В течение второго месяца своей работы в статусе артиста императорского балета Вацлав Нижинский выступал на сцене Мариинского театра лишь в двух балетных спектаклях из семи.
14 октября (воскресенье) — вечерний спектакль состоял из балета «Жизель» в 2-х действиях (Жизель — А. Павлова, Граф Альберт — Н. Легат, Ганс — П. Гердт) и балета «Испытание Дамиса» в 1-м акте (Изабелла — О. Преображенская, Дамис — П. Гердт). Всего в спектакле участвовали не менее сотни артистов разных рангов в десятках сцен и номеров.
За весь спектакль Вацлав Нижинский танцевал в одном вставном па-де-де (соч. Н. Легата) в конце 1-го действия балета «Жизель» с Тамарой Карсавиной.
Из книги Тамары Карсавиной «Театральная улица»: «Для Нижинского постоянно создавали вставные номера, и я почти всегда была его партнёршей. Нашим первым совместным танцем было па-де-де из старого балета „Роксана“… Мы репетировали самостоятельно везде, где только можно было найти свободный танцевальный зал. Впервые мы исполнили танец перед всей труппой только во время репетиции в театре. Я осознавала напряжённый интерес к нам со стороны всех артистов. Я чувствовала, что за нами обоими пристально наблюдают, и нервничала больше, чем на спектакле. Когда мы закончили па-де-де, труппа зааплодировала» [111, 183]. (Карсавина ошибается в названии балета. К этому времени балет «Роксана» не шёл на сцене уже несколько лет, и Нижинский никогда не танцевал в нём. И у него было много других партнёрш: Кшесинская, Павлова, Седова, Кякшт и другие, и все они хотели выступать с Нижинским. — Прим. автора).
Из книги В. Красовской «Нижинский»: «Нижинский помнил, как два года тому назад, в конце обуховского урока, Карсавина вошла в их класс… Она, наверное, что-то о нём спросила, потому что Обухов велел всем отойти, а его заставил прыгать и вертеться, и, должно быть, сочла его упрямым дурнем, когда он, потупившись, пробормотал что-то бессвязное в ответ на похвалу. Он помалкивал и сейчас, репетируя с Карсавиной pasdedeux из первого акта „Жизели“. Но она была поглощена трудностями своей партии…» [37, 49–50] (без комментариев).
Из книги Б. Нижинской «Ранние воспоминания»: «В октябре он станцевал крестьянский танец с Тамарой Карсавиной, полуклассическое па-де-де из первого акта „Жизели“. Как только он вышел на сцену со своей вариацией, зрители зааплодировали ему. Позже он сказал мне, что, хотя он счастлив и горд танцевать с такими солистками, как Седова, Кякшт и Карсавина, но мечтает о том дне, когда станцует гран па-де-де в „Жизели“, „Лебедином озере“ или в „Спящей красавице“» [127, 201].
«Обозрение театров» № 221 от 16 октября 1907 года: «Мариинский театр. Балет („Жизель“ и „Испытание Дамиса“). Роль Жизели одна из лучших в репертуаре г-жи Павловой, так как первый акт балета даёт возможность артистке вполне проявить своё мимо-драматическое дарование. На этот раз артистка была особенно в ударе, и некоторые моменты, как напр. сцена безумия, производили очень сильное впечатление на зрителей. Сцена смерти в передаче г-жи Павловой могла возбудить зависть у заправской драматической артистки. Танцевала же г-жа Павлова и до смерти, и после смерти прекрасно. Из прочих исполнителей выделялся лишь г-н Нижинский. Молодой танцор показал себя вчера (pas de deux) очень умелым кавалером. А это было нелегко, ибо дама его, г-жа Карсавина, танцевала на редкость неуверенно, точно ученица. „Испытание Дамиса“ вчера превратилось в испытание публики, которая, несмотря на участие г-жи Преображенской, его не выдержала и стала покидать театр, не дожидаясь конца. Было уж слишком скучно!» (Статья приведена полностью, и, как можно заметить, из всего множества артистов, участвующих в этом воскресном спектакле, театральный критик выделил лишь двоих: г-жу Павлову, исполняющую главную роль Жизели, и г-на Нижинского, который танцевал за весь вечер лишь одно вставное па-де-де. — Прим. автора).
