Макаров проснулся посреди ночи, удивившись не столько тому, что его что-то разбудило, сколько тому, что он вообще смог уснуть. Он хорошо помнил, как решил, что сегодня сделать это вряд ли удастся.

Свой спальный мешок он уступил Олесе, а дамы, в свою очередь, уступили мужчинам софу. Однако места там едва хватало троим. И то лишь благодаря тому, что Лекс обладал весьма щуплым телосложением. В итоге сам Макаров предпочел спать в кресле, а это был самый неудобный вариант.

Впрочем, он как раз и не хотел засыпать слишком крепко: очень уж напряженной оставалась ситуация. Следовало быть начеку, если вдруг что-то начнет происходить.

И все же он провалился в сон. Судя по всему, весьма и весьма крепкий. Впрочем, часы утверждали, что прошло не больше двух часов с того момента, как это произошло.

Сейчас же бодрость охватила его так уверенно, словно этого времени хватило, чтобы выспаться. Несколько раз моргнув, Макаров потер глаза, потянулся, разминая затекшие мышцы, и осмотрелся. Они оставили свет в кухне гореть, чтобы иметь хоть какой-то источник света, и благодаря этому в комнате можно было ориентироваться. Да и за окном как будто стало светлее: облака наконец растащило и на небе появился узкий серп луны.

Было тихо. Пять человек сопели почти бесшумно, никто не храпел и не ворочался, но все же что-то казалось неправильным. Макаров встал, подошел к окну и посмотрел во двор. В их доме все еще горели и другие окна, их свет позволял разглядеть, что они все еще оставались там. Люди. Местные, как их назвал Савин. Те, кто так и не уехал из ЗАТО тридцать с лишним лет назад. Он не мог рассмотреть лица, но видел застывшие фигуры. Подобно манекенам в магазине, они замерли напротив подъезда, то ли дожидаясь их, то ли просто карауля, чтобы никто не сбежал под покровом ночи.

Первым их заметил Лекс, еще когда все они готовились ко сну. Он зашел в единственную комнату первым, не включив в ней свет, и вот так же выглянул в окно. Они уже были там. Стояли, смотрели на дом, не шевелились. Макаров много чего повидал в этой жизни, но от этого зрелища даже у него мурашки побежали по телу. И тогда, и сейчас.

— Что же вы такое, мать вашу? — прошептал он.

И отвернулся от окна. Рука сама собой потянулась к фляжке, лежащей во внутреннем кармане куртки, но замерла, так и не добравшись до цели. Только сейчас Макаров заметил, что один из спальных мешков пуст. Мешок Громовой.

Проще всего было предположить, что она проснулась посреди ночи и отправилась в туалет. Возможно, именно это его и разбудило. И все же Макаров предпочел убедиться, прежде чем снова устраиваться в кресле. В конце концов, ее безопасность — это его работа.

В санузле свет не горел. Тогда Макаров решил, что Громова, наоборот, захотела пить, и заглянул в кухню, но и там никого не оказалось. Он вернулся в прихожую, проверил дверь: та все еще была заперта изнутри на все замки и задвижку.

Озадаченный, он на секунду замер, а мгновение спустя совсем рядом кто-то очень тихо шмыгнул носом. Макаров присмотрелся: в темном закутке перед санузлом определенно кто-то был, просто фигура сливалась со стенами, если не знать и не всматриваться. К тому же человек, сидевший на полу у стены, все это время очень старался вести себя бесшумно и неподвижно. Почти как люди-манекены снаружи. Легко было догадаться почему: судя по звукам, Громова плакала. В тесной квартире среди кучи незнакомцев этот темный угол посреди ночи оказался единственным местом, где она смогла остаться наедине с собой.

— Ну слава богу… — тихо заметил Макаров. — Я уж думал, ты действительно железная.

Громова, видимо, поняла, что обнаружена, и перестала сдерживаться: шмыгнула носом громче и, кажется, даже всхлипнула.

Макаров без приглашения уселся на пол рядом с ней, привалился спиной к стене и вздохнул. Потом все-таки достал фляжку и отвинтил крышку.

— Мне жаль… В смысле, твоего брата. Знаю, что ты была готова к такому исходу, но… К подобным вещам нельзя быть по-настоящему готовым.

