригинальное явление. Балет в России издавна имеет довольно большой круг своих поклонников и любителей-фанатиков, которые не пропускают ни одного спектакля годами и десятками лет. Таким образом, первые ряды кресел и лучшие ложи, а также большинство мест галереи из года в год абонируются одними и теми же лицами, причём круг этих лиц с каждым годом заметно расширяется. Когда я стал постоянным посетителем балета, постоянными абонентами было заполнено около 5 первых рядов кресел и штук 20 лож, теперь же (в 1907 году) абонировано уже 12 рядов кресел и из остальных рядов 1/3 всех кресел, а лож поступает в продажу только 16 штук (следовательно, абонированных около 80 штук). Благодаря этому обыкновенному смертному попасть в балет с каждым годом становится труднее и труднее, и недолго ждать того времени, когда буквально все места в театре будут абонированы постоянными абонентами и балет как театральное представление сделается достоянием постоянно одних и тех же 2000–3000 счастливцев. Что же касается передачи при жизни или освобождения за смертью кресел, особенно первых рядов, то это составляет целое событие в нашем театральном мирке [47, 138].
В первом ряду заседают 24 маститых балетомана, так сказать, старейшины и профессора в своём роде. Они своих мест никогда не меняют и сидят на них „не одну земскую давность“. Так, скончавшийся 7 мая 1906 года К. А. Скальковский просидел на своём № 16 всего-навсего 41 год, а ныне здравствующий Н. М. Безобразов насчитывает 39 лет своего сидения на кресле № 19. Когда умирают такие старые театралы, то захват и владение их абонементом подымает шум не только в нашем мирке, но и во всем городе и даже в прессе. Когда в 1905 году скончался почт-директор Чаплин, просидевший в балете в 1 ряду 28 лет, то из-за его кресла в кабинете директора театров чуть не дошло дело до драки. Предполагалось одно время разыграть его в лотерею между десятком претендентов, но в конце концов оно досталось (не совсем справедливо) морскому министру, вице-адмиралу А. Бирюлёву. После этого случая открыта была запись кандидатов на освобождающиеся кресла первого ряда, и я в этой записи, находящейся в конторе Императорских театров, вот уже 2 года как состою 143-м кандидатом, и если не случай, то, даже проживши ещё 50 лет, не достигну до 1-го ряда. Большинство обладателей этих ценных абонементов включают владение их и переход в наследство в свои духовные завещания (что они ценны даже не в переносном смысле слова, может служить доказательством то, что нередко за передачу такого абонемента предлагали премию до 10 000 рублей).
Что же касается продажи неабонированных кресел и лож, то они в большинстве попадают в руки опытных барышников, которые сплошь и рядом перепродают их в день спектакля в 3, 4, 5 и 6 раз, а иногда и более, дороже. На моих глазах ложа бельэтажа на прощальный бенефис М. Кшесинской, стоящая номинально 22 рубля 80 копеек, была продана за 165 рублей!» [47, 139].
Из книги А. Бурмана «Трагедия Нижинского»: «В Старой России не было ничего необычного в том, что привилегия на получение мест или ложи в Мариинском театре упоминалась как наследство, а если требовалось оказать особое расположение тому, чьи предки не смогли спонсировать балет, то приглашения посетить спектакль или одолжить ложу было достаточно, чтобы отменить самые насущные социальные обязательства! В результате мы постоянно выступали перед одной и той же публикой и знали её почти так же хорошо, как и она нас. Годы спустя мы с Нижинским могли сесть и вспомнить точные места в бельэтаже, на балконе и в оркестре, которые обычно занимали князь Юсупов, княгиня Орлова, г-н Дандре, чьи цветочные дары Павловой когда-то были предметом разговоров в столице, или любое другое внушительное имя, которое приходило на ум.
В те вечера, когда мы не были заняты в спектакле, мы с Нижинским выходили прогуляться в фойе, уверенные, что будем гостями влиятельных владельцев лож, которые неизменно относились к нам как к равным. Они считали честью для себя и, несомненно, испытывали гордость от того, что признанный артист сидел рядом с ними. Строгий вечерний костюм был обязателен для всех, кроме тех, кто искал места на галёрке, — смокинг вызвал бы немедленное порицание. Смокинги годились разве что для курительной комнаты — не более!