Анна Павлова (Жизель) и Николай Легат (Граф Альберт) в па-де-де из 2-го акта балета «Жизель». Мариинский театр. Санкт-Петербург. Середина 1900-х годов.
«Петербургский листок» № 283 от 15 (28) октября 1907 года: «Театральный курьер. Мариинский театр. Вчера, 14-го октября, г-жа Павлова выступила в „Жизели“. Роль эта требует не только хорошей исполнительницы поэтических танцев, но и прекрасной драматической артистки. Вчера г-жа Павлова приятно поразила всех удивительной тонкостью исполнения этой далеко не лёгкой роли… Что же касается заключительной сцены сумасшествия в первом акте, то г-жа Павлова обнаружила такие драматические способности… что произвела на всех потрясающее впечатление. Занавес опустился под гром долго несмолкавших аплодисментов, на которые артистка несколько раз выходила раскланиваться. Причём она была награждена несколькими лавровыми венками и шестью корзинами цветов гигантских размеров.
Вставное pas de deux в исполнении г-жи Карсавиной и г. Нижинского произвело хорошее впечатление. Хотя артистка несколько робела и не совсем была уверена в своём исполнении, тем не менее трудное pas было ею исполнено по всем правилам искусства, точно и чисто, так сказать, без сучка, без задоринки. Что касается г. Нижинского, то он, несмотря на свою юность, успел уже сделаться общим любимцем, и его даже встречают аплодисментами. Это вполне понятно: наша публика умеет ценить и любит поддержать начинающий расцветать талант. У г. Нижинского он в полном расцвете. Что бы ни исполнил этот молодой артист, всё у него выходит красиво, изящно, уверенно. Вот чем и объясняется тот шумный успех, который выпадает всегда на его долю…».
Фрагмент программы Мариинского театра от 28-го октября 1907 года балета «Тщетная предосторожность». Лиза — заслуженная артистка Императорских театров М. Кшесинская. Колен — Г-н Нижинский. Электронная копия из архива автора; оригинал — частная коллекция, с разрешения владельца (анонимно).
28 октября (воскресенье) — вечерний спектакль с участием заслуженной артистки Императорских театров М. Кшесинской состоял из 1-го и 2-го действия балета «Тщетная предосторожность» (Марцелина — Стуколкин, Лиза — Кшесинская, Колен — Нижинский) и премьеры балета в 1-ом действии «Принц-Садовник» (Бертольф, старый король — Стуколкин, Эльга, принцесса — Кшесинская, Лангфруа, бедный принц (садовник) — Нижинский, подруги Эльги — Карсавина, Кякшт).
Балет «Принц-садовник» был поставлен К. Куличевской как выпускной экзаменационный спектакль в 1906 году. Нижинский танцевал в нём вместе с Людмилой Шоллар. Теперь же, на премьере в Мариинском театре, он танцевал с Матильдой Кшесинской.
Впервые с начала сезона Нижинский танцевал главные роли в спектакле, а не вставные номера. Причём Кшесинская была его партнёршей в обоих балетах, и это было его первое выступление на сцене Мариинского театра в качестве партнёра примы-балерины assoluta. Однако в обоих этих балетах Вацлав танцевал только один раз. В балете «Тщетная предосторожность» постоянным партнёром Кшесинской всегда был Николай Легат, и Вацлав заменил его лишь в этот вечер за всё время своей работы в Мариинском театре.
М. Ф. Кшесинская (Лиза) в балете «Тщетная предосторожность». Фото К. Фишера. Мариинский театр. Санкт-Петербург. Середина 1900-х годов.