И он сделал большой глоток. Водка теплым комом скользнула по пищеводу в желудок, по пути растворяя тугой узел в груди. Сразу удалось вздохнуть глубже.

— Когда это мы перешли на «ты»? — мрачно поинтересовалась Громова. Голос ее едва заметно подрагивал.

— А вот только что, — нагло заявил Макаров. И протянул ей фляжку. — Ты против?

Она пару секунд сидела неподвижно, словно размышляла над его вопросом, а потом вдруг резко выдохнула:

— Да пофиг… — И схватила протянутую фляжку. — Может, мы никогда не выберемся отсюда, а ведь это я тебя сюда притащила.

Сделав один-единственный глоток, Громова закашлялась и недовольно скривилась. В темноте он, конечно, не мог толком видеть ее лица, но то, что оно кривится, понял по тону:

— Господи, что за гадость?

— Чего это гадость? — оскорбился Макаров. — Нормальная водка. Хорошая, дорогая. Чистый продукт. И да, ты меня никуда на веревке не тащила. Предложила денег за работу, много. Я повелся и согласился. Так что за все риски несу ответственность сам. Но ты не спеши нас хоронить…

Она тихо усмехнулась и уточнила:

— У нас еще есть дела?

Макаров улыбнулся и поддержал, пропев:

— У нас дома детей мал-мала...

— Да и просто хотелось пожить [1], — закончила она. Правда, петь не стала, ограничилась речитативом. После чего повернулась к нему и спросила: — У тебя есть дети?

— Есть. Сын. Ему скоро двенадцать. Правда, мы почти не видимся.

— А что так?

— Так после развода бывшая выскочила замуж за своего хахаля и увезла Олега с собой. А хахаль ее, на секундочку, из Владика… Где только нашла его? Сроду там не бывала…

— Это, конечно, далеко, но самолеты ведь летают, — заметила Громова.

— А ты знаешь, сколько стоит билет Москва-Владивосток-Москва? А еще ведь жить надо где-то, так далеко за такие деньги на пару дней не полетишь… Впрочем, — он махнул рукой и снова поднес фляжку к губам, — тебя эти суммы вряд ли впечатлят. А для меня это месячный доход. Не налетаешься. Так что мы только списываемся и созваниваемся регулярно. Хорошо, что сейчас можно даже видеть друг друга, а не просто говорить… Но это все равно не то, конечно, что личное общение.

— Не думал сам тоже туда перебраться?

— А что я там делать-то буду?

— Ты же вроде пенсионер. Будешь делать то же, что и здесь.

— Только я всю жизнь тут прожил и связями в Москве и области обрастал. Там мне вряд ли кто-то будет подкидывать работенку вроде этой.

Громова нервно хихикнула и вдруг снова забрала у него фляжку.

— Может, оно и к лучшему?

— Может, — не стал спорить Макаров. — А у тебя дети есть?

Второй глоток пошел у нее гораздо лучше, она тоже глубоко вздохнула, а когда ответила, голос ее прозвучал гораздо тверже:

— Нет. И это, пожалуй, единственное, о чем я жалею.

— А что так? — повторил он ее же слова. — То, что в твоей картине мира все мужики козлы, я уже понял. Но ты вроде достаточно состоятельна, чтобы быть… как там это теперь красиво называется? Соло-мамой?

— Да ни хрена ты про меня не понял, Макаров, — беззлобно огрызнулась она, возвращая ему фляжку. — Я, вообще-то, когда-то замуж собиралась, как все. Мы познакомились, когда мне было двадцать пять, а ему — двадцать восемь. Идеально друг другу во всем подходили. Образование, семьи, работы, доходы — все плюс-минус одинаковое. Я тогда впервые подумала, что любовь все же существует. Но мы оба никуда не спешили, поэтому долгое время были, что называется, просто в отношениях. Жили на два дома: то я у него оставалась, то он у меня, вместе ездили отдыхать, но не съезжались. Обоих это устраивало. Когда мне стукнуло двадцать девять, я задумалась о будущем. Часики затикали, наверное, и вот это все. Я намекнула, что неплохо бы определиться. Он тогда замял тему, но через неделю сделал мне предложение. Очень красиво, романтично так. Я, конечно, согласилась. К свадьбе готовились без спешки: я очень хотела красивую летнюю церемонию. И все было уже договорено, обговорено и частично даже оплачено, оставалось дождаться назначенного дня, когда все в один момент рухнуло.