Ни один офицер не появлялся без полного набора орденов, сверкающих на груди, ибо это тоже было неотъемлемой частью традиции… Эти собрания отличались блеском и великолепием. Здесь гусар в алом мундире склонялся к женщине, закутанной в роскошные меха и сияющие шелка, её драгоценности мерцали в приглушённом свете; там — синий улан, жёлтый кирасир или белый кавалергард ухаживали за женщинами, которые воплощали собой идеал утончённости, грации и очарования.
В антракте, когда зажигались тысячи огней, дружелюбная атмосфера усиливалась традиционными визитами из ложи в ложу, а со всех сторон обменивались церемонными поклонами. Русская аристократия устраивала неформальные встречи всякий раз, когда балет представлял жемчужину из своего репертуара.
По огромному фойе прогуливались знатные дамы Старой России со своими кавалерами, превращая фойе в благоухающий сад своими изысканными духами. Вокруг нас с Нижинским слышались обрывки разговоров на русском, французском и английском языках. Как часто мы стояли там, улыбаясь, когда кто-то с высоким титулом сокрушался приглушённым голосом, что его ждёт разочарование: „Потому что Нижинский не будет танцевать сегодня вечером!“ Мы предпочитали незаметно отойти в сторону, чтобы не смущать персону своим подслушиванием.
Согласие занять место в ложе означало нашу готовность отправиться после окончания спектакля на одну из весёлых вечеринок, которые всегда следовали за балетным представлением. И снова мы с Нижинским оказывались вместе в красочной толпе, собравшейся у главного входа Мариинского театра. Сколько раз мы наблюдали за швейцаром в роскошном красном мундире, который выкрикивал фамилии самых знатных семей столицы, подзывая их экипажи. Его треуголка невозмутимо сидела на голове, несмотря на поток людей, хлынувший из дверей, и великие князья, графы, графини, принцы и прочие бесчисленные титулы толпились вокруг него в ожидании своих карет. Преобладали горностаевые и соболиные манто, когда их обладательницы плотнее кутались в них, защищаясь от зимних ветров, и спешили в относительное тепло экипажей, которые направлялись в элитные рестораны или в роскошь великолепных домов.
В Санкт-Петербурге было несколько эксклюзивных франко-русских ресторанов, которые по своему оформлению и обслуживанию превосходили всё, что я когда-либо видел, даже в избалованной Америке или утончённой Франции. Нам больше всего нравился ресторан „Кюба“, где в итоге состоялась самая судьбоносная встреча в карьере Нижинского. Там каждый швейцар и официант знали имя, историю семьи и социальное положение каждого посетителя, что делало невозможным для постороннего человека пройти через волшебные врата „Кюба“, а также „Донона“, „Контана“, „Эрнеста“ или „Фелисьена“. Последние два ресторана были открыты только в летний сезон.
Альмир Кюба (Жуэн. — Прим. автора) отвечал за царскую кухню. Это придавало ему ещё больший авторитет в петербургском обществе, которое после каждого балетного спектакля толпами стекалось в его ресторан, где собирались десятки звёзд балета…
В „Кюба“ устраивали блистательные приёмы в честь каждой балерины после её успеха или бенефиса. Там знаменитый Светлов сидел и писал свои критические заметки о каждом представлении, которое видел, и горе было той звезде, которая пыталась повлиять на него! Известны случаи, когда он сидел за одним столом с прима-балериной, добродушно смеялся, шутил, мило беседовал с ней в тот самый момент, когда строчил язвительную критику для своей газеты „Новое время“. Купить Светлова было невозможно.
Кшесинская и Павлова знали и любили „Кюба“, где счета исчислялись тысячами рублей, когда они сами устраивали приёмы или позволяли развлекать себя. Их цветы всегда были свежими и прекрасными, потому что Россия страстно любила своих балерин и осыпала их такими щедрыми цветочными дарами, что, казалось, для перевозки букетов роз, которыми окружали любимиц Мариинского театра даже самой холодной зимой, пришлось бы нанимать грузовики.
Что касается карманных денег, мы с Нижинским вскоре после окончания училища поняли, что идти в „Кюба“ с двадцатью пятью рублями в кармане — роковая ошибка! Одного раза было достаточно, и поэтому мы были там либо в качестве гостей, либо мы следили за тем, чтобы наши рубли были пересчитаны в щедром количестве, прежде чем мы войдём в эти роскошные двери!» [93, 115–118].