«Биржевые ведомости» № 10174 от 29 октября 1907 года: «Его танцы по элевации, баллону и блеску поразительны (например, антраша-huit в pasdedeux „Принца-садовника“). Но он оказался и даровитым мимистом, если некоторые недочёты в исполнении роли Колена отнести на счёт его робости. В. Светлов».
«Петербургская газета» № 297 от 29 октября 1907 года: «Театральное эхо. Балетный спектакль. В первый раз в этом сезоне вчера балетной публике после длинного антракта преподнесли интересную новинку; балет в одном действии: „Принц Садовник“. Хотя по сюжету, взятому из сказки Андерсона „Свинопас“, эта хореографическая вещица и не особенно интересна, однако она, благодаря массе очень изящно и умело созданных танцев, смотрится легко и не без удовольствия. Поставлен балет г-жой Куличевской, обладательницей большого художественного вкуса… Главную роль протанцевала с редким успехом г-жа Кшесинская. Талантливая артистка в роли принцессы очень авантажна, костюм ей очень к лицу и как нельзя лучше подходит к её миниатюрной фигуре. Белый парик оживляет её выразительное лицо. Танцевала вчера балерина прекрасно. Вальс и адажио были ею исполнены с присущей ей женственностью, плавностью и грацией. Хорошенькими подругами балерины были г-жи Карсавина и Кякшт. Первая артистка, увы, не делает никаких успехов. Она не совершенствуется. Всё в ней как-то застыло. Нет в ней того внутреннего священного огонька, который называется творчеством, всё у неё выходит очень мило и красиво, но, увы, не одухотворённо. Видать, что артистка прекрасно овладела уже „танцами“, но не „хореографией“. По-видимому, излишние похвалы артистке вскружили ей голову и ничего кроме вреда не принесли. Г-жа Кякшт провела свою роль очень кокетливо и танцевала в отличных гармонических сочетаниях. Г-н Нижинский — прекрасный партнёр. Вчера он ещё раз показал свою ловкость и пластичность. Смело можно сказать, что он не только заместил, но и заменил своего предшественника».
«Театр» [215] № 90 от 2 ноября 1907 года: «С прошлого воскресенья началось освежение балетного репертуара постановкой нового одноактного балета „Принц-садовник“… Постановка балета в некоторых отношениях довольно удачна… Прекрасно танцевала г-жа Кшесинская, успешно г-жи Кякшт и Карсавина, и вызывал восторги молодой изящный воздушный танцовщик г. Нижинский, с необыкновенной ловкостью исполнивший трудное „антраша huit“, что в переводе с балетного языка на общедоступный значит: сделать восьмёрку в воздухе». (Уже второе свидетельство, что в тот вечер Нижинский с лёгкостью делал сложнейший элемент — антраша huit (восемь). Сегодня, спустя 120 лет, в современном балете танцовщики, которые способны выполнить антраша-six (шесть), уже признаются виртуозами высшего уровня. Так удивительно после этого слышать из уст нашего современника — великого артиста и педагога — эти слова: «Я уверен, что всё, что он (Нижинский) делал, это было очень, очень неважно с точки зрения сегодняшнего дня, потому что он не мог делать те движения, которые делаем мы, это понятно». Я искренне надеюсь, что когда историческая правда о Вацлаве Нижинском будет восстановлена, то и сложившееся мнение о нём как о мифе изменится. — Прим. автора).
Антраша́ — (фр. Entrechat) — означает «переплетение» или «перекрещивание». Это любое движение, при котором танцовщик, выпрыгивая в воздух, быстро скрещивает ноги спереди и сзади одна относительно другой прежде чем приземлиться. За названием entrechat следует число (обычно от трёх до десяти), которое указывает на количество скрещиваний, выполняемых каждой ногой (каждое скрещивание считается за два движения). Так, в entrechat quatre (или четыре движения) ноги скрещиваются дважды. В entrechat six, самом важном па для танцовщика-мужчины, ноги перекрещиваются три раза (или шесть движений). Entrechat с чётными числами заканчиваются приземлением на две ноги, с нечётными — на одну. Во всех entrechat стопы должны перекрещиваться из одной пятой позиции в другую. Ноги двигаются в форме узкой буквы «V» и не «раскачиваются» из стороны в сторону. Говорят, что великий Вацлав Нижинский мог исполнить entrechat dix (десять движений), перекрещивая ноги пять раз в воздухе до приземления [109, 55–56].