Громова ненадолго замолчала, словно предлагала ему спросить, что же случилось, но Макаров не стал этого делать. Понимал, что раз уж заговорила, все равно расскажет.

Она его не разочаровала.

— Все банально до зубного скрежета. Другая женщина, стопроцентные доказательства… Да он и не отпирался. Клялся и божился, что все вышло случайно, что это ничего не значит, что он и не думал предпочесть мне ее… В общем, все как у тебя: погулял и домой. Один раз. Ничего серьезного. Не собирался ничего рушить. Вот скажи мне, Макаров, почему вы, мужики, считаете это смягчающим обстоятельством? Почему вы думаете, что если изменяете с той, кто ничего не значит, то ваше предательство тоже ничего не значит? Вот если бы твоя жена спала не с кем-то одним, кто, очевидно, нашел ключ к ее сердцу, раз она потом вышла за него замуж, а с разными случайными мужчинами, которые для нее ничего не значили бы, тебе было бы легче это принять?

Макаров промолчал и сейчас, предпочтя ответу еще один глоток из фляжки. Потому что честный ответ прозвучал бы так: нет, не легче. И тогда дальше пришлось бы сказать что-то в духе: «Но это же совсем другое!» И Громова просто снова рассмеялась бы ему в лицо.

— Я так понимаю, свадьба не состоялась? — только и уточнил он.

— Правильно понимаешь. А через несколько месяцев пропал Илья, и мне стало вообще не до того. Надолго. Мы искали. Мы донимали полицию, задействовали связи… Платили деньги, нанимали частных специалистов, но ничего не помогло. Мой брат жил такой запутанной и несистемной жизнью, что разобраться в ней оказалось не под силу никому. Он и сам любил исчезать: отключал геолокацию или вовсе временно менял номер, снимал наличные и тратил только их, путешествовал на электричках или автостопом. Потом, все истратив, возвращался и какое-то время вел себя пристойно. Правда, раньше, когда он исчезал с радаров, он периодически звонил родителям и говорил, что с ним все хорошо. Или присылал сообщения, электронные письма, фото… В этот раз не было ничего, но какое-то время мы надеялись, что это просто очередной его загул, что он вернется. Но он все не возвращался, не появлялся, не звонил… Ни одного сообщения или фото.

Голос снова подвел ее, и Громова в третий раз перехватила фляжку. На этот раз сделав сразу два глотка. После чего заговорила увереннее.

— Мы все переживали, но мама — сильнее всех. Она всегда любила Илью больше, чем меня. Во всяком случае, мне так казалось. Может, потому что он родился позже и с ним у нее было больше возможностей насладиться материнством, чем со мной, когда приходилось в основном выживать. А может, просто матери всегда больше любят сыновей. У тебя, кстати, есть братья или сестры?

— Сестра, на два года старше, — улыбнулся Макаров. — И мне всегда казалось, что ее мама любит больше, потому что она девочка и родилась первой. А я был такой… нежданчик, меня не особо-то и планировали. Так что по-разному бывает. А может, нам всем только кажется, что другого любят больше?

— Может быть, — не стала спорить Громова. — Но факт в том, что исчезновение Ильи привело к тяжелой болезни мамы. И начались врачи, обследования, лечение. И это снова — деньги, деньги, деньги. Я как-то слышала, что за успехом женщины стоит предательство мужчины. Знаешь, ничего подобного. Мужчины здесь вообще ни при чем. За спиной успешной женщины просто находится пропасть, которая растет с каждым днем. И чтобы не провалиться в нее, нужно идти вперед. Бежать или ползти — хоть как, но обязательно двигаться. Достигать. Превозмогать. Потому что счета — штука бескомпромиссная. Ты либо платишь, либо до конца жизни живешь с ощущением, что не справилась, сделала недостаточно. По крайней мере, в этом я себя упрекнуть не могу. Все, что можно было купить за деньги, было маме обеспечено. Но она все равно умерла. Сгорела в своем горе за четыре года. И в свои последние минуты все твердила мне, что я должна обязательно найти Илью, что никогда не должна останавливаться, должна продолжать искать…

Громова судорожно вздохнула и снова ненадолго замолчала, но пить больше не стала.

