«“Попался! — воскликнул я про себя, вообразив, что Телемака пробрало настоянное на травах винишко. — Ты угостил свой желудок моей трапезой, свои надежды — моими новостями об Одиссее, свои глаза моей женой, которая годится тебе в матери. Теперь и я угощусь твоим слегка подогретым вниманием и расскажу тебе историю о том, Как Менелай Впервые Завалил Елену На Восьмой Год После Войны. Что, пробрало, а? Задел я тебя за живое? Наверно, хочешь знать, как оно так вышло? Где, к Гадесу, мы в те дни обретались? Куда я плыл? На кого наложил лапу? На Протея? На Елену?”»

«“Телемак, сын Одиссея, — ответил парень, — приехал с обильной козами Итаки затем, чтобы узнать о судьбе своего отца, однако он согласен не вырывать полы плаща из рук хозяина и всю ночь внимать истории о том, Как Ты Потерял Кормщика, Странствовал Семь Лет, Пристал к Берегу на Фаросе, Подкараулил Эйдотею, Сцапал Протея, Узнал, Как Вернуться в Грецию, Отправившись Вверх по Нилу, и Овладел Своей Женой, красивейшей из всех женщин, которых я когда-либо видел, После Воздержания Длиною в Восемнадцать Лет”».

«“Семнадцать”».

Я все рассказываю так, как было. «“Слышишь этот перестук?”» — говорю я сам себе, спросил я Телемака.

«“Я слышу”», — ответил Писистрат.

«“Она вяжет! Елена Троянская готовится стать бабушкой! Империя рассыпалась во прах, целое поколение отправилось к праотцам, сотня царей рассталась ради нее с жизнью, а она сидит себе, не имущая сраму, как Пенелопа, и ни единой царапины на ней, — и вяжет!”»

«“Прошу прощения, — сказала Елена — если речь пойдет об этом, я иду спать, вдоль по коридору, вторая дверь налево. У дамы свои представления о гордости. До встречи, Телемак. Хорошего тебе застолья, доброго вина и сна, мой Менелай, любовь моя”».

«“Зевс иже еси на небеси! — говорю я воскликнул я. — Почему только я не убил тебя в доме у Деифоба, не предал мечу вместе с Троей?”»

«Елена обернулась к нам с улыбкой и прошептала: “Любовь”».

«“Что она имеет в виду, — спросил Писистрат Несторид, который прибыл вместе с Телемаком, днем, из песчаного Пилоса, — что ты ее любишь и ценишь, к примеру, выше чести, выше самоуважения; выше всех тех мужей и благородных целей, ради которых ты отправился на войну; выше Менелая?”»

«“А почему бы и нет?”»

«“Не означает ли это, что тройняшки-слоги ее имени разжигают в тебе противоречивые страсти? Что сердце твое бьется с твоим сердцем, покуда сам ты не начинаешь пылать, как угли Илиона?”»

«“Мудрый сын мудреца-отца! Ее улыбка засевает пашню моей памяти зубами Кастальского дракона; я становлюсь сонмищем воинов, и каждый бьется со всеми остальными; а выжившие опускаются пред нею на колени; быть может, гибнут лучшие из них. Если Эней, сын Афродиты, не смог ее убить, могу ли я, простой почти что смертный?”»

«“Все это очень интересно, — говорю я сам себе, сказал Телемак. — Хоть мы и пробыли весь день в дороге и очень устали, ничего мне сейчас не хочется больше, чем сидеть в полной темноте, совершенно неподвижно, а ты бы держал меня за край хитона и рассказывал о том, Как Твоя Достославная Жена Не Допускала Тебя До Своего Тела Полных Семь Послевоенных Лет, Но Допустила На Восьмой. Если я в нужный момент не вскрикну, пораженный до глубины души, или не проявлю другой соответствующей случаю реакции, то знай: я просто онемел от увлеченности сюжетом”».

«“Так тому и быть”,— сказал я», — говорю я. «По правде говоря, — объясняю я сам себе, — когда мы наконец-то прибыли обратно в Спарту, Елена подняла забытое вязанье и взялась за него, не спустив ни единой петли, как будто не было ее восемнадцать дней, а не лет, как будто она ездила в гости к сестре, а не рожала ублюдков своим троянским любовникам. Зато я пристрастился к терпкому вину сомнения: кто я такой, самый главный в мире дурак и рогоносец или счастливейший из смертных. А уж если в город приезжали вдруг старые боевые товарищи или их сыновья, обменяться байками про былые бои, я так им упивался, что не смог бы отличить Елены от Геллеспонта. Так случилось и в тот день, когда к нам прибыли сыновья Одиссея и Нестора. Я провожал дочку, отправлял ее на свадьбу, выходить за Ахиллова сына, и одновременно встречал дочь Алектора, приехавшую, чтобы выйти замуж за моего собственного сына; дворец был битком набит родней, вино текло ручьями, и я заливал им свои былые беды; когда я отправлялся в Трою, едва успев привыкнуть к статусу женатого мужчины, все они были младенцами; к тому времени, как я вернулся домой, это были взрослые мужчины и женщины, готовые обзавестись своими собственными семьями; что ж удивительного в том, что я так остро ощущал приближение старости, и груз несчастий, и жажду; куда девались все мои детишки? Лучшие годы жизни?»

