Он снова оказался у обшарпанной двери в темном вонючем подъезде. Та приоткрылась, словно приглашая войти, и Макаров, сжимая потеющей ладонью рукоять пистолета, первым переступил порог.

Оказалось, что тяжелая смесь запахов гниющего бытового мусора, подвальной сырости и высыхающей по углам мочи, висевшая в подъезде, — это не самый плохой вариант. В квартире пахло еще хуже. К прежнему букету примешалась вонь давно немытого тела, старости, забившейся канализации и чего-то кислого.

В длинном коридоре, в который выходили двери нескольких комнат, оказалось еще темнее, чем на лестнице, поэтому фонарик все еще был необходим. Макаров, конечно, попытался щелкнуть выключателем, который нашел в прихожей, но это ни к чему не привело: на потолке не висело ни люстры, ни даже просто лампочки.

Он направил луч фонарика вглубь коридора, скользнул пятном света по каждой из дверей. Почти все они оказались закрыты. Макарову пришло в голову, что квартира, вероятно, когда-то была коммунальной, поэтому здесь так много комнат. Но сейчас, должно быть, из жильцов никого не осталось, кроме того, за кем они пришли. Если только они не ошиблись. Как здесь может кто-то жить, Макаров представлял себе с трудом.

Свет фонарика скользнул в единственную открытую дверь: за ней находилась кухня. Судя по звукам, на плите что-то вяло булькало. Макаров собирался посмотреть, но приглушенный скрип дальней от входа двери привлек к себе его внимание: та медленно приоткрылась, словно кто-то потянул ее изнутри на себя. Кивнув шедшему за ним молодому напарнику на дверной проем кухни, Макаров шагнул в коридор, осторожно приближаясь к приоткрывшейся двери и постоянно прислушиваясь.

Позади в удручающей тишине послышался глухой удар, тихая ругань напарника и… звук рвотных спазмов. Макаров на мгновение замер, чувствуя, как его собственный желудок тоже нехорошо сжимается. Слишком много вони и напряжения…

Дверь, на которой замерло пятно света его фонарика, больше не шевелилась, но зато послышался какой-то шорох. Звук шел сверху, из-под трехметрового потолка, поэтому, скорее всего, доносился из квартиры этажом выше, на него не стоило отвлекаться. Но едва Макаров об этом подумал, как на лицо ему упала вязкая капля.

Сначала он запрокинул голову, а потом, не поверив собственным глазам, поднял над собой луч фонарика. Сердце ухнуло куда-то в пятки, жизнь разделилась на до и после. Его буквально парализовало, мозг отказывался воспринимать происходящее. Макаров застыл на несколько бесконечно долгих секунд, и те едва не стоили ему жизни…

— Павел!

Хлесткий удар по щеке вырвал его из удушливого кошмара и вернул в реальность. В этой реальности он лежал на холодном твердом полу, а над ним склонилась напряженная и не на шутку встревоженная Громова. Болезненную оплеуху ему влепила, очевидно, тоже она. Конечно, из лучших побуждений.

Заметив, что он открыл глаза, Громова заметно расслабилась и облегченно выдохнула, после чего помогла ему сесть.

— Что случилось? — спросил Макаров, невольно потирая затылок, который нещадно ломило. Изнутри, не снаружи, а значит, он не ударился им.

— Это я у вас хотела спросить, — хмыкнула Громова. — Вы вдруг отключились. С вами часто такое бывает?

— Что именно? — растерянно переспросил Макаров.

Мысленно он все еще оставался в мрачном воспоминании-кошмаре, а потому плохо понимал, о чем с ним говорят.

— Обмороки. У вас с давлением проблемы или что-то в таком роде?

— Нет у меня никаких проблем! — с нотками раздражения в голосе отмахнулся Макаров, окончательно сбрасывая с себя наваждение и стремительно поднимаясь на ноги.

Вероятно, движение получилось слишком резким, поскольку на пару мгновений картинку перед глазами снова повело, но она быстро вернулась в норму. Правда, в ушах все еще слегка звенело, а мысли текли вяло, как слишком густой кисель.

Сердце тяжело ухало в груди, и Макарову казалось, что он все еще ощущает мерзкий запах той квартиры. Не вполне осознавая свои действия, он потянулся рукой во внутренний карман, где была припрятана фляжка. По правде говоря, сделать пару глотков хотелось со вчерашнего дня: с того момента, как они оказались в этом проклятом ЗАТО. Но тогда он сдержался, решив не разочаровывать работодательницу в первый же вечер. Сейчас же уровень стресса превысил возможности его самоконтроля.

— А говорили, что на работе не пьете, — укоризненно заметила Громова.

Она стояла, скрестив на груди руки, и возмущенно смотрела на него. Ни дать ни взять его бывшая жена. Аж не по себе стало: настолько похож был взгляд.

— А я и не пью, — огрызнулся Макаров. — Я принимаю лекарство. Расширяет сосуды.