— После ее похорон я впервые поймала себя на мысли, что Илье лучше бы быть мертвым. Потому что, если бы он вдруг вздумал появиться после всего этого, я бы его сама убила. И я перестала искать. Отец на этом не настаивал. Он просто тихо пил, потеряв и сына, и жену. А я работала. Без выходных и отпусков. Уже не потому, что были нужны деньги. Просто это был мой способ справиться. Деньги пригодились позже, когда заболел и отец. Еще два года я пыталась спасти хотя бы его. Не спасла. И после его похорон я была готова отдать что угодно, только бы Илья оказался жив. Потому что больше никого не осталось.

— А что твой несостоявшийся муж? — осторожно поинтересовался Макаров. — Не было мысли простить его и попробовать снова? Ты говоришь, что любила его.

— Любила. И да, мысли такие приходили в голову, когда все становилось совсем плохо и хотелось на кого-то опереться, а он приходил и смотрел на меня печальными глазами. Но… сначала выяснилось, что его разовая ничего не значащая любовница беременна его ребенком. Потом он сказал, что любит меня, но должен жениться на ней, потому что его ребенок не должен расти без отца…

— Ну это вполне достойный поступок, как по мне…

— Да, это был бы достойный поступок, если бы он не пытался предложить мне все равно быть с ним. И тогда он смог бы жить на два дома: с ней из-за ребенка, а со мной по любви. Я тогда поняла, что с самого начала была дурой. Вероятно, нас всегда было две. И, возможно, он действительно нас обеих любил. В своей манере. И не хотел отпускать ни одну, ни другую. Просто одной из нас он был нужнее. И это была не я. Но не думай, что после него я больше не пыталась устроить личную жизнь. Пыталась. Успела даже пару раз снова побывать в серьезных отношениях. Первый сбежал, как только я заговорила о браке и детях. Второй хотел отжать у меня бизнес. Мол, зачем тебе одной все тащить на себе, доверь дела мужику… К счастью, я вовремя поняла, к чему дело идет. Отделалась небольшими потерями. Так что, знаешь, как-то все не до того мне было, не до соло-материнства. А время так быстро уходит. Только очухаешься после одного удара — уже летит другой. Я думала, что успокоилась, что все отболело, а тут — это видео со смартфона Ильи, координаты места, где оно было снято. И вот я здесь. Наверное, в глубине души я все же надеялась каким-то чудом найти его. Живым.

Макаров задумчиво поболтал в фляжке оставшееся содержимое.

— Ну так-то мы пока не получили ни одного подтверждения того, что твой брат мертв. Да, есть прощальное видео, но в его концовке он вполне еще жив. Что случилось дальше, когда телефон разрядился, никто не знает. Может, он до сих пор бродит по этому городу среди этих чудиков, что сейчас торчат у нас во дворе?

Громова посмотрела на него сквозь темноту. Он почувствовал этот взгляд, даже не поворачивая головы в ее сторону.

— Ты правда веришь, что это возможно?

— Жизнь научила меня тому, что возможно даже то, чего ты никогда и представить себе не мог. А этих людей даже представлять не надо. Вон они, за окном стоят, на дом пялятся.

— Интересно… — в ее голосе прозвучало любопытство. — Это как-то связано с твоим уходом из полиции?

Теперь он тоже повернулся к ней, пытаясь что-то рассмотреть на ее лице. Тщетно. Темнота позволяла разглядеть только очертания.

— А тебе покоя не дает этот вопрос, да?

— Люблю иметь полное представление о том, с кем работаю.

— Ладно, раз уж у нас тут ночь откровений… Два года назад мы расследовали сложное дело. Маньяк. Жертвы очень разные: пол, возраст, внешность — ничего общего. Един только почерк: у жертв было разорвано горло, крови на месте обнаружения тела слишком мало, но следов перемещения нет. Плоть частично… откусана. Не отрезана, а именно оторвана зубами. Поначалу даже было мнение, что убийца травил жертву собакой или давал ей… попробовать.

— Но просто нападение животного не рассматривалось?