Как видим, спустя всего два месяца службы Вацлава Нижинского в Мариинском театре восторженные рецензии о нём уже публиковались не только в петербургских газетах, но и в московских. Его слава уже была известна не только в столице, но и достигла Москвы. Анатолий Бурман подтверждает это, отмечая, что Нижинский был уже известен по всей России.
«Театр и искусство» № 44 от 4 ноября 1907 года: «Героем спектакля был молодой танцовщик г. Нижинский, сразу сделавшийся любимцем публики. Г. Нижинский обладает поразительными баллоном и элевацией, приятной внешностью, мягкими движениями, без всякой резкости, которая часто присуща сильным танцовщикам. Балерины могут на него обижаться на то, что он своим успехом привлекает к себе исключительное внимание. Великолепно танцевала г-жа Кшесинская, особенно в шедшем в тот же день балете „Тщетная предосторожность“, и понравились г-жи Карсавина, Кякшт и Виль». (Интересно, имел ли в виду автор этой рецензии всех перечисленных балерин, включая Кшесинскую, когда писал, что Нижинский привлекает к себе внимание больше, чем они. — Прим. автора.)
«Театр и искусство» [216] — крупнейшее российское периодическое издание, по мнению современников, было «первым настоящим отечественным театральным журналом».
Из книги В. Красовской «Нижинский»: «В афишах на 28 октября стояла вместе со старушкой „Тщетной предосторожностью“ премьера балета „Принц-садовник“ в постановке Куличевской. В обоих балетах Нижинский значился партнёром Кшесинской… Хозяйка петербургского балета… пустила в ход недюжинное обаяние, чтобы покорить застенчивого мальчика-партнёра. Ей только что исполнилось тридцать пять, но её холёная женственность цвела без признаков увядания… От Нижинского любезности ждать не приходилось. Он был неловок и робок. Репутация всесильной Матильды, как и её светскость, сами по себе, казалось, ничего для него не значили. У неё же этот недоросль, разумеется, вызывал чисто спортивный задор… Он разочаровал неартистизмом внешности, как разочаровывал других… Нижинский смотрел внимательно. Но чем азартнее входила в роль Кшесинская, чем забавнее становились выходки её героини, тем печальнее делался его взгляд. Сдерживая раздражение, она внезапно бросила, что ему, по-видимому, или непонятно, или не нравится… Понуро и тихо он возразил, что, напротив, всё понятно, всё нравится… Всё наладилось, как только неловкий юноша приступил к обязанностям партнёра… По крайней мере, назавтра рецензенты наперебой объявили его „даровитым мимистом“, восхитились баллоном и блеском поразительных entrechat huit…» [37, 51–54].
В своей первой книге я уделяю особое внимание анализу подхода В. М. Красовской как биографа Нижинского. Думаю, что сейчас это делать уже излишне, так как внимательный читатель теперь и сам видит и понимает, какую технологию применяет Красовская для трансформации личности Нижинского вне сцены в неуклюжего дурня с непривлекательной внешностью. Приведу лишь ещё один пример.
В своей книге «Русский балетный театр начала XX века», ч. 1 [38], Красовская в главе «Нижинский», стр. 390, тоже цитирует рецензию из журнала «Театр и искусство» № 44 от 4 ноября 1907 г., только она изымает из этой цитаты вот эту фразу: «…сразу сделавшийся любимцем публики. Г. Нижинский обладает поразительными баллоном и элевацией, приятной внешностью, мягкими движениями, без всякой резкости, которая часто присуща сильным танцовщикам». А делает Красовская это потому, что буквально пару страниц назад она написала: «Нижинский мало походил на балетного премьера, идеалом которого полвека был Гердт. Напротив, всё в нём такой идеал отрицало. Отрицала внешность: небольшой рост, отнюдь не стройные ноги с чрезмерно развитой мускулатурой, бледное лицо с высокими скулами и косым разрезом глаз; к тому же полуоткрытый рот и рассеянный взгляд производили впечатление недалёкости. Привычный балетный идеал тем более отрицала индивидуальность Нижинского. Он был угрюм, замкнут, и самая лёгкость его танца словно не доставляла ему радости» [38, 387].