«Когда нагрянули мальчики, я, само собой, принял их за каких-нибудь приятелей своих собственных детей, которые приехали на праздник; я приказал, чтобы им помогли помыться и умаститься с дороги, выдали им чистую одежду и налили вина. Мы с Матушкой всегда считали, что лучше держать дом открытым для всех дальних и ближних соседских ребятишек, чем не знать потом, в чьем доме искать своих собственных. Никто не сможет сказать, будто я не гостеприимен. Но, не стану скрывать, как только мне сказали, что они чужаки, что-то у меня внутри екнуло; красивые парни, сразу видно, что из лучших семей, в полном расцвете мужественной юношеской красоты, я сам был таким же двадцать лет назад, и Парис, когда он заглянул ко мне на огонек, а я предложил ему выпить и сказал: “Все мое — твое…”…»

Почему ее не называют Еленой Спартанской?

«Я показал им дом, все наши африканские побрякушки — уж тут-то челюсти у них поотвисли; потом мы пообедали и поиграли в отгадывание загадок. Несторова сына я узнал довольно скоро, вылитый отец, славный такой парень, но героя из него не выйдет, вы понимаете, о чем я говорю. Другой был тот еще мальчонка; что-то было в нем такое, чего сразу не ухватишь; в глаза не смотрит; за столом сидел, улыбался в тарелку; но умница, и недурен собой, когда-нибудь он еще перевернет этот мир вверх тормашками. За обедом я не спускал с него глаз и решил, что либо это мой племянник Орест, по-прежнему в бегах после убийства матери и ее козла-любовника, или же Одиссеев Телемак. Как в том, так и в другом случае радоваться было нечему; когда Протей рассказал мне, как Клитемнестра с Эгистом зарубили моего брата топором, в ту самую минуту, когда он ступил на родную микенскую землю, что вы думаете, Елена пролила по этому поводу хотя бы слезинку? “За что боролся, на то и напоролся, — сказала она, — нечего было путаться с этой сучкой Кассандрой”. Но когда мы заехали туда по дороге домой, и обнаружили, что и ее сестрица, и Эгист давно покоятся на кладбище, какой она подняла вой, подайте ей голову Ореста, причем немедленно! Помоги ему Зевс, если ему вдруг вздумается навестить своего дядю Менелая! С другой стороны, если мальчик Одиссеев и пошел в отца, мне придется крепко присматривать за свадебным серебром — да и за невестой».

«Только я успел разложить по порядку все эти незадачи, и вдруг, как назло, врывается мой старикашка придворный поэт, как всегда, в поисках подачки, и затягивает свой хит про гнев-богиня-воспой-Ахиллеса-Пелеева-сына, как раз то, чего мне в тот момент и не хватало; и прежде, чем я успел вытолкать его взашей, я уже ручьями лил слезы в чашу с вином и сожалел, что не умер наутро после первой брачной ночи. Следом ворвалась Гермиона, почти такая же хорошенькая, как ее мамаша, посмотреть, что это еще за чужестранцы; минута, и началось все то же: “Парис, позволь тебе представить Елену”,— но тут я собрался с духом, цыкнул на нее и выгнал вон. Но даже и тут меня осенило кошмарное предположение: а что, если у Париса был сын, о котором мы ничего не знали, который ускользнул из обложенной со всех сторон Трои, вроде как этот проныра Эней, вырос где-нибудь в укромном месте, а теперь приехал украсть мою дочь, как когда-то его папаша увел у меня жену! Еще один конь! Еще один Гектор! Еще один глоток вина».

«И стоило мне припасть к кубку, жадно, глоток за глотком, парень подмигнул, кивнул в сторону двери, сквозь которую я выставил Гермиону, и сказал: “Славное местечко, а, Несторид?” То есть, помимо всего прочего, Писистрат открылся и выбыл из игры. Что ж, самое лучшее — играть по прежним правилам. “Нет, ребята, никуда я вас не отпущу, — заявил я, — я не самый бедный грек в этом городе. Впрочем, Зевс судия, стоит ли то, что вы видели, того, что я на все это потратил. Восемь лет я слонялся по белу свету, брал что подвернется под руку и мечтал подохнуть. Все эти вещи, они с Кипра, из Финикии, Египта, Эфиопии, Сидонии, Эремби — даже из Ливии, где ягнята родятся с рогами”».