— Нет. У всех трупов были вырезаны глазные яблоки. Это было явно сделано человеком. Да и после первого же вскрытия стало понятно, что кусала именно человеческая челюсть. В общем, мы искали психа, возомнившего себя волком или другим хищником. Следы привели нас в одно разваливающееся здание на окраине. Технически даже в области. Кто мог, оттуда уже уехал, но несколько человек все еще жили. Та квартира, куда мы пришли, была коммуналкой. Мы вошли, я и мой напарник. Разделились: он пошел на кухню, а я — к приоткрытой двери одной из комнат. И тогда я услышал шорох…

Горло перехватило, и Макаров замолчал, машинально поднимая взгляд к потолку. На него частично падал свет из кухни, а потому было видно, что там никого нет, но он все равно провалился в жуткое воспоминание. Ладони вспотели, дыхание застряло в груди. Он поднес к губам фляжку и сделал еще один глоток.

— Я решил, что шумят этажом выше, поскольку шорох звучал надо мной, но потом мне что-то капнуло на лицо, и я посмотрел вверх… Сначала собственным глазам не поверил, фонариком посветил, думал, мерещится. Но нет. Там была старуха. Голая. Тощая такая, кожа да кости. И длинные седые волосы, сто лет не чесанные. Глаза черные, рот кровью перемазан. И зубы… полный рот крепких острых зубов. Я застыл. Просто как будто меня парализовало! А она прыгнула на меня… Еще секунда — и мое горло разорвало бы так же, как у прочих жертв. Но я успел удержать ее рукой на расстоянии. Попытался скинуть, но она оказалась очень сильной. Ее зубы все клацали и клацали, тянулись к моей шее. И дотянулись бы, но я стал стрелять. Я выстрелил ей в живот трижды, но она и не думала останавливаться. Даже на толику не ослабла… Тогда я поднял руку, приставил пистолет к ее виску и вышиб ей мозги. Только это ее остановило.

Руки сильно задрожали, Макаров как будто снова почувствовал на них теплую липкую кровь. Его передернуло и замутило, но еще один глоток обжигающей жидкости помог удержать желудок на месте.

— Знаешь, когда мент при задержании стреляет в подозреваемого — это хреново. Потом пишешь километры объяснительных, ходишь на допросы, как преступник. Но когда мент четыре раза стреляет в древнюю старуху — это совсем финиш. Тут не сесть вообще очень сложно. Потому что кто тебе поверит, что она с черными, как в дрянном ужастике, глазами бегала по потолку и пыталась тебя сожрать? Меня спасло только то, что на кухне в кастрюльке варились глазные яблоки последних трех жертв и мужика, по чью душу мы туда пришли. Сам он лежал в одной из комнат, такой же частично пожранный, как и остальные. А в желудке старухи были куски его плоти. Родственников у нее на нашлось, вообще никаких документов, она так и осталась неопознанной. Благодаря этому мне удалось избежать уголовного преследования…

— Но, несмотря на это, тебя отправили на пенсию.

Это был не вопрос, а утверждение, но Макаров все равно кивнул.

— У меня уже была ситуация, когда во время задержания я убил подозреваемого. Тогда меня отмазали. Трое моих коллег дали показания, что я действовал в порядке самообороны. В этот раз никто не хотел лезть во все это, разбираться, что да как. Вникать. Поэтому с глаз долой — из сердца вон. Нет человека — нет проблемы. А я до сих пор пытаюсь понять, что это, черт побери, было.

— И ты не нашел для себя выхода лучше, чем начать спиваться? — Несмотря на смысл вопроса, в тоне Громовой он не услышал осуждения. Скорее, сочувствие.

— Я не спиваюсь, — возразил Макаров и снова глотнул из фляжки. — Я просто пью, потому что сейчас мне это нужно. Но я контролирую ситуацию. Могу бросить в любой момент.

— Ты же знаешь, что все алкоголики так говорят? — Теперь в ее голосе ему послышалась улыбка.

— Я не алкоголик… — Он последним глотком прикончил остатки водки. — Если тебе так хочется навесить на меня ярлык, то я просто пьяница. Каждый справляется как умеет.

— Думаю, ты можешь гораздо больше, — неожиданно мягко заметила Громова. — Ты сильнее, чем тебе кажется.

— Интересно, из чего ты сделала такой вывод?

— Из того, что на той заправке в Рязани ты все же решил поехать сюда со мной.

[1] Слова из песни "Не спеши" группы "Чайф" (автор Владимир Шахрин).