Как можно заметить, цитата рецензента-очевидца противоречит утверждениям Красовской, поэтому она просто изымает её из текста своей книги. Ниже я привожу впечатления самой Матильды Кшесинской о юном Нижинском.
Из книги М. Кшесинской «Воспоминания»: «В этом сезоне я впервые танцевала с Вацлавом Нижинским, который весною того же 1907 года кончил нашу балетную школу. Мы с ним танцевали в Мариинском театре „Ноктюрн“ Шопена, а затем исполнили его в Москве на бенефисе кордебалета. Нижинский произвёл на меня большое впечатление на выпускном спектакле в училище, и я уже тогда имела его в виду как своего партнёра для ближайшего будущего… Нижинский был, кроме того, чудным мальчиком, милым, симпатичным, очень скромным, что придавало ему много обаяния…» [45, с. 108, 111].
«Петербургская газета» № 299 от 31 октября 1907 года: «В состоявшемся в воскресенье, 28-го октября, балетном спектакле принимал участие талантливый артист В. Ф. Нижинский, выпущенный в этом году из училища. В воскресенье ему были приготовлены подношения, но по „традициям театра“ не были поданы ему со сцены перед публикой, так как он танцует первый год. Странные традиции! Тем более, что он вёл оба балета, танцуя главные роли. Казалось бы, лавры других артистов не увяли от выраженной симпатии молодому признанному таланту, каким является г. Нижинский. Подобные традиции наводят на мысль о недоброжелательном отношении к нему собратьев по искусству. Даже если бы и существовали эти традиции, было бы понятно по отношению к кордебалету, куда выпускают кончивших школу, а не солистам, как г. Нижинский. Это подтверждает, что нет правил без исключения, а дань всякому по заслугам».
Из последней цитаты становится ясно, что спустя всего два месяца службы Вацлава Нижинского в Мариинском театре вокруг него уже начали сгущаться зависть, интриги и недоброжелательность. Причём это уже стало заметно не только внутри театра, но и из зрительного зала. Разумеется, что ни один танцовщик, тем более солист, не был рад появлению рядом на сцене такого выдающегося таланта, каким был 18-летний выпускник Нижинский. Любые сравнения публика и критики делали не в пользу даже мастеров балета. Вероятно, по этой причине Нижинский танцевал Колена в «Тщетной предосторожности» только один раз, заменив Николая Легата. Видимо, отзывы были настолько не в пользу первого танцовщика Легата, что Нижинский больше никогда не танцевал эту роль.
Из рецензии можно также заметить, что её автор называет Нижинского солистом и пишет, что «он вёл оба балета, танцуя главные роли». Наверное, рецензент не знал, что «признанный талант», исполняя главные роли, находился в театре на должности всего лишь корифея с мизерным жалованием.
Из предыдущих цитат мы также узнали, что своей виртуозностью, артистичностью, обаянием и магнетизмом юный Нижинский привлекал к себе исключительное внимание и невольно затмевал не только первых танцовщиков, но и балерин. Как только Вацлав выходил на сцену, взгляды сотен людей, находившихся в зрительном зале, были прикованы только к нему. Появление в труппе такого артиста, выдающиеся способности которого значительно превосходили всё, что когда-либо видела театральная сцена («равному которому нет теперь на нашей сцене», как написал В. Светлов всего через неделю после первого выступления Нижинского лишь во вставном па-де-де), было крайне неудобно для всех — и для труппы, и для дирекции.