— Только потом они резко сужаются, что может привести к новому обмороку. В вашем возрасте пора бы знать такие вещи и начинать беречься.

— Что значит — в моем возрасте? — он посмотрел на нее почти оскорбленно.

Громова только довольно ухмыльнулась и пояснила:

— После сорока у мужчин резко возрастает риск сердечно-сосудистых патологий.

— Да нормально у меня все и с сердцем, и с сосудами! — раздраженно фыркнул Макаров. — Со мной вообще все в порядке!

Вообще-то туман в голове, пока не желающий рассеиваться, и сохраняющийся в ушах звон говорили об обратном, но Макаров не любил признаваться в дурном самочувствии. Особенно посторонним людям.

— А из полиции вас, стало быть, из-за этого турнули? — нарочито невинным тоном поинтересовалась Громова.

— Из-за проблем с сосудами? — язвительно уточнил Макаров.

— Из-за пьянки.

Макаров едва не брякнул, что заветная фляжка в его кармане поселилась уже после, но вовремя сдержался и промолчал. Хотел было напомнить, что его никуда не турнули, он просто вышел на пенсию, но не стал. Она явно не поверила в это в первый раз, не поверит и сейчас.

— А то вы не знаете, за что меня турнули, — только и огрызнулся он в итоге, снова поднося фляжку к губам. — Вам же Виктор Семенович явно целое досье на меня выдал.

— Этого он говорить не стал, — призналась Громова. — Сказал, вы сами расскажете, если захотите.

— Так вот, я не хочу. — Макаров посмотрел на нее с вызовом. — Еще вопросы есть?

Она медленно качнула головой и тут же опровергла сама себя:

— Только один. Своим-то звонить будете? Вы собирались, — добавила Громова, когда он непонимающе нахмурился. — Чтобы сообщить о бандитах, о найденной машине…

— А, ну да…

Макаров убрал фляжку обратно во внутренний карман и рассеянно пошарил по остальным в поисках смартфона, но ничего не нашел.

Громова сперва вздохнула, потом сделала пару шагов, подняла что-то с пола и протянула ему.

— Вы уронили, когда отключились. Надеюсь, он не сильно пострадал.

Макаров взял смартфон, лишь молча кивнув в знак благодарности, и с досадой цокнул языком. По темному экрану расползалась сеточка трещин. Впрочем, на кнопку разблокировки аппарат отреагировал, удалось даже перейти в список контактов, чтобы найти нужный номер. А вот вызов не прошел, но, как вскоре выяснилось, дело было не в повреждении его смартфона.

— У меня тоже нет сигнала, — сообщила Громова, достав свой смартфон. — Даже вызов 112 не проходит.

— Здесь какой-то мерцающий сигнал, у меня вчера тоже звонок не прошел. Зато сообщение прошло.

И он принялся набирать новое сообщение все тому же приятелю, а когда закончил — убрал смартфон в карман куртки и серьезно посмотрел на свою нанимательницу.

— Как только сигнал появится, сообщение уйдет. А у нас пока есть время еще немного здесь осмотреться.

Громову его заявление заметно удивило. Она даже недоверчиво склонила голову набок, словно подозревая его в чем-то.

— Пару минут назад вы вроде сказали, что не собираетесь связываться с вооруженными бандитами и маньяком, имея при себе один только травмат.

— Во-первых, я не собираюсь ни с кем связываться, — пояснил Макаров. — Просто хочу осмотреться. Может, действительно найдем вторую пропавшую машину. Или какие-то улики на предполагаемого маньяка. Что угодно, лишь бы можно было отправить это моим и убедить их в необходимости выслать группу.

— Вы говорили, что обнаружение одной пропавшей машины они и так не смогут проигнорировать, — еще больше насторожившись, напомнила Громова.

Макаров едва не зарычал. Да что ж она такая занудная?

— Если бы у меня была возможность позвонить, я бы точно убедил их поскорее выслать группу. К сообщению они могут отнестись без нужного энтузиазма. Или запросить дополнительную информацию. Лучше, если она у нас к тому моменту будет.

Громова какое-то время смотрела на него, как будто о чем-то размышляя, и наконец кивнула, соглашаясь с его решением.

— А что во-вторых? — поинтересовалась она.

— Что?

— Вы сказали, что, во-первых, не собираетесь ни с кем связываться. А что во-вторых?

Макаров криво усмехнулся.

— А во-вторых, у меня не один только травмат при себе. Только сначала придется вернуться в квартиру, чтобы я смог забрать… то, чего вы не заметите и о чем никому не скажете. Идет?

Она снова какое-то время задумчиво молчала, но в конце концов все-таки кивнула.

***

Голова гудела так, словно в ней поселился потревоженный колокол. Обратно в себя Барин приходил медленно и мучительно, с трудом сбрасывая липкую паутину беспамятства. Очень мешало то, что он практически не мог пошевелиться: ни встать, ни сесть, ни хотя бы перевернуться. Поначалу и понять не мог, что с ним не так. Он почти не чувствовал собственного тела, только пульсирующую боль в виске да что-то твердое и холодное под спиной.