«“Так с рогами и родятся!”»

«Тут я исполнил свой обычный номер, стал рассказывать историю, где фигурировали все необходимые мне лица, и следил за реакцией, которое из имен вышибет из глаз таинственного гостя слезы. “Пока я пиратствовал на море, — вещал я, — сестра моей жены убила моего родного брата, на том основании, что сама десять лет кряду нарушала супружескую верность с Эгистом — он мне был кузен. Ее сынок Орест, да будут боги к нему благосклонны, прикончил их обоих; но стоит мне подумать об Агамемноне и обо всех прочих, кто сложил свою голову ради Елены, и я готов отдать две трети своего состояния только за то, чтоб они сейчас были живы”».

«Сквозь собственные слезы я принялся искать следы слез на глазах чужестранца, но только он и сказал: “Везет же Ахиллиду, ничего себе, оторвал он кусочек!”»

«“Но кого мне более прочих недостает, — продолжил я, — так это хитроумного Одиссея”».

«“Что такое?”»

«“Да-да, — не унимался я, — я говорю себе дальше, — Порой я задаюсь вопросом, что сталось с ним, и с доброй верной Пенелопой, и с маленьким Телемаком”».

«“Ты знаешь Телемака?” — спросил Телемак».

«“Когда-то видел, — ответил я. — Двадцать лет тому назад, ему тогда исполнился годик; я положил его в борозду перед плугом, чтобы отец решил — резать ему дальше или нет — и переодиссеил Одиссея. Более того, я решил, что если он вернется в Грецию живым, я подарю ему город, здесь, в Арголиде, чтобы он мог в нем править и оставить после смерти сыну. Мы с Одиссеем, да мы бы с ним таких тут дел наворотили! Жаль, что он так с тех пор и не объявился”».

«Мальчик должным образом замочил полу плаща, и я подумал: “Ну, Атрид, теперь держись, и повнимательней приглядывай вокруг”. И пока я раздумывал, что у него может быть на уме и как бы его от этого отвадить, вошла, как и двадцать лет назад, вся в служанках и вязальных спицах, Сама, и худшего момента она, естественно, придумать не смогла бы».

«“Что такое, Менелай, почему ты никогда не передашь мне, когда к нам вдруг заглянет наследный принц? Добрый день, Телемак”».

«О, боги, но как она была прекрасна! Принцы и принцики слетались в Спарту на умницу Гермиону как мошкара на клумбу с пеонами, но матушка ее была — распустившаяся роза, купина во цвету! Далеко за сорок, но ни одной морщинки, и стоило ей повести пару раз своими роскошными серыми глазами, и вы уже знали о любви и Трое больше, чем мог поведать мой придворный бард за целую ночь, гексаметр к гексаметру. Ее фигура — да ко всем чертям ее фигуру! Она подняла глаза, они глядели на нее во все глаза, я свои — закрыл, возникла обычная пауза; потом Телемак глотнул наконец воздуха и завопил: “Пи-ыи-систрат! Что ж это за страна, коль здесь жеребые кобылы ходят шибче молодых лошадок?”»

«Лицо Несторида цветом было словно пепел, словно жало копья; а вкус у меня во рту был еще приятнее обоих. Вот если бы и Телемак был настолько же сбит с толку! Но нет, он оглядел ее, как молодой Геракл дом Феспия, и сказал: “От Зевесова смеха не смог схорониться даже многоликий Одиссей. Как так вышло, что ты меня узнала?”»

«“Ты сын своего отца, — сказала Елена. — Как-то раз, ночью, в Трое, твой отец задал мне тот же самый вопрос. Он тогда переоделся нищим и, пользуясь вечерней мглой, проскользнул тихонько в город…”»

«“Зачем?” — заинтересовался Писистрат». «“Шпионить, шпионить”,— сказал Телемак».

«“Зачем же еще? — удивилась Елена. — Никто его не узнал, кроме меня; уж я-то его узнала бы в любом обличье, и тогда я сказала своим троянским друзьям: «Глядите, новый нищий в городе. Угадайте, кто это такой?» Но как я ни старалась, мне так и не удалось заставить Одиссея произнести: «Одиссей»”».

«“Простите великодушно, сударыня, — умоляющим тоном спросил Писистрат, который на войне лишился брата, — я никак не могу взять в толк, а для чего вы вообще старались привлечь к нему внимание, раз уж он находился на вражеской территории, да еще с таким опасным заданием?”»