Невозможно было перестроить под талант Нижинского весь Мариинский Императорский театр с его многолетними традициями, устоявшимся репертуаром и труппой, которая насчитывала в сезоне 1907/08 годов 126 танцовщиц и 88 танцовщиков («Ежегодник Императорских Театров»). Что же было делать, чтобы сохранить в театре мир и спокойствие? Ответ один — давать Нижинскому как можно меньше ролей, по возможности избегать упоминания его имени в прессе, воздерживаться от восхищения и похвал в его адрес, дабы не распалять публику с одной стороны и не провоцировать возникновение чёрной зависти и разгула жестоких закулисных интриг с другой.
Однако восторженная публика уже успела полюбить юного гениального артиста Вацлава Нижинского и негодовала, что он так редко появлялся на сцене. Он стремительно завоёвывал популярность у зрителей, привлекая внимание всех, кого интересовал театр. С каждым его выступлением число его поклонников увеличивалось в геометрической прогрессии.
Вероятно, в конце этой главы уместно ещё раз вспомнить знаменитую цитату Тамары Карсавиной: «Признание выдающихся дарований Нижинского не могло не быть единодушным с того самого момента, как он появился на сцене; однако в оценке его личности ощущалась некоторая сдержанность. „Внешне он непримечателен (He is not much to look at), и первоклассным мимом он никогда не станет“… Ценой своей подлинной сущности Нижинский мужественно старался соответствовать требованиям традиционного типа — до тех пор, пока чародей Дягилев не коснулся его своей волшебной палочкой» [111, 182].
Давайте попробуем оценить правдивость этого свидетельства Т. П. Карсавиной, сопоставив его с публикациями прессы того времени. На втором месяце работы в театре Нижинский уже был «общим любимцем» публики, его даже встречали аплодисментами до выступления, не говоря уже о шумном успехе после. На сцене он выглядел полностью сформировавшимся виртуозом — изящным, лёгким, воздушным, пластичным и уверенным, с притягательной внешностью. Это описание сложившегося сценического успеха. Здесь нет признаков «подавления своей сущности» и «старания соответствовать требованиям традиционного типа». Мучительное насилие над собой так не выглядит. Более того, в диалоге с сестрой Нижинский мечтал станцевать главные партии во всех классических балетах.
Карсавина писала свои воспоминания годы спустя, но ещё при жизни Дягилева, и в её тексте явно читается встроенный знакомый миф: был подавленный невзрачный мальчик, хоть и талантливый, пришёл чародей Дягилев, взмахнул своей волшебной палочкой, и гений мальчика раскрылся. Однако цитата Карсавиной — это интерпретация, а не документальное свидетельство. Историческая правда такова: Нижинский уже в начале своей карьеры был выдающимся явлением, феноменом, и его последующий триумф опирался в первую очередь на его собственный природный гений.
Что касается якобы утверждений, что Нижинский «никогда не станет первоклассным мимом», стоит вспомнить Павла Гердта, учителя мимики в Училище, который заявлял всем, когда Вацлав был ещё совсем ребёнком: «Маленький Нижинский — будущий великий артист России!» [128, 37]. А также вспомнить Анатолия Бурмана, который засвидетельствовал, какое потрясение все испытывали на уроках Гердта, когда ученик Нижинский всего лишь выполнял задания учителя [93, 46].
Наконец, для контекста стоит отметить ещё небольшой нюанс — как рецензенты писали про Тамару Карсавину, которая закончила Училище на пять лет раньше Нижинского: «…ибо дама его, г-жа Карсавина, танцевала на редкость неуверенно, точно ученица», «…увы, не делает никаких успехов. Она не совершенствуется. Всё в ней как-то застыло. Нет в ней того внутреннего священного огонька, который называется творчеством, всё у неё выходит очень мило и красиво, но, увы, не одухотворённо…». Причём писали это в тех же статьях, что и о выдающемся таланте её партнёра. Не в этом ли причина более поздних отзывов Карсавиной о Нижинском? Я лишь ставлю вопрос, а ответ на него оставляю на усмотрение своих читателей.