Когда сознание немного прояснилось, Барин смекнул, что пошевелиться ему не дают веревки, впивающиеся в запястья. Его руки были крепко привязаны к чему-то, ноги, по всей видимости, тоже. Что-то было и во рту, мешая ворочать языком и сглатывать слюну. Но хотя бы ничто не мешало дышать.

Он смог открыть глаза. Получилось тоже не с первой попытки, очень уж тяжелыми казались веки, но в конце концов их удалось поднять, а потом и пару раз моргнуть, чтобы прояснить картинку.

Барин обнаружил себя в обшарпанной квартире заброшенного дома. Сначала даже показалось, что это та же квартира, в которой они ночевали, но потом Барин понял, что она просто такая же. Возможно, в том же доме, но на этаж или несколько выше.

Никак не удавалось понять, сколько прошло времени с того момента, как Штырь вырубил его. Судя по освещению в комнате, за окном было все так же сумрачно, но сегодня толком и не рассветало из-за затянувших небо туч. Могло пройти полчаса, а могло — полдня.

Барин повернул голову, пытаясь осмотреться лучше, но даже от такого медленного и осторожного движения та слегка закружилась, а его самого замутило. Видимо, этот придурок наградил его сотрясением мозга. Барин твердо решил, что, как только у него появится возможность, он прикончит Штыря. И Лихого до кучи. Надо было сразу это сделать, но тогда казалось, что втроем будет проще выбираться.

Все-таки шевельнув головой снова, Барин невольно вздрогнул всем телом, когда обнаружил, что оба подельника, которых он только что собрался порешить при первом удобном случае, стоят рядом. Судя по всему, сам он лежал на каком-то столе, стоявшем посреди комнаты, а эти двое застыли в паре шагов от него, у стены, плечом друг к другу.

Барин собирался велеть им развязать его, но получилось только что-то невнятно промычать: рот-то был заткнут. Тогда он замычал громче, пытаясь вложить в это всю свою ярость, чтобы дать придуркам понять: он их по стенке размажет, если они немедленно не освободят его.

Ноль эмоций. Ни Лихой, ни Штырь не шелохнулись, даже головы к нему не повернули. Стояли, что те долбаные манекены в магазине, глядя в одну точку перед собой.

Барину стало настолько не по себе, что он перестал мычать и теперь только опасливо смотрел на подельников. Они вели себя ненормально. Штырь еще мог застыть. Он вообще часто молчал и, бывало, знатно тормозил, словно уплывая мыслями куда-то далеко. А вот Лихой — совсем другое дело. За все время их знакомства он замирал только в одном случае — когда засыпал. И даже во сне он частенько ворочался, дрыгался, порой с кем-то ругался… Стоять вот так, вытянувшись по стойке смирно, как солдат на плацу, он не мог чисто физически.

Но почему-то сейчас именно так и делал. И это было до того ненормально, что по-настоящему пугало.

Еще больше Барин напрягся, когда понял, что в квартире они не одни. Кто-то шуршал в соседней комнате. Или, скорее, на кухне. Гремела какая-то посуда, а потом послышался звук, подозрительно похожий на тот, с которым нож шваркает об точильный камень. От каждого такого звука в животе все туже завязывался болезненный узел.

Когда все стихло, послышались шаги. Тихие, неторопливые. Вскоре они тоже замерли. Барин с трудом приподнял голову, чтобы посмотреть в дверной проем. В нем стоял высокий худощавый мужчина в кепке. Козырек скрывал приличную часть лица, была видна только нижняя треть: обветренные губы, поросший щетиной подбородок. Во рту мужчина перекатывал тонкую палочку — то ли спичку, то ли зубочистку. Так частенько делают те, кто бросает курить.

Барин снова замычал, но на этот раз более миролюбиво. Мол, не суетись, парень, давай поговорим, обсудим. Два разумных человека всегда могут договориться. Только рот мне освободи…

Мужчина шагнул ближе, и по спине Барина побежали почти болезненные мурашки. Почему-то ему совершенно не показалось, что мужик действительно собирается вытащить у него изо рта тряпку.

А тот тем временем оказался совсем рядом и наклонился к его лицу. Барину стали видны его глаза. Темные, пустые, они ясно давали понять: не договоримся. Таким людям совсем нечего предложить. Им ничего не нужно.

Кроме чужой жизни. И иногда — боли.

Мужик усмехнулся. Кажется, прочитал по глазам самого Барина, что тот все понял. На мгновение он поднял голову и посмотрел на Лихого и Штыря. Ничего не сказал им, даже не кивнул, но те отчего-то вдруг повернулись и чуть ли не строем вышли из комнаты. Через несколько секунд хлопнула входная дверь, а мужик снова посмотрел на Барина.

— Не повезло тебе, приятель, — произнес он хрипло. — Многие знания — многие печали… Кажется, так говорят?

И он поднял руку с зажатым в ней ножом. Барин попытался закричать, но снова смог только невнятно замычать.