Несмотря на то что публика обожала артиста балета Нижинского, и каждый день он получал надушенные письма, подарки и сувениры от многочисленных поклонниц [93, 141], которые не уставали выражать ему своё восхищение, Вацлава это не радовало. Он очень остро переживал свой разрыв с Горшковой, так как действительно полюбил её. Она была красива и умна, и, видимо, Вацлав серьёзно относился к их отношениям, и, вероятно, ему казалось, что он встретил свою настоящую любовь. Однако то, как повела себя Мария, повергло Вацлава в шок. Теперь ему казалось, что все женщины корыстны и только играют с мужчинами ради достижения своих целей. У него самого был минимальный опыт общения с женщинами, но всё ему говорило о том, что это было правдой. Об этом же предупреждала его и мама. Без сомнений, Вацлав очень страдал из-за того, что у него не было настоящего отца, который мог бы помочь ему разобраться в своих чувствах и поделиться жизненным опытом.

Переживания Вацлава усиливались ещё и тем, что в театре вокруг него начали плести отвратительные интриги и распускать грязные слухи. Балетная труппа, особенно мужчины-танцовщики, была очень недовольна тем, что выпускник Нижинский, корифей, уже как солист танцует первые партии с прима-балеринами и даже с самой Кшесинской! Что специально для него создают вставные номера и публика никого не замечает, кроме выскочки Нижинского! Он в театре без году неделя — в прямом смысле, — а пресса уже взахлёб поёт ему дифирамбы, а В. Светлов объявил, что «равных теперь Нижинскому нет».

В женской части труппы тоже начались интриги, так как каждая танцовщица, начиная с корифеек, мечтала танцевать с Нижинским, и в коллективе началась нездоровая конкуренция. Каждая из девушек была уверена в своих женских чарах и считала, что Нижинский не устоит перед ней. Однако Вацлав вёл себя с девушками очень сдержанно: его душевная рана ещё не зажила, и, по большому счёту, он перестал доверять этим милым лживым созданиям.

Сдержанность Вацлава не осталась незамеченной, и поползли слухи. И самое ужасное, что распускала их его бывшая возлюбленная. Мария Горшкова доверительно рассказывала всем, что Нижинский так ведёт себя с девушками, потому что бессилен как мужчина. Эта новость привела в восторг бывших одноклассников Вацлава, которые травили его все школьные годы. К одноклассникам радостно примкнули и более старшие танцовщики. Якобы слабые мужские способности Нижинского начали обсуждать открыто, во всеуслышание призывая его доказать общественности, что это не так [127, c. 230, 233]. Школьная травля оказалась детской игрой, а теперь всё было по-взрослому.

Когда после выпуска Вацлав пришёл в театр, наверное, он надеялся, что теперь всё будет по-другому. Он старался влиться в коллектив, был со всеми приветлив и дружелюбен. Но прошло буквально несколько недель, и опять он стал объектом злых насмешек, как и в Училище. Почему? Он был простым и скромным и никогда не хвалился своим талантом перед другими. Ему не нравилось, что его так превозносят в прессе, так как считал, что всё это похвалы [58, 150] и что это может обижать других. Тогда почему?

Вацлав тяжело переносил травлю в театре. Но, как и в школе, он никому не жаловался. Он закрывался в своей комнате и читал Достоевского. В одиночестве он страдал и плакал, чтобы никто не видел его слёз. Он хотел, чтобы его любили, и даже искал уловки, чтобы понравиться, но тщетно. Вацлав не понимал, что дело не в его личности, а в его божественном таланте. Что его Гений всегда был и будет причиной всех его несчастий.

Из Дневника Вацлава Нижинского: «Я не знал, что мне надо делать. Я жил, и жизнь проходила. Я не понимал дел и не любил, но мне Бог помогал. Я получал уроки. На уроках я был прост. Я был счастлив работать. Я плакал часто в моей комнате. Я любил иметь мою отдельную комнату. Я думал, что я большой, если у меня отдельная комната. В отдельной комнате я мог много плакать. Я читал Достоевского. Я читал „Идиота“ в 18 лет и понял его значение. Я хотел быть писателем и изучал неумело рукопись Достоевского. Я изучал Гоголя. Я переписывал Пушкина, думая, что если я буду писать, копируя, то я научусь писать стихи и романы, как Пушкин. Я переписывал много, но почувствовал, что всё это глупости, и бросил. Я жил просто. У нас было хлеба достаточно… Я хотел уже тогда, чтобы меня любили. Я искал всевозможные уловки и ужимки для того, чтобы меня полюбили. Я хотел любви не только от кордебалета, но и от первых и вторых танцовщиков и танцовщиц и балетмейстеров с балеринами. Я искал любовь и понял, что нет любви. Что всё это грязь. Что все ищут похвал и похвал или любезничаний. Я не любил похвал и любезничаний. Я ходил в контору к управляющему над театрами Крупенскому и просил, чтобы мне давали танцевать… Я танцевал перед публикой очень мало, но публика меня очень любила. Я знал, что всё это интриги артистов и артисток. Я перестал быть весел, ибо почувствовал смерть, я боялся людей и запирался у себя в комнате. У меня комната была узкая и с высоким потолком. Я любил смотреть на стены и потолок, ибо это мне говорило о смерти. Я не знал, как себя развеселить…» [58, с. 145–146, 187].