«“Несторид, — сказал я, — ты сын своего отца”. Но Телемак оборвал его, спросив, как он собирается получить ответ на свои вопросы, если прерывает рассказчика для того, чтобы их задать. Елена подарила его взглядом, достойным полусотни гексаметров, и сказала: ‘‘Когда мы с ним остались наедине у меня в опочивальне, я помогла ему умыться, умаститься и переодеться и пообещала, что никому не скажу о том, что он Одиссей, пока он не вернется в свой лагерь. И он за это выдал мне военные тайны ахейцев, все до одной. Ближе к утру он зарезал во сне сколько-то там троянцев, а потом я показала ему, как проще и безопаснее всего выбраться из города. Новоиспеченные вдовы были, конечно, очень недовольны, но кому до них было дело? Я к тому времени уже была сыта Троей по горло и страшно жалела, что вообще уехала из дому. У меня здесь был такой славный дворец, и дочка, и Менелай: чего еще желать женщине?”»

«Секунду поразмыслив, Телемак воскликнул: “О, благородное сердце в благородной груди! Подумать только: в то время, как вся Греция тебя проклинала, ты тайком работала на нас!”»

«Открыв глаза, я увидел, как Писистрат, зеркальная копия Старца Нестора, протирает глаза. “Я все-таки не понимаю, — сказал он, — с какой стати жена принца Париса — прошу прощения, сэр; я имею в виду фактическое положение вещей, на тот момент, конечно, — станет мыть, умащивать маслом и переодевать приблудного нищего в собственной опочивальне, да еще посреди ночи. И еще я никак не пойму, почему бы вам не ускользнуть к лорду Менелаю вместе с Одиссеем, раз уж вам этого так хотелось”».

«У него, мерзавца, нашлось бы и еще о чем спросить, но у Елены потемнели глаза и, прежде чем я успел проглотить свое вино, Телемак уже ответил: “И как бы она в таком случае смогла помогать аргивянам? Она могла бы тогда вообще не выезжать из Спарты!” Что же касается его самого, сказал он Елене, то никакая новость, если, конечно, не считать вестей о том, что его отец жив, не смогла бы восхитить его сильнее, чем информация о том, что с самого начала целью ее бегства с Парисом — в чем он теперь безусловно уверен — являлся шпионаж в пользу Греции, из самого сердца Трои; без такового шпионажа нас бы неминуемо разбили. Елена пересчитала петли и сказала: “Ты преувеличиваешь мои заслуги”.— “Нет, клянусь Зевсом!” — возгласил Телемак. “Оставить свой дом и семью, и жить десять лет с другим мужчиной, исключительно во благо собственному дому и своей семье…”»

«“Девять лет с Парисом, — проворковала Елена, — год с Деифобом. Деифоб, конечно, как человек был куда достойнее Париса, но и вполовину не такой красивый”».

«Тем благороднее поступок!» — воскликнул Телемак.

«“Благороднее, чем ты думаешь, — сказал я и налил еще, себе и Писистрату. — Моя жена чересчур благородна, чтобы говорить о самых благородных своих деяниях. Начнем с того, что когда я наконец вытащил ее из Трои и мы отправились домой, она так стыдилась всего, что сделала во имя для нашей победы, что мне пришлось семь лет убеждать ее в одном: она меня достойна…”»

«“Целую подол вашего платья!” — умилился Телемак и, действительно, поцеловал».

«Пойдем дальше, — сказал я, — главная неожиданность состоит в том, что все эти подвиги на благо родины она совершила, ни разу не ступив ногой на троянскую землю».

«“Ну, перестань”,— укоризненно посмотрела на меня Елена».

«“Простите, сэр…” — тут же вскинулся Писистрат».

«“Вино у вас под рукой, — я повысил голос. — Пейте на здоровье, мальчики; а я расскажу вам историю”».

«“Эго не то, чего хочет принц Телемак”,—сказала Елена».

«Я знаю, чего хочет принц Телемак».

«“Он ждет новостей об отце, — сказала она. — Если уж тебе так необходимо рассказывать в сей поздний час истории, расскажи историю о Протее на фаросском пляже и что он сказал тебе об Одиссее”».

«“Пожалуйста”,— сказал Писистрат».

«“Не торопитесь”,—сказал я», — говорю я. — «“Это одна и та же история”».

«“Тогда рассказывай с начала до конца, — сказала Елена. — Вот только вашу покорную прошу уволить”».

«“Не уходи!” — вскричал Телемак».

«“У дамы свои представления о гордости, — сказала Елена, — Я наполню ваши чаши, джентльмены, пожелаю вам спокойной ночи и удалюсь. Во вторую…”»

«Кто потушил свет?» — спросил Писистрат.

«Постой!» — закричал Телемак.

«Попался!» — крикнул я, поймав его за полу плаща. После обмена любезностями мы уселись и стали пить в свое удовольствие, в полной темноте, а я тем временем рассказывал историю про Менелая и его жену в бескрайнем море: